Балерина

Глава 4. С широко закрытыми глазами

Прошло три месяца. Три месяца пятниц и суббот, ночных смен, приватных танцев, минета за десять тысяч, спермы на лице и денег в сумке. Я привыкла. Ко всему.

Балетный образ — пачка, корсаж, балетки — надоел не только мне. Через пару недель после моего первого выхода Аркадий вызвал меня в кабинет. Не раздеваться — поговорить. Сидел за столом, крутил в руках ручку, смотрел устало.

— Галя, кончай с этим балетом, — сказал он. — Мужикам уже надоел этот образ. Танцуй как все. Им нужно мясо.

Я не спорила. Им виднее. Да и пачку стирать не хотелось — она сохла сутки, фатин терял форму, кололся, а после стирки его приходилось заново распушать руками, чтобы он не сбивался в комки. Корсаж вечно сползал с плеч, балетки натирали мозоли до крови. Я кивнула и пошла переодеваться.

Теперь мой выход выглядел так: на мне — белые ажурные чулки до середины бедра, белые кружевные трусики, такой же белый кружевной бюстгальтер с глубоким вырезом и короткий белый пеньюар из прозрачного шёлка. Шпильки — белые, с тонкими кожаными ремешками. Выхожу под медленную музыку, пеньюар развевается, чулки блестят. Начинаю танцевать — плавно, текуче, как учили в балетной школе, но без арабесков и пируэтов. Только бёдра, только руки, только взгляд в зал.

Снимаю пеньюар — медленно, под музыку, перекидываю через плечо. Остаюсь в бюстгальтере, трусиках и чулках. Кружусь, наклоняюсь, провожу руками по груди, по животу, по бёдрам. Зал смотрит, не дышит. Потом расстёгиваю бюстгальтер — одним движением, лямки падают с плеч. Придерживаю чашечки руками, играю с залом — то открою, то закрою. Потом убираю руки. Бюстгальтер падает на пол. Моя грудь открыта. Я провожу по ней пальцами — соски уже стали твёрдыми. Сжимаю, отпускаю.

Потом снимаю трусики — круговыми движениями бёдер, медленно, чтобы каждый мужик запомнил. Остаюсь в одних чулках и шпильках. Голая. Танцую дальше — шпагаты, прогибы, вращения. Моё тело знает, что делает.

Мужикам нравится. Я вижу по их глазам, по тому, как они бросают деньги на сцену. Им не нужна балерина. Им нужна я — голая, мокрая, дрожащая от напряжения. Им нужна та, кто не стесняется, кто улыбается, даже когда внутри пусто.

Я не спорила. Я танцевала как все. Но лучше. Потому что я была балериной. И это никто не мог отнять. Даже когда я снимала трусы под попсу.

Меня развозили на чёрной Тойоте по четырём клубам: «Алмаз», «Бриллиант», «Сапфир», «Рубин». В каждом — один выход на сцене. А после, если клиент звал на приват, я шла. Иногда заказывали два привата подряд. Денис, водитель, знал маршрут. Я спала на заднем сиденье между клубами, прямо в пеньюаре, не переодеваясь. Кофе, сигареты, энергетики — мой рацион. Тело держалось на адреналине и деньгах.

По правилам клуба секс был запрещён, но на оральные услуги смотрели сквозь пальцы. Неофициальная ставка за минет была десять тысяч. Клиенты предлагали — не часто, но бывало. Я не ломалась: десятка лишней не бывает. Правда, большинство всё равно экономили и просто дрочили, глядя на меня. А когда кто-то решался на минет — я даже радовалась. Вкус уже не вызывал отвращения — он стал обыденным, как утренний кофе, который пьёшь машинально, не думая.

Огорчали только те, кто заказывал приват, дрочил, кончал в салфетку и даже не намекал на дополнительные услуги. Сидят, смотрят — и ни копейки сверху. В основном такое и было.

Администраторов я тоже не забывала. Раз в неделю Аркадий или Роман вызывали меня в свой кабинет «поговорить». Разговор был коротким: я вставала на колени, они расстёгивали ширинку. Иногда вдвоём, иногда по одному. Я делала это без эмоций, как работу. Потом они кивали, и я шла танцевать дальше.

Учёба в балетной академии шла своим чередом. Утром — классика у Марьи Ивановны, потом дуэльный танец, потом музыкальная грамота. Я стояла у станка, делала батманы, прыжки, но мысли были в другом месте. Тело работало на автомате, как часы.

Вечерние факультативы с Алексеем Петровичем продолжались. Всё те же мы трое: я, Света, Марина. Сначала — растяжка. Потом он закрывал дверь, и начиналось то, для чего мы оставались. Я смотрела в зеркало на свои голые бёдра, на его руки, на член, скользящий в Свете. Мы уже не стеснялись друг друга. Света любила, когда он брал её сзади. Марина предпочитала медленно, почти не выходя. Он входил в меня везде — и спереди, и сзади, и в рот. Всё шло в дело.

Я танцевала у станка, потом у него на члене. Какая разница, на чём растягиваться? Паркет или его грудь, музыка или его стоны — всё слилось в одно. Моё тело не делало различий. Оно просто работало, как и в клубе, как и в школе.

После уроков мы расходились молча. Никто не обсуждал, не жаловался, не смеялся. Света иногда бросала странную улыбку — могла означать всё что угодно. Марина просто исчезала. У каждой была своя жизнь, свой способ не сходить с ума. Я ни с кем не делилась. Даже с Надей — лучшей подругой. Ей я говорила, что устаю на репетициях. Она кивала. И верила.

Алексей Петрович ничего не спрашивал. Поправлял осанку, касался бёдер, входил, кончал. Для него мы были ученицами. Для меня он был частью расписания, как станок или шест.

Всё смешалось. Балет и стриптиз, пуанты и шпильки, сперма на лице и канифоль на пальцах. Я перестала разделять. Жила одним днём. Деньги, танцы, секс, учёба. Всё подряд. И мне казалось, что это нормально.

Я зарабатывала хорошо. Сняла квартиру — не убитую хрущёвку на окраине, а современную студию в центре. Рядом с метро, до школы десять минут, до клуба пятнадцать на такси. Ванна с гидромассажем, большая кровать, панорамные окна. Я смотрела на ночную Москву и думала: «Неплохо для девушки, которая три месяца назад боялась снять трусы на сцене».

Маме отправляла деньги каждый месяц. Говорила, что дают стипендию и подрабатываю официанткой. Она верила. Отец поправился, вышел на лёгкую работу. Я обрадовалась. Но продолжала помогать — отправляла деньги по-прежнему, не уменьшая сумму. Мне нравилось, что я могу их поддержать.

