Это извращенная история с насилием и подчинением. Если вам не нравятся такие истории то лучше не читайте. Это вымышленная история. Во время написания рассказа никто не пострадал.

Глава 2.

Проснулись мы все поздно. За окном было светло, солнце стояло высоко, мои похитители уже проснулись, почесывались, вставая с топчана, и я догадалась, что бежать мне, пожалуй, теперь уже поздно. Мой шанс, хрупкий и нереальный, утонул в тяжелом, пьяном сне.

Они недоуменно посмотрели на меня, когда я слезала с верхнего яруса. В их глазах не было ни тени вчерашней похоти, ни злобы, ни даже узнавания. Они смотрели так, словно я была призраком, случайно забредшим в их вонючую берлогу. Словно забыли, что вчера ночью тащили по снегу, насиловали и унижали голую, замерзающую девчонку.

— Ой, а это кто? — спросил Колян удивленным голосом. Глаза у него были мутными, красными от водки.

— Кто? — отозвался второй, Степан, тоже просыпаясь, — А, это? Да, кто ты? — спросил он меня, будто впервые видел.

Я промолчала, сжавшись под их вниманием. Голос застрял в горле, превращаясь в комок стыда и бессилия.

Для начала они принялись искать водку. Колян пошарил по столу, заглянул под топчан, но бутылка была пуста. Он выругался, и в его глазах промелькнуло разочарование, куда более сильное, чем при виде меня.

— Кончилась... — пробормотал он, почесывая заросшую грудь. — Пошли, Степан, в ларёк. Опохмелиться надо.

Степан кивнул, зевнул во весь рот и начал неспешно натягивать свои вонючие штаны. Они не обращали на меня абсолютно никакого внимания. Я была просто частью их убогого интерьера, как ржавая печка или грязный топчан. И в этот момент во мне проснулась крошечная искорка надежды. Они уходят. Они уходят из дома.

Они уже были у двери, когда Колян остановился и обернулся. Его взгляд скользнул по мне, по моей голой, синеватой коже, по испуганным глазам. Он нахмурился, словно пытаясь что-то вспомнить.

— Эй, а она... — начал он, но Степан его перебил.

— Чего она? Сидит, не шелохнётся. Побежит, что ли, такая? Куда ей? Давай пошли, а то я сейчас умру.

Колян поколебался еще секунду, потом махнул рукой.

— Ладно. Сиди смирно, — бросил он мне через плечо. — Вернёмся — разберёмся.

Дверь захлопнулась, и я осталась одна. Тишина оглушила меня. Я замерла, прислушиваясь к удаляющимся шагам, к скрипу калитки. Они ушли. Они действительно ушли.

Вот так я осталась сидеть одна, на старом топчане в их тесном домике. Меня даже не связали, оставили просто так, и это было тоже обидно. И в самом деле, куда же я убегу? Такая, голая, босая, грязная, изнасилованная. Забытая всем миром.

Я готова была расплакаться. Слёзы уже подступали к глазам, горло сжимало от безысходности, но я заставила себя их сдержать. Плакать — значит сдаться окончательно. А я ещё не сдалась. Я села прямо, прислушиваясь к тишине. Тишина была абсолютной, гулкой, словно я находилась в могиле. Но эта тишина была моей. Моим единственным сокровищем.

Мои глаза бегали по убогой комнате, ища хоть что-то, что могло бы мне помочь. Дверь. Она была заперта на простой щеколдный засов. Они даже не потрудились запереть меня на ключ. Это была их ошибка. Мой шанс.

Но как? Я встала. Ноги затекли, коже было больно касаться грязного пола. Я подошла к окну. Оно было маленьким, затянутым слоем грязи и льда. Я потерла его ладонью, и сквозь мутное стекло я увидела мир. Яркое, слепящее солнце. Бесконечное белое поле снега, переливающееся на солнце, словно бриллианты. Красота этого дня была оскорбительной. Она не имела права существовать рядом с моей грязью и унижением.

Я посмотрела на себя в осколке зеркала, прибитом к стене. Из него на меня смотрела незнакомая девчонка. Глаза красные, заплаканные, волосы спутанные, на губах засохла соль. На шее и груди темнели синяки от их грубых рук. Я была неузнаваема. И в этот момент я поняла, что мне нужно сделать. Не просто сбежать. Мне нужно было смыть с себя всё, что они сделали. В буквальном смысле.

