все 18+

Дорога до лагеря превратилась в настоящую пытку. В старой, пропахшей бензином «Ладе» воздух был густым и тяжёлым: смесь прокисшего мужского пота, дешёвого освежителя «Ёлочка» с резким хвойным ароматом и раскалённого на солнце дерматина сидений. Всё это смешивалось в липкую, тошнотворную вонь, от которой кружилась голова.

Лера сидела на заднем сиденье, чувствуя, как тонкая ткань джинсов немилосердно врезается в промежность. Жара делала своё дело — между ног стало влажно, скользко и невыносимо раздражающе. Она то и дело ерзала, пытаясь отлепить мокрую ткань от нежных половых губ, но каждое движение только сильнее натирало чувствительную кожу. Это мелкое, но постоянное раздражение бесило её гораздо сильнее, чем бесконечный мамин щебет с переднего сиденья.

— Лерочка, ну посмотри, какая красота вокруг! — мама в очередной раз обернулась, и в её глазах светилась та самая пугающая, почти религиозная надежда, что этот лагерь наконец-то «исправит» непутёвую дочь. — Свежий воздух, режим, новые друзья...

— Мам, от твоего «свежего воздуха» у меня уже трусы намертво прилипли к жопе, — равнодушно бросила Лера, глядя в окно.

Отец молча прибавил громкость на радио. Из динамиков грянул Кобзон, торжественно запевший о чём-то великом и далёком, словно пытаясь заглушить реальность салона.

— Заткнись, — процедил он, не оборачиваясь. — Будешь там хамить — не заберём до самого сентября. Профком за эту путёвку деньги платил, а не за твои разговоры про трусы и письки.

Линейка в «Солнечном»

Лагерь встретил их густым запахом хлорки из бассейна и застоявшейся воды из старых умывальников. На большом плацу стоял невыносимый детский гвалт — крики, смех, визг, топот кроссовок по асфальту.

Вожатая — высокая, крепкая девятнадцатилетняя девица, которую все уже за глаза звали «кобылой», — стояла в коротких шортах, которые так плотно обтягивали её промежность, что рельеф «верблюжьей лапки» отчётливо проступал даже с последних рядов строя. Она размахивала красным мегафоном, как оружием.

— Отряд «Непоседы»! — заорал мегафон её визгливым голосом. — Наш девиз: «Мы не спим, мы не сидим, мы к победе долетим!» Три-четыре!

...надцатилетние девочки и мальчики нестройно завопили в ответ. Лера стояла чуть в стороне, демонстративно засунув руки в карманы широких штанов и глядя куда-то в безоблачное небо. Ей было глубоко плевать на весь этот цирк.

— Эй, новенькая! — вожатая быстро подлетела к ней, каблуки кроссовок звонко стукнули по асфальту. — Почему не орём вместе со всеми? У нас тут активный отдых, а не похороны девственности! Как тебя зовут?

Лера медленно опустила взгляд на ярко-розовую панамку вожатой.

— Лера. И я не собираюсь орать эту дебильную речёвку.

— Ого, зубастая попалась? — вожатая громко хохотнула, явно стараясь «взять на понт» перед всем отрядом. — Слушай, сегодня вечером у нас конкурс «Мисс Ромашка». Ты будешь представлять наш отряд. Девочки обычно делают костюмы из гофрированной бумаги, лепесточки, веночки...

— Я могу выйти в костюме половой щели, — спокойно перебила Лера. Голос её был тихим, почти ласковым, но в внезапно наступившей тишине он прозвучал как пощёчина. — Раскрою тему природы максимально глубоко и реалистично. Подойдёт для вашей «Ромашки»?

Лицо вожатой мгновенно покрылось красными пятнами. Она явно не ожидала такой грубой, физиологической прямолинейности от. ..надцатилетней девочки.

— Ты... ты что себе позволяешь?! — прошипела она, подходя почти вплотную. От неё пахло дешёвым клубничным блеском для губ и потом. — Думаешь, самая умная здесь?

— Нет, — Лера даже не моргнула, глядя ей прямо в глаза. — Просто у меня аллергия на дебильные конкурсы и вонючие лагеря. Если вы так хотите, чтобы я «влилась» в коллектив, то лучше сразу вскройте мне вены. Потому что ваше «Солнышко» — это просто бетонная коробка, набитая. ..надцатилетними детьми, которые притворяются счастливыми, пока у них преют письки в дешёвых купальниках и трусиках.

Вожатая открыла рот, но слова застряли где-то в горле.

По шеренге. ..надцатилетних пронёсся нервный, сдавленный вздох — странная смесь ужаса, шока и какого-то дикого, запретного восторга. Кто-то тихо хихикнул, кто-то покраснел до ушей, а кто-то невольно сжал бёдра, будто почувствовав внезапное раздражение между ног от одной только этой фразы.