Надя иногда заходила в гости. Мы пили чай, болтали о школе. Она не спрашивала про клуб, я не рассказывала. Однажды она спросила: «Ты не жалеешь?» Я ответила: «О чём?» Она не уточнила. Я тоже.

Жизнь шла. Я танцевала на сцене, училась у станка, сосала за деньги в приват комнатах. Иногда мне казалось, что это сон — слишком яркий, слишком грязный, слишком настоящий. Но утром я просыпалась в своей светлой студии на двадцать четвёртом этаже, смотрела в белый потолок, слушала, как за окном шумит Москва, и понимала: нет, не сон. Это реальность. Моя реальность.

Я не жаловалась. Не прокручивала в голове варианты «а что, если бы». Я просто вставала, шла в душ, пила кофе и ехала в академию. Или в клуб. Или в магазин за новыми чулками. Всё смешалось в одну длинную, бесконечную ленту дней, где балетки соседствовали со шпильками, а вкус спермы уже не казался страннее утреннего кофе.

И я принимала это. Без стыда, без сожалений. Только тело, только танец, только деньги. И где-то глубоко, в самом дальнем углу, который я редко открывала, сидела маленькая девочка в розовых балетках. Она смотрела на меня серьёзными глазами и молчала. Она просто ждала...

***

После очередного танца в «Алмазе» меня позвал Аркадий. Я зашла в его кабинет, ещё не успев накинуть пеньюар — так и стояла перед ним в белых кружевных трусиках, белом кружевном бюстгальтере, белых ажурных чулках до середины бедра и белых шпильках.

Аркадий сидел за столом, крутил в руках ручку, смотрел устало. На столе — беспорядок: бумаги, пепельница, чашка с остывшим кофе. Пахло табаком и его одеколоном.

— Садись, Галя, — сказал он.

Я села на стул напротив, положила ногу на ногу. Чулки блестели в свете настольной лампы. Он посмотрел на мои бёдра, потом в глаза.

— Есть интересное предложение, — начал он. — Раз в месяц. Элитный свингер-клуб. Ты и ещё две девочки из наших. Там не только танцы. Нужно будет и интимные услуги.

Я дёрнулась.

— Я не проститутка, — сказала я. Голос прозвучал резче, чем я хотела.

— Не кипятись, — он поднял ладонь. — Триста тысяч. Люди приличные. Не быдло какое-нибудь. Без сюрпризов — никто не обидит, не ударит, не сделает больно. Просто игра. Спектакль для богатых.

Триста тысяч. Я быстро прикинула. Аренда, мама, жизнь — остаётся почти двести. За одну ночь. За несколько часов. Я зарабатывала столько в клубе за месяц, если повезёт. А тут — одна ночь.

Я помолчала, чувствуя, как внутри всё сжимается. «Триста тысяч» крутилось в голове, перекрывая страх. Потом сказала:

— Ладно. Когда?

— В следующую субботу. Я вышлю адрес, встретят. — Он сделал паузу, поиграл ручкой, отложил её в сторону. — Но раз ты уже здесь...

Он откинулся на спинку кресла, расстегнул ширинку. Достал член — ещё мягкий, лежал на бедре, обвисший, безжизненный, как усталая змея. Я смотрела на него без удивления, без брезгливости, без страха. Всё уже было. И не раз. И не с ним одним. И не в этом кабинете.

Аркадий ждал. Не торопил. Знал, что я не уйду.

Я вынула изо рта жевачку — мятную, пластинку, которую жевала, чтобы перебить запах табака во рту. Прилепила её к краю стола, подальше от бумаг, чтобы не прилипла к пальцам. Встала на колени перед ним. Ковёр был жёстким, синтетическим, но я привыкла к любым полам.

Он не сказал ни слова. Просто положил руку мне на затылок. Не давил, просто держал. Я наклонилась. Взяла его член в рот. Он был тёплым, чуть солоноватым на вкус, пахло от него мылом и чем-то сладким. Я обвела языком головку, втянула, потом взяла глубже. Член начал твердеть у меня во рту, наливаться, подниматься. Я чувствовала, как он растёт, как пульсируют вены под языком.

Я сосала, водила языком по стволу, сжимала губы, создавая вакуум. Слюна потекла по подбородку, смешиваясь с прозрачными каплями, которые уже выступили на головке. Он держал руку на моём затылке — не давил, просто лежала, тёплая, тяжёлая, иногда пальцы чуть сжимались, когда я делала особенно глубоко.

Я смотрела на него снизу вверх — его глаза были закрыты, голова откинута на спинку кресла, рот приоткрыт. Он застонал — тихо, привычно, без эмоций. Как на тренировке. Как на работе. Член стал твёрдым, влажным от моей слюны, головка набухла, потемнела, стала влажной и горячей.

Я ускорилась, взяла почти до горла — расслабила глотку, как учил Алексей Петрович, и чувствовала, как головка скользит дальше, в горло. Дышала через нос, сглатывала слюну, не останавливалась.

Он кончил — горячо, густо, без предупреждения. Сперма ударила в нёбо, потом на язык, потом в горло. Я сглотнула, не вынимая, чувствуя, как новая порция заполняет рот, как она растекается по языку, затекает под язык, смешивается со слюной. Сглотнула снова. И ещё. Продолжала сосать, водить языком по головке, пока член не затих, не стал мягче, пока последние капли не вышли — уже не толчком, а тонкой струйкой.

Потом я облизала головку — медленно, тщательно, собирая остатки, — и выпустила член изо рта. Вытерла губы тыльной стороной ладони, сглотнула последний раз. Во рту был вкус спермы — горьковатый, солёный, с металлическим оттенком. Я не морщилась.

Поднялась с колен. Ноги затекли, колени покраснели от жёсткого ковра. Взяла со стола жвачку, сунула обратно в рот. Мятный вкус перебил его сперму. Я жевала, глядя на него сверху вниз.

— Вкусная жвачка, — сказал он, усмехнувшись, и застегнул ширинку.

Я не ответила.

— В субботу жди адрес, — сказал Аркадий. — Пришлю смс. Форма одежды — как на выход. Остальное на месте дадут.

Я кивнула и вышла из кабинета. В коридоре уже ждал Дима, опёршись о стену, листал телефон.

— Следующий клуб? — спросил он, даже не глядя на меня.

— Да, — сказала я. — Поехали.

Мы вышли на улицу. Ночная Москва горела огнями. Я села на заднее сиденье Тойоты, откинулась на подголовник. Во рту был мятный вкус. Триста тысяч. Одна ночь. Я закрыла глаза и улыбнулась — сама не знаю, чему.