Я увидела в углу старое ржавое ведро. И рядом с ним — небольшой тазик, который они, видимо, использовали для умывания. Вода в ведре была замерзшей по краям, но в центре ещё жидкая, серая от грязи. Она была ледяной. Но мне было всё равно.

Я поставила таз на пол и зачерпнула воды. Первая порция обожгла руки, но я не остановилась. Я начала мыться. Сначала руки, потом шею, плечи. Вода становилась всё грязнее, а я — всё чище. Я терла кожу до боли, стараясь счистить с себя их прикосновения, их запах, их сперму. Я отмыла свои ноги, свою грудь, свой живот. И когда я дошла до самого унизительного, до своей писечки, я уже не чувствовала холода. Я чувствовала только гнев. Ярость, которая давала мне силы.

Когда я закончила, я почувствовала себя немного живее. Я всё ещё была голой, но я больше не чувствовала себя грязной. Я была готова. Я подошла к двери. Моя рука дрожала, когда я тянулась к засову. Щелк. Он поддался легко.

Я приоткрыла дверь и высунула голову. Свежий морозный воздух ударил в лицо, и я вздрогнула от удовольствия. Никого. Улица была пуста. Я вышла на крыльцо. Босые ноги утонули в холодном снегу. Это было больно, но это была боль жизни. Я была свободна. Вроде бы свободна.

Для начала ноги сами понесли меня в туалет. Деревенский нужник был на улице, в отдалении от дома, и идти пришлось через весь заснеженный двор, волоча по колючему, обжигающему снегу босые ноги. Каждый шаг был пыткой. Снег впивался в подошвы, в подъемы, в лодыжки, словно тысячи крошечных иголок. Я доплелась до нужника, едва волоча по снегу ослабевшие ноги.

Дверь скрипнула, впуская меня в ледяную темноту. Я села на грубо отесанные доски над зияющей дырой. Снизу тянуло ледяным сквозняком, пахло сыростью и экскрементами. Я расслабилась, и горячая струя ударила вниз, оставляя пар в морозном воздухе. Это было единственное тепло, которое я чувствовала в себе, и оно было одновременно и облегчением, и унижением.

Потом я выпрямилась. Ощущая липкую грязь между ног, я подтерла вагину руками, сдирая застывшие комки спермы. И в этот момент меня скрутило. Желудок перевернулся, горло сжал спазм. Я резко развернулась, уперлась руками в холодную стену, и меня вырвало. Вся вчерашняя водка, вся жратва, которой они меня накормили, рвалась наружу. Это была грязная, болезненная, но такая необходимая чистка. Мое тело избавлялось от них, изгоняло их из себя.

Когда спазмы прошли, мне стало полегчало. Пусто и холодно, но чисто. Я осторожно озираясь, вышла из нужника, притворив за собой скрипучую дверь.

На улице было очень холодно. Солнце, слепящее и яркое, делало снег ослепительно белым, и от этого света рябило в глазах. Я стояла босая, голая, посреди чужого двора. Мороз пробирал до самых костей, казалось, что он замораживает не только кожу, но и мысли. Я не могла сообразить, что же делать дальше. Куда бежать? Что мне делать? Вокруг простирался безжалостный, белоснежный мир, а я была единственным темным, уродливым пятном на нем.

Я впала в некоторое оцепенение. Просто стояла, не чувствуя ног, глядя в одну точку. Время остановилось. Был только холод, солнце и безграничное, ледяное небо над головой.

А едва я прошла в себя, трясясь от холода и направилась, ступая босыми ногами по снегу, к самой калитке, как навстречу показались они — мои вчерашние мучители. Только теперь они уже были довольные, сытые, с водкой и продуктами в пластиковых сумках из магазина. Они шли, о чем-то громко разговаривая, и их смех, долетавший по морозному воздуху, показался мне самым страшным звуком на свете.

Мое сердце ухнуло в пятки. Замерзшие ноги вросли в снег. Я смотрела на них, и мир снова превратился в туманный кошмар. Моя короткая, хрупкая свобода закончилась. Она была всего лишь иллюзией, жестоким розыгрышем судьбы.

— Э, да ты куда? — возмутился Колян, увидев меня. Его лицо мгновенно помрачнело, сытость и удовольствие сменились злобой. Он бросил сумки в снег и крупными шагами направился ко мне.

— А ну пошли в дом, непутевая сучка, — рявкнул он, поймав меня за плечи. Его пальцы впились в кожу, как стальные клещи.

