Небольшой отель в Чирали, домики-номера среди апельсиновых деревьев, пустынный пляж, песнь муэдзина в мечети невдалеке, покой и умиротворение. Ей сказали, что вот-вот должны появиться черепахи, они приплывают к берегу и откладывают яйца, поэтому зона здесь заповедная, высотные отели строить запрещено. И действительно – через пару дней рано утром, когда она вышла искупаться, она их увидела. Деловитые, неуклюжие и настойчивые панцири в 20-30 см выглядели как десант, высадившийся на берег – много и все они, словно по единому приказу, забавно перебирая ластами-лапами торили дороги по крупнозернистому песку и копали себе ямки, пристраивались к кладке. Тут же появилось пару псов из местных бездомных бродяг. Они лаяли на морских пришельцев, пытались их перевернуть, но в основном просто скакали, тявкая и виляя хвостами.

Таня в первый же день присмотрела укромное местечко на берегу, где уже не было деревни и камни причудливо делили берег на бухты-купальни. Рано утром, когда все ещё спали, она приходила сюда искупаться нагишом. Потом следовал завтрак, прогулка, сон, снова море...

Первые два дня Таня не открывала ноутбук, не было ни желания, ни даже возможности – она погрузилась в настроение моря, неба, запахов цитрусовых, рваную турецкую речь, вкусы еды...

– Сходи в Олимпос, там интересно, там древний город, – сказала ей на плохом русском хозяйка отеля, показывая рукой вдоль берега.

Пройдя примерно километр, без усталости, в удовольствие, Таня попала в древний Рим и все время, что провела среди развалин Олимпоса, пребывала в состоянии детского изумления и восторга: то, что она видела в европейских достопримечательностях за стеклом, за оградой, тут лежало, стояло таким, каким его создали две тысячи лет назад и прошедшее после этого время. Мощёные булыжником улицы, стены домов, сохранившиеся местами до второго этажа, склепы кладбища, амфитеатр, где можно было усесться на каменные ступени и представить как вон там, на скене, перед зеркалом водной глади (так голоса актеров отражались от воды и долетали до самых дальних рядов театра) разыгрывали Еврипида, Софокла. Тут же она познакомилась с мужчиной, испанцем, Хуаном. Она его называла «дон Хуан», а он её «донной Татианой». Хуан – антрополог, профессор университета где-то во Франции, у него академические каникулы.

– Да, такое есть, представляешь, донна Татиана! Каждые десять лет ты можешь на год взять отпуск и привести себя и свои мозги в порядок, – объяснял он на своём испанском английском, когда они сидели за столиком в ресторане на берегу моря, погружающегося в закатные сумерки.

Что может больше радовать глаз, чем море на закате, что может больше радовать аппетит и миллионы маленьких рецепторов, чем хорошо приготовленная свежая рыба и вино из Бордо 2019 года, передающего им с каждым глотком свою свежесть и смелость.

– Олимпос, где мы с тобой познакомились, основали ликийцы, предположительно, в III веке до нашей эры. Потом пришли римляне, и тут наступил расцвет – Олимпос стал важным портом всего Ликийского союза. Он был священным, потому что в нем жили химеры. Завтра я тебе их обязательно покажу.

Таня смотрела на Хуана – статный, в возрасте мужского цветения, загоревший, с коротким ёжиком и весёлым лицом тореадора в очках, с несколько старомодной интеллигентной бородкой клинышком, аккуратными усиками с пробивающейся сединой. Что может быть лучше рассказа мужчины, когда тебе не нужно производить на него впечатление, потому что он тебя уже придумал для себя и он хочет, жаждет завладеть своей собственной химерой, а его руки и глаза говорят совсем не то, что говорят его слова. Таня это не просто чувствовала – она видела, знала это и была этому рада.

Дон Хуан бережно и искусно подвел к близости, не торопил, но и не отпускал нити игры соблазнения незнакомки. Он как заправский тореро с быком играл со своей жертвой, предлагая и добровольно вынуждая ей делать шаг за шагом в западню его желания. Игра заключалась в том, что оба знали, что это игра, знали её правила, и каждый новый ход в ней был предопределен, и каждый обладал свободой с тем, чтобы в любой момент остановиться и выйти из игры, но ни один из них не останавливался, а все шел дальше и дальше, воспаляя азарт и желание другого «а что дальше? каков следующий шаг»? И шаги следовали один за другим...

Сперва легкий танец. Откуда в ресторане на берегу, на веранде оказались танцпол и Libertango Пьяццоллы, которое и без Хуана и запаха моря сводило Таню с ума? И его ладонь, сжимающая её ладонь, тепло и сила его руки на её теле, прижимающая его к своему, горячему, сильному, уверенному. И его испанский шёпот, который не нужно переводить. И прогулка по набережной – её рука в его руке. И первые поцелуи на пляже, в тени и под звуки прибоя, когда лунная дорожка тянулась до самого горизонта, и первые прямые прикосновения к её телу, которое говорит «да» и допускает туда, где начинается интимность.

Потом была ночь и хороший, забытый секс. «Боже, как давно это было»!

Он подошел к ней, встал за спиной, положил руки на плечи. Висящая высоко над горизонтом полным диском луна смотрела на них, а они смотрели на неё. Их лунные взгляды переплелись, как нити, плетущие узор. А теперь и их тела соединились в одно целое. Его пальцы переплелись с её пальцами, и он, не отпуская её руки, обнял, прижал к себе... Она слышала его дыхание, чувствовала как поднимается и опускается его грудь, как стучит его сердце, принимала его тепло, и его напряженную, упиравшуюся в неё плоть, и его руки, которые теперь легли на её груди.

Он несколько раз сжал её большие груди, которые ладно лежали в его цепких и жаждущих ладонях. Он сжал их несколько раз. Она вскрикнула:

– Мне больно, Хуан.

Но он, кажется, не обратил внимания на её слова и сжал её соски, отчего она только вскрикнула, но ничего не сказала.

Он целовал её шею, прикусывал мочки ушей и сжимал соски, с ними все груди. Он слышал – она перестала роптать, а дыхание её сбивалось, вздохи стали короткими, всё более коротким, стали раздаваться тихие стоны на каждом выдохе. Резким движением он наклонил Таню к подоконнику, к тому, на который проливала свой яркий свет луна и рукой прижал её шею к холодному мрамору. Хуан представил, как распластались, расплющились её груди на подоконнике и от этой мысли его член набрал свою полную твердость.

– Расставь ноги, – тихо и властно сказал он.

Она повиновалась.

– Возьми член в руку, и сама введи в себя, – приказал он.

– Нет, я не могу, Хуан.

Он отвесил ей по ягодице резкий и звонкий удар. Таня ойкнула и неожиданно попыталась вырваться из его рук, но Хуан держал крепко.

– Ещё раз повторять не буду.

Прозвенел ещё один удар, и она покорилась. Он взял её руку. Как несколько минут назад их руки переплетались в нежности, так теперь он вёл её руку к члену, с тем, чтобы она сама его ввела в себя, чтобы горячее, толстое и длинное вошло во влажное, тесное и глубокое.