***

Я приехала по адресу к десяти вечера, как было назначено. Здание оказалось старым промышленным — кирпич, высокие окна, кованые ворота. Промзона, неприметное, каких много на окраинах. Никакой вывески. Только номер на смс.

У двери два охранника. В чёрных костюмах, без эмоций. Я назвала номер, который пришёл по смс. Один из них перепроверил по планшету, потом попросил паспорт. Я отдала. Он полистал, сравнил с фото, вернул.

— Проходите, — сказал и кивнул на дверь.

Второй охранник молча пошёл вперёд, показывая дорогу. Мы поднялись по широкой лестнице с коваными перилами, прошли по коридору с высокими потолками. Пахло старым деревом, воском и чем-то сладким — может быть, духами, может быть, дорогими свечами.

Перед входом в комнату охранник жестом попросил остановиться. Я замерла. Он достал портативный сканер, молча провёл им по моему телу — спереди, с боков, по ногам. Потом попросил телефон. Я отдала. Он положил его в небольшую ячейку у двери, закрыл на ключ.

— Оружие, диктофоны, съёмка запрещены, — сказал он без выражения. — Телефон получите при выходе.

Я кивнула. Он открыл дверь и пропустил меня внутрь.

Комната оказалась большой, с мягким светом и зеркалами во всю стену. Вдоль стен — кожаные диваны, вешалки с халатами, столики с косметикой. Пахло пудрой и лаком для волос.

На диванах сидели девушки. Много. Я насчитала около десяти. Все в обычной одежде — кто в платьях, кто в джинсах, кто в юбках. Но сразу бросалась в глаза их красота. Дорогая, ухоженная, как с обложки глянца. Никаких телефонов — все сданы на входе, как и у меня. Кто-то красил губы, кто-то просто смотрел в стену, кто-то тихо переговаривался.

Я узнала двоих — из нашего клуба.

Жанна сидела в углу дивана, поджав ноги. Маленькая, почти крошечная — на голову ниже меня. Светлые кудрявые волосы до плеч, голубые глаза, кукольное личико. Одета в короткое белое платье, которое подчёркивало её хрупкость. Я помнила её по сменам — она танцевала недавно, стеснялась, но мужикам нравилась именно эта её невинность.

Рядом с ней сидела Анжела. Высокая, стройная, с длинными ногами. Тёмные волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбились пряди. Лицо с острыми скулами, карие глаза с хитринкой. На ней были чёрные брюки и простая белая блузка, но даже в этом она выглядела как модель. В клубе она работала давно, и я её уважала — она не суетилась, не боялась, просто делала своё дело.

Остальные девушки были разными — высокие и низкие, худые и пышные, блондинки, брюнетки, рыжие. Все красивые. Все напряжённые, но старались не подавать виду. Воздух был предвкушающим.

Я села на диван рядом с Жанной и Анжелой.

— Ты тоже? — спросила Жанна тихо.

— Ага, — ответила я. — В первый раз.

— Я тоже, — она сжала руки на коленях.

— Не бойся, — сказала Анжела, выпуская дым в потолок. — Я уже несколько раз здесь. Это не совсем бордель. Изящный клуб для богатых. Всё изысканно, словно спектакль. Тут не просто трах, а представление. Никакого насилия, больше игры и красоты.

Она откинулась на спинку дивана, поправила выбившуюся прядь.

— Здесь всё продумано: свет, музыка, костюмы. Комнаты оформлены как сцены из фильмов — одна в стиле «Великий Гэтсби», другая — восточный дворец, третья — готический замок. Гости приходят не просто потрахаться, они хотят зрелища. Хотят чувствовать себя актёрами.

— А как с защитой? — спросила я тихо.

— Секс только в презервативах, — ответила Анжела. — Оральный — без. Такие правила.

Жанна слушала, раскрыв рот.

— А что мы делаем? — спросила она.

— Играем в их спектакле, — Анжела усмехнулась, выпуская дым в потолок. — В основном групповуха. Кто-то участвует, кто-то приходит только смотреть. Но поработать нам придётся, это уж точно. Сами знаете, за какие деньги.

Она сделала паузу, поиграла бровями.

— Спектакли там разные. Готическая комната — маски, свечи, цепи понарошку. Восточная — подушки, кальяны, полумрак. В каждой — свой сценарий, свои роли. Гости выбирают, кто в какую игру хочет сыграть. И мы в этих играх — не просто декорации. Мы — актрисы.

Анжела затянулась, выпустила дым в сторону.

— Так что расслабьтесь и получайте наслаждение. Я всегда тут наслаждаюсь, а зная, какую сумму я получу, ещё больше кайфую.

Я слушала и чувствовала, как внутри сжимается. Всё было именно так, как она сказала. Мы здесь не по своей воле, а за деньги. И отказаться уже нельзя.

Открылась дверь, и в комнату вошла высокая женщина. На ней была белая греческая туника с балахоном, струящаяся при каждом движении, белая маска, закрывавшая глаза, и на голове — золотая корона. За ней стоял охранник с охапкой картонных коробок.

— Зовите меня Королевой бала, — сказала она спокойно, но властно. — Я администратор и руководитель процессом.

Она кивнула охраннику, и он положил коробки на столик.

— На коробке написан ваш номер, который вы получили по смс. Там подобран наряд специально для вас. Он одинаковый для всех, но подобран по размеру.

Я нашла свою коробку с номером, открыла. Внутри лежали белые босоножки на высоком каблуке с тонкими ремешками, белая туника до пола — совсем прозрачная, как паутинка, — анальный конус и тюбик с гелем. Больше ничего.

— Примите душ, — продолжала Королева. — Хорошо промойте все свои дырочки. Анальный конус и гель — советую подготовить ваши попки. Потом ждите, когда я вас позову.

Она развернулась и вышла. Охранник вышел следом, притворив дверь.

Мы переглянулись. Девушки начали раздеваться, снимать свою обычную одежду, вешать на плечики. Я последовала их примеру. Через пять минут все были голые.

Я увидела — нагота у всех была красивой. Не пошлой, не дешёвой, а настоящей, живой. У каждой — своё тело, свои изгибы, своя история.

Одна, высокая брюнетка с длинными ногами и маленькой грудью, стояла у зеркала, поправляя волосы. Другая, с пышными бёдрами и тёмной кожей, наносила лосьон на плечи. Рыжая с веснушками на спине уже зашла под воду. У всех была разная красота — не глянцевая, а живая. И это почему-то успокаивало. Я не была самой красивой, не самой худой, не самой молодой. Но я была среди своих.