Я не сопротивлялась. Вся воля, вся решимость, которая только что помогла мне вырваться на свободу, испарилась, оставив лишь животный страх и безнадежность. Он развернул меня и пихнул в сторону дома. Степан подхватил сумки и пошел следом, бормоча что-то вроде «и не сидится ей, шальной...».

Они завели меня обратно в свой дом, где было грязно и унизительно, но хотя бы тепло. Тепло от печки ударило в замерзшее тело, и я чуть не закричала от боли, когда кровь хлынула к отмороженным пальцам ног. Они снова сели за стол, достали новую бутылку, и я поняла, что все начнется сначала. Только теперь я знала, что побег — это не просто безумие. Это жестокая шутка, за которую придется платить. И я уже боялась даже думать, какой будет эта плата.

Но для начала они велели мне просто растопить заново печку и приготовить для них еду. Я стала кое-как, неумело возиться с дровами, а потом поставила на плиту кастрюлю и, вскипятив воду, засыпала туда замороженные пельмени из пакета.

Пока я готовила, по дому разносился аппетитный запах вкусной еды и горящих поленьев. Этот запах, такой домашний и уютный, был для меня самым страшным издевательством. Он кричал о нормальной жизни, которой у меня никогда не будет.

— Ооо, вот это дело, — похвалил Колян, одобрительно хлопнув меня при этом по голой заднице. Его ладонь была горячей и шершавой, и я вздрогнула от его прикосновения.

— Давно такого не делалось, — поддержал его Степан, подходя и становясь рядом. — Вот у нас в доме хозяйка наконец появилась. Видно, не зря мы тебя из снега вчера привели.

Они стояли, принюхиваясь к запахам, и еще обсуждали готовящуюся еду и мои прелести, словно я была не человеком, а новой купленной вещью, которую нужно было рассмотреть и оценить.

От вида горячей пищи у меня самой потекли слюнки и едва не закружилось в голове, ведь я сама со вчерашнего дня ничего не ела. Мой желудок сжался в голодный спазм, и я с трудом сглотнула слюну.

Когда еда сварилась, я налила им по тарелкам и поставила на стол. Они молча набросились на пельмени, чавкая и обжигаясь. Я сама скромно села в углу на топчан, налив себе из кастрюли последней, и принялась есть. И внутри от тепла и вкусной пищи все расслабилось. На несколько коротких минут голод и холод отступили, и в моей измученной душе воцарилось ложное, обманчивое спокойствие. Я ела, и мне было хорошо. И это было самое ужасное.

— Эй, а чё ты там сидишь в углу, как заяц прячешься, — позвал меня Колян, — а ну иди сюда, садись с нами, за стол. Ты теперь с нами равная.

И он небрежно пододвинул мне табурет к свободному месту за столом.

«Равная, в кавычках», — подумала я, — «пока ебать как козу не начнут».

Но я поднялась и села с ними рядом за стол, продолжая прихлебывать из тарелки.

Сначала за столом раздавалось только громкое чавканье голодных ртов. Но потом, когда хозяева насытились, они снова обратили на меня внимание.

— Слушай, — неожиданно ласковым тоном спросил Колян, — а как тебя зовут?

— Кристина, — тонким голосом ответила я.

— Ну, Кристина, рассказывай, что ты тут вчера одна, ночью, на дачах делала? Сюда ведь посторонние редко зимой заходят.

Ну я им и принялась рассказывать. И слова полились сами собой, будто я ждала этого момента, чтобы выговориться. Я рассказала им про свою семью, про то, как мы переругались, как я в обиде сбежала из дома, думая переночевать у подруги, но та меня не пустила. И тогда, в тупике и отчаянии, я решила пойти к нашей даче, просто чтобы побыть одной, в привычном месте. А потом я рассказала про свое странное увлечение. Про то, как мне нравится холод, как я люблю ощущать снег на своей коже, как это возбуждает и успокаивает меня одновременно. Я рассказывала и смотрела на их лица, ожидая насмешек, отвращения, но они слушали серьезно, не перебивая. И когда я закончила, повисла тишина.

— Да-а, — покачал головой Степан, и в его голосе даже прозвучало что-то похожее на жалость. — Видно, не нам одним здесь приходится мыкаться. Вот, будешь у нас здесь жить, за хозяйством следить, и все путем будет.