Душевая оказалась огромной, с дюжиной рожков, торчащих из стен и потолка. Вода лилась тёплая, пар поднимался. Мы зашли все вместе — десять голых девушек под струями воды. Я взяла гель для душа, намылила себя. Рядом мылась Жанна, её кукольное тело дрожало под водой. Анжела стояла чуть поодаль, намыливая свои длинные ноги.

Гель пах яблоком, пена скользила по коже. Я смотрела на себя в зеркало — мокрую, с распущенными волосами, с каплями воды на груди. И подумала: мы все здесь одинаковые. Голые, без одежды, без масок. Только тела. И каждое — красивое по-своему.

Выйдя из душа, мы вытерлись большими белыми полотенцами. Анжела взяла свой конус — силиконовый, гладкий, конической формы — и тюбик с гелем. Жанна и я подошли ближе.

Я рассмотрела конус в её руках. Белый силикон, на ощупь как гладкий холодный шёлк. В основании конуса была пробка, стилизованная под хрусталь или крупный бриллиант — гранёная, прозрачная, она тускло блестела в свете ламп, переливаясь голубоватыми и розовыми искрами. Выглядело дорого, почти ювелирно, но предназначение этой красоты заставляло меня сжиматься внутри.

— Сначала гель на конус, — объясняла Анжела, выдавливая прозрачную смазку. — Потом аккуратно, не торопясь, вводите. Если напряжётесь — будет неприятно. Расслабьтесь, выдохните.

Она присела на корточки, раздвинула ягодицы и медленно ввела конус себе в анус. Гранёная пробка осталась снаружи, сверкнув под светом, как драгоценность. Жанна смотрела, раскрыв рот.

— Вот так. Подержите немного, чтобы привыкнуть. Конусы не вынимаем — они теперь как часть наряда. Так что привыкайте сразу.

Я повторила за ней. Взяла свой конус — такой же белый, с ледяной пробкой-диамантом на конце. Гель был холодным, но конус вошёл легко. Гранёная пробка коснулась кожи, и я на секунду представила, как это выглядит со стороны: прозрачный камень, торчащий между ягодиц, как нелепый драгоценный хвост. Я постояла, чувствуя лёгкое распирание, и поняла, что это ощущение останется со мной надолго. Жанна справилась тоже, только пискнула, но конус оставила внутри. Её пробка-диамант блеснула, когда она выпрямилась.

— Ну вот, — сказала Анжела, выпрямляясь и поправляя волосы. — И ничего страшного. Теперь одеваемся, что ли.

Она выпрямилась, конус остался на месте, и начала натягивать на себя прозрачную тунику. Белая ткань, тонкая как паутинка, скользнула по плечам, спустилась до пола, почти не скрывая ничего. Сквозь неё просвечивала грудь, бёдра, даже тёмный треугольник внизу живота. Я последовала её примеру. Туника ложилась на тело почти невесомо, щекотала кожу, а внутри, между ног, конус напоминал о себе при каждом движении. Босоножки с ремешками застегнула на ногах — шпилька, как я любила, ремешки оплетали лодыжки.

Я посмотрела на себя в зеркало. Прозрачная туника до пола, белые босоножки на каблуках. И больше ничего. Грудь и всё остальное были видны сквозь тонкую ткань, а внутри — конус, который слегка давил, напоминал о том, что я уже не просто девушка, а часть этого представления. Жанна стояла рядом, её кукольное тело угадывалось под паутинкой. Анжела поправляла босоножки.

— Главное — не сутулиться, — сказала Анжела. — И улыбаться. Даже если внутри трясёт. Конус привыкнете через пару минут.

Она подошла к Жанне, поправила ей тунику на плече, подтянула ремешки босоножек. Жанна всё ещё сжимала губы, но уже не дрожала.

Потом началась суета. Кто-то включил фены — тёплый воздух загудел, разгоняя пар. Девушки выстроились у зеркал, сушили волосы, расчёсывали, наносили лак. Запахло аэрозолем, лаком для волос, ещё чем-то сладким — муссом или пенкой.

Я взяла расчёску, провела по своим мокрым волосам. Они были длинными, тёмно-русыми, с чуть вьющимися концами. Жанна стояла рядом, пыталась уложить свои кудри в аккуратные локоны. У неё получалось не очень, но она старалась.

Анжела уже закончила — её короткая стрижка почти не требовала укладки, она просто взбила волосы пальцами и брызнула лаком. Потом повернулась к нам.

Я глянула в зеркало. Волосы блестели, пахли яблочным шампунем и лаком. Прозрачная туника струилась вокруг тела. Я улыбнулась своему отражению. Получилось почти естественно — не как на сцене, а как на свидании. Но это свидание будет странным.

— Готовы? — спросила Королева, появляясь в дверях. Её белая туника и белая маска сияли в полумраке.

Мы кивнули. Жанна взяла меня за руку.

— Держись меня, — сказала я.

Она сжала пальцы.

— Держусь.

Королева повернулась и вышла. Мы двинулись за ней. Каблуки босоножек стучали по кафелю, прозрачные туники шелестели при каждом шаге, и конус внутри напоминал о себе — мягко, но настойчиво. Я старалась не думать о нём, но тело чувствовало.

Мы поднялись по лестнице на второй этаж. В коридоре было полутемно, горели только настенные бра. Пахло дорогим деревом и чем-то сладким — может быть, благовониями.

Большая двойная дверь из тёмного дерева открылась перед нами. Мы вошли.

***

Зал оказался огромным, уходящим вверх, в полумрак. Вокруг, одна за другой, уходили в темноту большие арки — вели в другие залы, поменьше, но такие же высокие, такие же древние на вид. Вдоль стен горели факелы: живое пламя колебалось, бросало тени, заставляло стены дрожать. Только присмотревшись, я заметила — пламя было ненастоящим. Лампочки, искусно спрятанные в чашах, давали ровный, чуть пульсирующий свет, имитирующий огонь. Повсюду — свечи, десятки, сотни свечей: в высоких подсвечниках, в канделябрах, просто на полу в тяжёлых стеклянных вазах. Тоже не настоящие — я подошла ближе и увидела маленькие лампочки внутри восковых корпусов, подрагивающие, создающие иллюзию живого пламени. Но воздух от этого не становился холоднее — он был тёплым, пахло воском, старым камнем и чем-то сладким, ладаном или дорогими духами. Хозяева явно постарались создать полную иллюзию античности.

Королева шла впереди, её белая туника струилась за ней, как дым, а золотая корона на голове блестела в свете свечей. Белая маска на глазах делала её лицо античной маской — безликой, прекрасной, чужой. Она остановилась в центре зала, обвела нас взглядом и начала расставлять.

— Ты — сюда. Ты — на этот. Ты — вон на тот.

Она указывала на постаменты — круглые, как отрезки античных колонн, тёмного мрамора, чуть ниже метра высотой. Некоторые постаменты были заняты, другие пустовали — Королева расставляла нас по свободным.

На занятых уже стояли мужчины. Я насчитала полдюжины. Молодые, в самом соку — стройные, с гладкой кожей, с рельефной мускулатурой, которая перекатывалась под кожей, когда они меняли позу. На них были такие же прозрачные белые туники, как у нас, до пола, но под ними угадывались тела — плоские животы с кубиками, узкие бёдра, тёмные треугольники внизу. Конусов у них не было — я заметила это сразу. Их туники просто струились по телам, ничего не скрывая.

Один из танцоров выделялся даже на фоне остальных — чернокожий, огромный, с мощными плечами и широкой грудью. Под прозрачной туникой просвечивался внушительный член, даже в спокойном состоянии заметный. Я на секунду задержала на нём взгляд.

Тоже танцоры, поняла я. Но им не вставляют конусы — среди гостей есть женщины, и эти парни явно для них.

Королева подвела меня к свободному постаменту. Я взобралась на него — мрамор был холодным, гладким. Она посмотрела на меня снизу, чуть склонила голову, оценивая позу.

— Выше голову, — сказала она. — Плечи расправь. Тунику поправь, чтобы складки легли ровно.

Я послушалась. Приподняла подбородок, расправила плечи, одёрнула край прозрачной ткани.

— Хорошо, — сказала Королева. — Ты статуя. Ты искусство.

Я кивнула.

Недалеко от меня я увидела Жанну. Она стояла на своём постаменте, опустив глаза в пол, и я заметила, как дрожат её пальцы, сжимающие край туники. Стриптизёрша, а смущалась — как в первый раз. Или дело было не в наготе, а в том, что нас разглядывали.

Публики — почти сотня. Мужчины и женщины — это было сразу видно по фигурам, даже под плотными белыми туниками. У всех на глазах — белые маски, на головах — капюшоны, наброшенные глубоко, почти скрывающие лица. Они двигались между постаментами, останавливались, рассматривали, перешёптывались. Белые фигуры в полумраке казались призраками. Я не видела их лиц — только рты, иногда улыбающиеся, иногда поджатые. Анонимность делала их взгляды необычными. Странное чувство — когда тебя рассматривают, а ты не видишь, кто именно.

Между ними сновали официантки — тоже в масках, но без капюшонов, в очень коротких плотных белых туниках, едва прикрывающих ягодицы. Они разносили подносы с бокалами и маленькими тарелками, бесшумно скользили между постаментами, иногда останавливались, чтобы гость взял напиток. Их лица скрывали маски, но ноги были открыты — стройные, в босоножках на низком каблуке, чтобы легче двигаться.

В центре зала стояло белое пианино. За ним сидел пианист, тоже в маске, но единственный здесь в белом концертном костюме — строгом, с блестящими лацканами. Пальцы легко скользили по клавишам, и музыка лилась тихая, мелодичная, почти невесомая — что-то из классики, но в лёгкой джазовой обработке. Она не заглушала шепот гостей, а лишь обволакивала его, делая происходящее похожим на сон.

Обстановка вдруг напомнила мне один из любимых фильмов — «С широко закрытыми глазами» с Томом Крузом и Николь Кидман. Там тоже были маски, полумрак, богатые люди в странных костюмах, ритуалы, от которых становилось жутко и любопытно одновременно. Только тогда я смотрела на это со стороны, а теперь стояла в центре такого же действа — голая, с конусом внутри.

Я простояла около получаса. Ноги затекли, босоножки на высоких каблуках впивались в ступни, но я старалась не шевелиться — статуя же. Только когда ко мне подошли двое мужчин в белых туниках и молча протянули руки, помогая слезть, я выдохнула с облегчением.

Они взяли меня за руки — бережно, почти невесомо — и повели через центральный зал. Мы двинулись между постаментами. Половина из них уже опустела — девушки исчезли, и только тёмный мрамор напоминал о том, что ещё недавно они стояли здесь, как живые статуи. Остальные замерли в тех же позах, провожая нас взглядами. Мы прошли мимо мерцающих свечей и факелов с их ненастоящим, но таким убедительным огнём, бросавшим тени на высокие стены. В конце зала, под одной из арок, я увидела проход в боковые помещения и невольно замедлила шаг, вглядываясь в открытые дверные проёмы. Оттуда доносились приглушённые звуки — стоны, шепот, ритмичные шлепки, смех.

В одном из залов, освещённом мягким красноватым светом, я увидела трёх танцовщиц из нашей команды. Тех самых, с кем мы вместе мылись в душе и вставляли конусы, чьи голые тела я мельком видела в раздевалке. Теперь они стояли на коленях на полу вокруг круглой тумбы, затянутой тёмной тканью. Все три были совсем голые — туники сняты, лица открыты, никаких масок, никакой защиты, только тела, которые знали, что делать.

Я узнала высокую брюнетку с длинными ногами и маленькой грудью — она сидела с прямой спиной, сосредоточенно облизывала головку члена, водила языком по кругу, словно вылизывала мороженое. Девушку с пышными бёдрами и тёмной кожей — та, подавшись вперёд, массировала языком ствол, проводила от основания до головки, сжимала губы, создавая вакуум, и мужчина под ней вздрагивал каждый раз, когда она отпускала. И рыжую с веснушками на спине — она склонилась ниже всех, ласкала яички мужчины, осторожно перекатывая их во рту, иногда замирая с закрытыми глазами, будто прислушивалась к себе.

На тумбе, на мягкой поверхности, лежал мужчина — на спине, раскинув руки в стороны, как распятый на невидимом кресте. Его белая туника была распахнута, маска закрывала глаза, балахон съехал, обнажая бледную грудь с редкими седыми волосками. Из-под маски виднелись седые волосы — густые, аккуратно зачёсанные назад, явно ухоженные. Пальцы его рук, раскинутых в стороны, двигались — перебирали край простыни, сжимали ткань, разжимали, снова сжимали. Он не торопил девушек, не командовал, не направлял. Просто лежал и принимал.