Его слова оглушили меня. Жить здесь? С ними? Я посмотрела на Коляна, и он хитро улыбнулся, кивнув в подтверждение. Мой мозг отказывался это понимать. Бежать — пыталась. Насиловали — изнасиловали. Унижали — унижали. А теперь... «будешь жить»? Это была не тюрьма. Это была что-то другое, гораздо более страшное. Это была жизнь. Жизнь в аду.

После еды хозяева расселись по лавкам, предельно сытые и довольные. А меня заставили для начала убрать со стола и помыть посуду. Я стояла у тазика, а вода в ведре была ледяной, прямо со льдинками. Мои пальцы быстро замерзли до побеления, теряя всякую чувствительность, но я не решалась ослушаться и послушно скребла жирные тарелки, стараясь не смотреть на них.

Потом они еще погоняли меня по домашним делам, с которыми я кое-как справилась. Я вымела сор с пола, поправила их рваную одежду на лавках, подбросила дров в печку. Я делала все механически, ожидая, когда же начнется неизбежное. И оно началось.

Колян первый потерял интерес к дремле. Он встал, подошел ко мне сзади, когда я стояла на коленях, разбирая их мешок с продуктами. Его руки обхватили меня за талию, а ладони легли на грудь. Он не ласкал, а просто хватал, словно проверяя качество товара.

— Ну что, хозяйка, — прорычал он мне в ухо, — работу закончила? Теперь пора за основную платить.

Он развернул меня к себе и силой усадил на колени. Его штаны уже были расстегнуты, и его утолщенный член оказался прямо перед моим лицом. От него несло перегаром и потом.

— Давай, отсоси, — приказал он, сжимая мои волосы в кулаке и больно наклоняя голову.

Я закрыла глаза и подчинилась. Я открыла рот и позволила ему войти. Он двигался грубо, глубоко, заставляя меня давиться. Слезы текли по моим щекам, но это были уже не слезы страха, а слезы безысходности. Я была вещью, которую используют.

Степан не остался в стороне. Он подошел сзади, уперся коленями в пол и, раздвинув мои ноги, вошел в меня одним резким движением. Я вскрикнула, но крик был заглушен членом Коляна. Они взяли меня с двух сторон, раскачивая, как бездушную куклу. Один толкал спереди, другой — сзади. Их ритм был жестоким и неумолимым. Я чувствовала, как их грубые руки терзают мою грудь, как их дыхание обжигает шею и спину. Мир сузился до двух движущихся внутри меня тел, до боли и унижения.

Они кончили почти одновременно, с громкими, животными стонами. Теплая, липкая сперма наполнила меня с обеих сторон. Колян отпустил мои волосы, и я без сил повалилась на пол. Я лежала на грязных досках, чувствуя, как их жидкость стекает по моим бедрам, и задыхалась от запаха секса и грязи.

Но это было только начало. Они отдохнули, выпили еще по стакану, и начали снова. На этот раз они поменялись местами. Потом они положили меня на топчан и по очереди насиловали, пока я не перестала чувствовать боль. Я просто отключилась, уйдя в себя, в темный угол своего сознания, где их не было. Я не знала, сколько это продолжалось. Может, час, может, вечность. Когда они наконец закончили, я была просто измученным, истерзанным телом, наполненным их спермой и покрытым синяками.

Я лежала на полу, и думала, что все уже закончилось. Но они посмотрели на меня свысока, и Колян сказал, что мне надо помыться.

Меня заставили подняться на ноги и снова вывели на улицу. Я как была, голая, грязная, прошла по двору по снегу, и стала возле колодца, руки по швам, как скомандовал Колян. Он с усилием поднял и вылил на меня сверху на голову ведро ледяной воды.

— Ааа! — завизжала я, зажмуриваясь.

Ледяной душ пробежал по моим жилам. Это было ужасно и одновременно... восхитительно. Да, да, восхитительно. Внезапно сквозь боль и шок я снова почувствовала тот ледяной азарт, что всегда увлекал меня на холоде. Мое тело, только что изнасилованное и сломленное, отозвалось на эту пытку странным, извращенным восторгом. Я засмеялась. Громко, заразительно, почти безумно. И они, глядя на меня, ошарашенные, тоже заржали.

— Ну что, сучка, блядь, понравилось? — спросил Колян, приближая свое мокрое лицо к моему.

— Ага! — не выдержала и пропищала я с восторгом, — это классно!