Три девушки склонились к его члену, и их головы почти соприкасались, образуя живой цветок с тремя лепестками. Член был полустоячим, но они работали с ним умело, без суеты — облизывали, вбирали в рот, массировали языками, дышали на него. Одна взяла головку в рот и сосала, ритмично втягивая щёки, её голова двигалась вверх-вниз, как маятник. Вторая водила языком по стволу, собирая прозрачные капли предэякулята, каждые несколько секунд поднимая глаза на лицо мужчины. Третья ласкала яички, осторожно перекатывая их во рту, втягивая и выпуская, касаясь языком тонкой кожи.

Они делали это не спеша, слаженно, словно исполняли давно отрепетированный танец, где каждая знала свою партию и не сбивалась. Их движения были медленными, почти медитативными — какое-то древнее действо, ритуал поклонения, в котором не было места суете и пошлости. Только ритм, только дыхание, только тепло.

Мужчина тихо постанывал, сдерживаясь, — звуки вырывались из его горла приглушённо, как будто он боялся спугнуть момент. Казалось, он старался не кончить слишком быстро, наслаждаясь каждой секундой, каждой сменой ритма, каждой новой лаской. Пальцы его уже не просто перебирали простыню — они вцепились в неё, побелели на костяшках.

Одна из девушек — рыжая с веснушками — подняла глаза и посмотрела прямо на меня. На секунду наши взгляды встретились — и я увидела в её глазах пустоту. Не усталость, не боль, не удовольствие. Спокойную, глубокую, профессиональную пустоту. Она делала это не потому, что хотела. Не потому, что получала удовольствие. А потому, что так надо. Потому что за это платят.

Я смотрела на неё, понимая, что и меня ждёт то же самое. Те же колени на полу, тот же член во рту, те же глаза — пустые, но внимательные. Та же работа.

В другом зале, чуть дальше, собралась целая толпа гостей в белых капюшонах. Они плотным кольцом окружили тумбу, но сквозь просветы между их телами я всё равно видела, что происходит в центре. Внутри круга, на тёмной мягкой поверхности, стояла на четвереньках Жанна — моя коллега по клубу, та самая кукольная блондинка, которая ещё час назад дрожала в душе. Теперь она не дрожала. Растрёпанные светлые волосы прилипли к щекам, рот приоткрыт. Её тело ходило ходуном от ритмичных толчков сзади. А трахал её тот самый темнокожий танцор, которого я заметила в центральном зале — высокий, с идеальной мускулатурой, блестящей под тусклым светом. Он держал Жанну за бёдра и входил в неё сзади, глубоко и размеренно — именно туда, где ещё недавно был конус.

Меня потянули дальше. Мы вошли в предназначенный мне зал — такой же открытый, как и другие, без дверей и штор. Гости могли свободно заходить и выходить, наблюдая за происходящим с любого места.

Зал оказался чуть меньше центрального, но такой же высокий, с уходящим в полумрак потолком. Вдоль стен горели всё те же имитированные факелы, чьё живое, ненастоящее пламя заставляло тени плясать на тёмных камнях. В углах — высокие канделябры с десятками маленьких электрических свечей, каждая давала мягкий, чуть пульсирующий свет. Воздух был тёплым, пропитанным запахами воска, дорогих духов и чего-то ещё — с трудом уловимым, но знакомым. Возбуждение.

В зале уже собралось около дюжины зрителей — или участников, я не знала, как их правильно называть. Мужчины и женщины в белых масках и туниках с капюшонами, они стояли полукругом вокруг тумбы, не приближаясь, просто ждали. Некоторые держали в руках бокалы, другие — пустые руки, сложенные на груди. Я чувствовала их взгляды сквозь белые маски — невидимые, но тяжёлые, нетерпеливые. Кто-то перешёптывался, кто-то молча разглядывал меня с ног до головы, оценивая.

В центре зала стояла круглая тумба, мягкая, затянутая тёмно-бордовой тканью, почти чёрной в полумраке. Она была низкой, по колено, и напоминала огромную пуховую перину, обтянутую бархатом. Края тумбы были чуть приподняты, а в нескольких местах на ткани темнели влажные пятна — следы того, что здесь уже происходило до меня. Я отвела взгляд.

Из тени выступила Королева. Я не заметила, откуда она появилась — словно материализовалась из воздуха. Её белая туника струилась при каждом движении, белая маска на глазах делала лицо античной статуей.

— Сними босоножки, — сказала она спокойно. — И скинь тунику.

Я послушалась. Сначала стянула босоножки — ступни утонули в мягкой обивке. Потом подняла руки и сняла тунику через голову. Ткань скользнула по коже, упала к ногам. Я осталась совсем голая, только белый силиконовый конус внутри, с гранёной пробкой-диамантом, напоминал о себе при каждом движении.

Вокруг стояли полукругом, не приближаясь, просто смотрели. Я чувствовала их взгляды на своей груди, на бёдрах, на том месте, где между ног ничего не было. Кожа горела под этими невидимыми лучами, мурашки бежали от шеи до самых пяток. Я никогда не думала, что на меня могут смотреть так — не как на женщину, даже не как на тело, а как на предмет искусства или инструмент для удовольствия. И от этого становилось странно — одновременно унизительно и почему-то приятно, что я в центре внимания.

Королева обошла меня вокруг, оценивая. Я думала, что меня заведут на тумбу, как Жанну, но Королева указала на пол:

— Сядь.

Я опустилась на колени на мягкую подушку, которая уже лежала на полу — бархатную, тёмную, чуть продавленную. Кто-то сидел здесь до меня. Бархат был прохладным под коленями, но я быстро согрела его своим теплом. Она кивнула кому-то за моей спиной.

Из полумрака выступили те двое, кто только что спустил меня с постамента. Они подошли вплотную, молча распахнули свои белые туники за плечи — ткань упала на пол, оголив их тела. Полустоячие члены оказались прямо перед моим лицом — на расстоянии выдоха. Я почувствовала запах: чистое мыло, лёгкий мускус, немного пота от возбуждения. Тёплый, живой запах, от которого у меня закружилась голова. У меня перехватило дыхание на секунду, но я взяла себя в руки.

Я подняла глаза — маски скрывали их лица, но я чувствовала их дыхание, тёплое, чуть учащённое, оно касалось моих щёк и лба. Кончики их членов были влажными, я видела прозрачные капельки, которые блестели при свете свечей, как маленькие бриллианты.

Я поняла, что от меня требуется. Странное спокойствие разлилось по телу. Ни стеснения, ни страха — только пустота в голове и ясность в теле. Я словно смотрела на себя со стороны. Словно не я стояла на коленях перед двумя мужчинами в масках, а кто-то другой — профессиональная, безликая, отточенная. Губы, язык, руки. Ничего личного. Кукла, которую завели и поставили в нужную позу.

Я взяла ближайший член в рот. Он был тёплым, чуть солоноватым на вкус, с лёгкой горчинкой предэякулята — знакомый вкус, который я перестала замечать ещё месяц назад. Провела языком по головке, ощущая гладкую, бархатистую кожу, облизала, взяла глубже. Второй рукой обхватила другой член, массируя, подготавливая, чувствуя, как он твердеет и пульсирует в ладони. Ладонь нагрелась, член стал твёрдым, горячим. Они стояли неподвижно, позволяя мне делать всё самой. Я слышала их дыхание — спокойное, но с лёгкими срывами, когда я делала особенно глубоко или сильно сжимала губы. Эти срывы были единственной наградой, единственным подтверждением, что я делаю всё правильно.

Через минуту к нам присоединился третий мужчина — я не видела, откуда он взялся. Просто почувствовала ещё одно тело рядом, ещё один член у своего виска, его тепло и запах. Третий пах иначе — дорогим одеколоном и чем-то острым, перцовым. Теперь меня окружали трое. Их туники упали на пол, они стояли голыми, только маски на лицах. Я переключалась с одного на другого, по очереди беря в рот, облизывая, массируя, не давая ни одному остыть. Мои руки работали без остановки — одна сжимала член, вторая массировала яички, рот работал над третьим. Потом меняла. Ритм был отлажен, как в танце, который я отрепетировала тысячи раз.

Они тихо постанывали. Кто-то положил руку мне на затылок, не давя, просто держа, его пальцы перебирали мои волосы, иногда чуть сжимаясь, когда я брала особенно глубоко. Кто-то гладил меня по щеке, большим пальцем проводя по скуле, пока его член был у меня во рту. Прикосновения были почти нежными — не теми, что я привыкла получать в приватах. Почти интимными. Но я не позволяла себе расслабляться. Я просто делала свою работу. Автоматически. Отстранённо.

Я не стеснялась. Совсем. Несколько месяцев в клубе, десятки приватов, минеты за деньги, пальцы клиентов на моём затылке — тело привыкло ко всему. Оно уже не знало стыда, только усталость. Я делала это, как за станком — отточено, без эмоций. Рот открывается, язык работает, губы сжимаются. Глубоко, выдохнуть через нос, не давиться. Массировать яички, не забывать про второй член рукой. Менять ритм. Смотреть снизу вверх. Улыбаться?

Но где-то глубоко, на самом дне сознания, теплилась маленькая искра возбуждения. Я не хотела её — но она была. Я чувствовала, как влага выступает между ног, как становится скользко на внутренней стороне бёдер, как трусики пропитываются насквозь. Тело отзывалось на происходящее, независимо от того, хотела я этого или нет. Это бесило. Но я научилась игнорировать.

И сквозь маски я видела только глаза — мужчин, которые были у меня во рту, гостей, которые смотрели на меня из полумрака. Чужие, незнакомые глаза. Одни — с нетерпением, другие — с любопытством, третьи — с властью. Но во всех них читалось одно и то же: я — нужна. Я — инструмент. Я — вещь, которая доставляет удовольствие. И я делала это. Без эмоций, но качественно.

Потому что это была моя работа.

Гости в полукруге наблюдали молча. Кто-то расстегнул тунику и гладил себя под тканью — я слышала тихие, влажные звуки. Кто-то просто смотрел, не двигаясь, затаив дыхание. Я не обращала на них внимания. Были только губы, язык, руки — и трое мужчин, которым нужно было помочь кончить. Слюна текла по подбородку, смешиваясь с их смазкой, капала на грудь, на бархатную подушку под коленями. Мои челюсти начинали ныть от напряжения, но я не останавливалась.

Время потеряло смысл. Я уже не знала, сколько прошло — пять минут или полчаса. Мои колени онемели от жёсткой бархатной подушки, шея затекла от постоянного наклона, но я продолжала. Ритмично, механически, почти не думая.

Вскоре они начали подходить к финалу. Я чувствовала это по тому, как учащалось их дыхание, как члены становились твёрже и начинали пульсировать у меня во рту и в руках. Кто-то тихо застонал, кто-то сжал мои волосы сильнее. Я ускорилась, заглатывая глубже, работая языком активнее, массируя яички — всё, чему научили меня эти месяцы.

Первый кончил неожиданно — резко, без предупреждения. Горячая струя ударила мне в щёку, потом на губы, на подбородок. Сперма была густой, тёплой, с характерным запахом, который я уже давно перестала замечать. Я не сжалась, не отодвинулась — только замерла на секунду, а потом продолжила ласкать его член языком, собирая остатки, вылизывая головку дочиста, пока он не стал мягким.

Второй, тот, что стоял справа, кончил следом — прямо на моё закрытое веко и лоб. Я почувствовала, как белое, горячее растекается по коже, заливает бровь, стекает к переносице. Одна капля попала в уголок глаза и защипала. Я не вытиралась — только моргнула несколько раз, размазывая сперму по ресницам. Третий задержался дольше всех. Он взял себя в руку и дрочил, глядя на меня сверху вниз, пока я облизывала головку его члена, водила языком по щели, собирая прозрачные капли. Он кончил мне на макушку, в волосы. Сперма потекла по корням, липкая, тяжёлая, смешиваясь с лаком для волос, скатываясь по затылку на шею, за уши.

Я сидела на коленях, голая, с конусом внутри, с тремя порциями чужой спермы на лице и волосах. Слюна и смазка блестели на подбородке, капали на грудь. Один из мужчин кончил так много, что сперма залила мне всю щёку, затекла в уголок рта — я не сглотнула, только провела языком по губам, собирая то, что попало на них.

Гости в полукруге молча смотрели. Я не слышала ни шепота, ни вздохов — только тишину. Или это у меня в ушах шумело от напряжения. А внутри, где-то глубоко внизу живота, ещё пульсировала лёгкая волна — тот самый короткий оргазм, который иногда случается у меня от минета. Не яркий, не судорожный, а почти незаметный — мышцы сжались пару раз, и отпустило. Я даже не вздохнула. Никто не заметил. Даже я сама почти не заметила.

Один из мужчин, тот, что кончил первым, наклонился и вытер свой член о моё плечо — влажным, скользким движением, оставляя последний липкий след. Потом все трое, не сказав ни слова, накинули туники и растворились в полумраке, шагнув в тень за факелами. Их шаги затихли через несколько секунд.

Я осталась одна на коленях в центре зала. Лицо горело, волосы слиплись от спермы, подбородок и шея были мокрыми. Гости в полукруге по-прежнему смотрели на меня — сквозь маски, сквозь полумрак.