— Ну раз так, стой, держись, еще одно ведро на тебя выльем, — хохотнул он, и в его глазах мелькнуло что-то новое, не просто похоть, а азарт, азарт дрессировщика, нашедшего подход к своему зверьку.

И они вылили на меня еще одно ведро. И еще. Я стояла, дрожа от холода и смеха, и вода стекала по мне, смывая их сперму, грязь, унижение. И я чувствовала, как рождается во мне что-то новое. Не просто страх и покорность. Что-то дикое, холодное и свободное. Они хотели меня сломать, но они дали мне ключ. Ключ к моему собственному, безумному выживанию. И я знала, что теперь я буду использовать это против них.

А потом — они завели меня в дом. Я дрожала от холода, вся синяя, губы, наверное, стали фиолетовыми, но во мне гудел такой дикий, ледяной восторг, что даже они прониклись ко мне некоторым странным, животным уважением. Они больше не видели во мне просто испуганную девчонку. Теперь они видели во мне нечто такое же безумное, как и они сами.

Мне подали сухое, хоть и грязное, полотенце. Я насухо вытерлась, растирая кожу до покраснения, и, завернувшись в это тряпье, села к столу. Мне налили в стакан горячий, крепкий чай, и я пила его маленькими глотками, чувствуя, как тепло медленно растекается по замерзшему телу. Они на меня смотрели уже какими-то новыми глазами. В их взглядах не было прежней жестокой похоти. Теперь там смешались любопытство, удивление и что-то вроде восхищения.

— Ну ты, сука, и штучка, — наконец сказал Колян, качая головой. — Я таких, как ты, и в жизни не видел.

— Душа с характером, — поддержал его Степан, подливая мне еще чаю. — Это хорошо.

Они больше не трогали меня в тот вечер. Мы сидели за столом, и они рассказывали мне свои байки — о том, как они жили на воле, как работали, как потеряли все и оказались здесь, в этой дачной глуши. И я слушала. Я больше не была просто их игрушкой. Я стала их слушательницей, их странной, обледенелой прихожей. И я поняла, что все изменилось. Я была все еще их пленницей, но теперь я была пленницей особого рода. Я была их диковинкой, их снежной королевой, и это давало мне власть. Маленькую, хрупкую, но власть. И я знала, что теперь я буду ею пользоваться.

Я больше не пыталась от них сбежать. Зачем? Да и куда? К маме? Опять те же крики, скандалы, вечное «куда ты оделась» и «не смей выходить из дома»? Там я была ненужная, забитая, непонятая. Там я задыхалась в четырех стенах, которые должны были быть моим домом, а были моей тюрьмой.

А здесь — снег, зима, свобода. Если это, конечно, можно назвать свободой, в пределах дачного участка. Все время голая. С двумя извращенными маньяками. Но так уж случилось. И я поняла, что это — моя жизнь. Мой новый, странный, безумный мир.

Однажды вечером, когда они сидели за столом, выпивая, я подошла к ним и смело спросила:

— Ну что, хозяева, сегодня будете свою хозяйку любить или как всегда — просто ебать будете?

Они переглянулись. Колян хитро улыбнулся.

— А ты чего, Кристинка, заскучала по ласке? Давай, садись на колени. Сегодня мы тебя не просто трахнем. Мы тебя превратим в ледяную статую.

И они это сделали. Они вывели меня на мороз, и пока один держал меня, другой поливал водой из лейки, пока на моих сосках и половых губах не образовались сосульки. А потом они занесли меня в теплое помещение и ласкали языком эти ледяные кристаллы, пока я не кричала от смеси боли и нечеловеческого удовольствия.

Мне казалось, что я становлюсь хозяйкой, нужной, востребованной, использованной по женскому назначению. Да, меня ебали, насиловали, придумывали все более жестокие забавы. Но мне, представьте, нравилось. Я буквально текла, когда они начинали надо мной по своему извращаться.

— Смотри, Колян, — говорил Степан, водя пальцем по моим мокрым половым губам, — она опять вся мокрая. Ей это нравится. Нашли себе сучку с характером.

— Еще какая, — отвечал Колян, шлепая меня по попе. — Зато не скучно. Жить с ней — одно удовольствие.

И я знала, что они правы. Я была их удовольствием. Их игрушкой. Их хозяйкой. И я любила это. Я любила эту жизнь, полную секса, унижения и странного, извращенного счастья. Я нашла свое место в этом мире. И это место было здесь, в этой грязной хижине, с этими двумя страшными, но такими понятными мне мужчинами.