Я думала, что это всё. Но я ошибалась.

Из полукруга отделились две женские фигуры в белых туниках с капюшонами. Они подошли ко мне — одна нагнулась к моему лицу, вторая опустилась на колени рядом.

Я замерла. Сердце пропустило удар. Я не знала, чего ожидать, но тело почему-то не напряглось — оно замерло в странном ожидании, смешанном с любопытством.

А потом первая провела языком по моей щеке — медленно, снизу вверх, от подбородка до виска. Я вздрогнула всем телом. Её язык был шершавым, настойчивым, чуть влажным — как у крупной кошки, вылизывающей детёныша. Это ощущение невозможно было с чем-то сравнить: не поцелуй, не ласка, а что-то более древнее, более интимное. Как будто меня мыли, но не водой, а живым, тёплым, дышащим инструментом.

Вторая принялась за мою шею. Её язык скользил по ключицам, забирался в мягкую ложбинку у основания шеи, вылизывал капли, натекшие за уши, спускался к плечам. Я почувствовала, как мурашки побежали по спине — от копчика до затылка, как волоски на руках встали дыбом. Дыхание сбилось, стало поверхностным, прерывистым. Я закрыла глаза, отрезая себя от света свечей и пляшущих теней на стенах. Остались только ощущения — влажные, тёплые, чуть шершавые.

Они вылизывали сперму с моего лица, с губ, с век, с шеи, с ключиц, с груди. Их языки работали не спеша, методично, с какой-то пугающей сосредоточенностью — как учёные, счищающие тончайший слой с древней фрески. Одна из них провела языком по моим губам — я почувствовала, как шершавая поверхность скользит по нежной коже, и непроизвольно разжала рот. Её язык на секунду скользнул внутрь, коснулся моего языка, и я ощутила вкус — солоноватый, с примесью спермы и чего-то цветочного, сладковатого. Странная, незнакомая смесь, от которой закружилась голова, и пересохло в горле.

Одна из них взяла мой сосок в рот — не сосала, а именно вылизывала, собирая капли, которые натекли на грудь. Её язык кружил вокруг соска — медленно, по спирали, то приближаясь к центру, то отдаляясь. Соски стали твёрдыми мгновенно — налились, заострились, стали почти болезненно чувствительными. Каждое движение её языка отдавалось короткой, острой вспышкой где-то внизу живота, в том месте, которое уже было мокрым. Я почувствовала, как влага снова выступила между ног, как трусики (если бы они были на мне) промокли насквозь.

Всё это время моё тело жило своей жизнью. Я не контролировала его. Оно сжималось, пульсировало, покрывалось мурашками, выгибалось навстречу их языкам, как трава навстречу солнцу. Несколько раз меня накрывали короткие, почти незаметные волны — маленькие оргазмы, которые приходили и уходили, как рябь на воде от брошенного камня. Я не стонала, не выгибалась дугой — только тихо выдыхала, чувствуя, как мышцы внизу живота сжимаются пару раз и отпускают.

Когда с лица, шеи и груди было собрано всё, они отстранились — синхронно, как по команде. Их языки убрались, тепло исчезло, и я почувствовала холод — воздух в зале был прохладным на влажной коже. Я открыла глаза.

Женщины посмотрели на меня сквозь маски — я не видела их глаз, только чёрные провалы, но чувствовала их удовлетворённые, чуть насмешливые улыбки. Одна из них провела пальцем по моей щеке — последний раз, уже сухим пальцем, просто так, по-матерински, что ли. Потом они поднялись, взяли свои бокалы с пола, отпили шампанского и, не сказав ни слова, вернулись в полукруг гостей, растворившись в белой безликой толпе.

Я осталась на коленях. Лицо было чистым и сухим, кожа слегка пощипывала после их шершавых языков — как после пилинга, но живая, чувствительная. Шея и грудь тоже были чистыми — ни следа от тех густых, белых потоков, которые покрывали меня ещё несколько минут назад. А вот ниже пояса было мокро. Очень мокро. Я чувствовала, как влага стекает по внутренней стороне бёдер, как становится скользко между ног, как колени на подушке промокли насквозь. И конус внутри всё ещё напоминал о себе — твёрдый, инородный, холодный, не дающий забыть, зачем меня сюда привели и в какой позе я должна застыть.

Я не вытиралась. Не вставала с колен. Просто сидела и ждала, что будет дальше. Где-то в глубине зала заиграла музыка — медленная, тягучая, и свечи догорали в высоких канделябрах, отбрасывая последние тени на древние стены.

Из тени выступила Королева. Она стояла надо мной, белая и безмолвная. Я подняла голову, ожидая команды.

— Вставай, — сказала она.

Я поднялась. Ноги затекли, колени болели от жёсткой подушки, но я устояла.

— Ступай в костюмерную. Приведи себя в порядок. И сама выйдешь к гостям. В том же наряде.

Она развернулась и ушла в тень, оставив меня одну в центре зала. Гости в полукруге по-прежнему смотрели, но никто не двинулся с места. Я пошла к выходу, стараясь не смотреть в их сторону.

Прошла через центральный зал. Постаменты опустели — ни одной девушки, только тёмный мрамор и отблески свечей на полированной поверхности. Пустые круглые пьедесталы торчали, как пни после лесоповала. Я не вглядывалась. Только стук босоножек по камню да шелест прозрачной туники за спиной.

В костюмерной было пусто. Я сняла босоножки, стянула тунику. Конус я вынула — аккуратно, медленно, чтобы не причинить себе боль. Он вышел легко, гель ещё не высох. Я положила его на столик, рядом с тюбиком.

В душевой встала под тёплую воду — смыла остатки не вылизанной спермы, пот, чужую слюну. Намылилась гелем, промыла всё тщательно, особенно там, где только что был конус. Тело постепенно отпускало напряжение.

Выключила воду, вытерлась. Подошла к зеркалу. Расчесала мокрые волосы, собрала их в аккуратный пучок на затылке. Подвела глаза — стрелки, как я любила. Поправила тональный крем. Блеск для губ. В зеркало на меня смотрела чистая, ухоженная девушка. Только глаза были чужими.

Я взяла конус, выдавила на него свежий гель — прохладный, прозрачный, скользкий. Присела на корточки, раздвинула ягодицы и медленно ввела его обратно. Тело уже привыкло — конус вошёл легко, почти незаметно. Гранёная пробка-диамант блеснула под светом ламп. Я выпрямилась, чувствуя знакомое распирание.

Натянула ту же прозрачную тунику, застегнула ремешки босоножек. Выдохнула и направилась к выходу.

Продолжение следует

Александр Пронин

2026