Тишина на плацу стала почти осязаемой.

Корпус встретил их тяжёлым, въевшимся за десятилетия запахом, от которого сразу становилось не по себе: густая смесь хлорки из душевых, нестираных носков, застарелой мочи и того особенного, кислого страха, который бывает только у детей, боящихся обмочиться ночью в чужой кровати. Палата №4 была рассчитана на восьмерых. Восемь продавленных панцирных сеток, которые провисали почти до самого линолеума, и восемь старых тумбочек с облупившейся зелёной краской. На них кто-то старательно выцарапал «Цой жив», «Света — шлюха» и кривое сердечко с инициалами.

Воздух в комнате стоял плотный, почти осязаемый — едкая «Дэта» от комаров въедалась в носоглотку так сильно, что во рту появлялся металлический привкус, а глаза начинали слегка слезиться.

— Моя койка у окна, — сразу заявила коренастая, крепко сбитая девица с сальными, давно не мытыми волосами и лицом, густо усыпанным крупными красными прыщами. Она с размаху швырнула свой тяжёлый баул на кровать, стоявшую дальше всего от двери. — Я тут в прошлом году была. Это моё место. Никто не трогает.

Лера медленно обвела взглядом палату. Остальные. ..надцатилетние девчонки замерли посреди комнаты, как испуганное стадо, прижимая к животу свои сумки и рюкзаки. В воздухе уже витал густой гормональный запах — смесь пота, дешёвого дезодоранта «Виктория» и того особенного, сладковато-кислого аромата юных тел, которые только-только начали активно потеть и менять запах.

— Место там, где жопа приземлилась, — спокойно сказала Лера. Она подошла к кровати у окна, одним движением скинула чужой баул прямо на пыльный пол. — Теперь здесь буду я. А ты, если хочешь, ложись у двери. Там удобнее бегать до параши, когда ночью приспичит обоссаться.

Тишина в палате стала острой, как битое стекло.

Прыщавая, которую, как выяснилось чуть позже, звали Оксаной, медленно, с тяжёлым дыханием, подошла к Лере вплотную.

— Ты чё, совсем борзая? — прошипела она. — Ты хоть знаешь, у кого у меня парень в старшем отряде?

— Мне глубоко плевать, чей член ты по ночам полируешь своим ртом, — Лера даже не обернулась, продолжая спокойно выкладывать вещи из сумки. — Тумбочка тоже моя. Всё, что у окна — теперь моё.

Оксана взвизгнула высоким, злым голосом и резко вцепилась Лере в волосы. Это была не красивая драка из американских фильмов, а настоящая грязная возня двух обозлённых молодых самок. Они повалились на провисший матрас, который ответил тяжёлым пыльным облаком и резкой вонью старой мочи, въевшейся в ткань.

Лера почувствовала, как чужие острые ногти царапают ей шею, оставляя красные полосы, а колено Оксаны больно и грубо упёрлось ей прямо в промежность, придавив половые губы через тонкую ткань джинсов. Боль была тупой, горячей и унизительной.

— Пусти, сука! — прохрипела Лера, извернувшись всем телом. Она вцепилась зубами в ухо противницы и сильно дёрнула.

Они покатились по полу между кроватями. Майка на Оксане задралась до самой груди, обнажив бледный валик жира на животе и край дешёвых синтетических трусов, которые глубоко впились между ягодиц и в пухлые половые губы, обрисовывая каждую складку и щель.

— Смотрите, у Оксанки трусы в жопе застряли! — громко выкрикнула какая-то мелкая. ..надцатилетняя девчонка из угла, и вся палата вдруг взорвалась нервным, визгливым смехом.

Лера резко оттолкнула Оксану от себя, тяжело дыша. На её нижней губе выступила яркая кровь, а внизу живота всё ныло и пульсировало от сильного удара коленом. Она медленно поднялась, поправляя джинсы, которые после драки неприятно перекосились и теперь снова неприятно врезались в мокрую от пота промежность.

— Ещё раз тронешь мои вещи, — Лера выплюнула кровавую слюну прямо на пыльный пол, — я тебе эту тумбочку на башку надену. Вместе с твоим долбаным парнем из старшего отряда.

Оксана сидела на полу, размазывая сопли и слёзы по прыщавому лицу. В её глазах, кроме чистой ненависти, уже начал проступать животный, первобытный страх.

Остальные. ..надцатилетние девчонки торопливо, стараясь не шуметь, начали разбирать оставшиеся койки.

В дальнем углу тихо сидела худенькая девочка в круглых очках. Она осторожно подняла взгляд на Леру.

— Я Марина, — тихо сказала она. — Там в тумбочках иногда клопы заводятся… И умывальники работают только до десяти вечера.

— Переживём, — коротко отрезала Лера. Она села на свою с боем отвоёванную кровать. Панцирная сетка глубоко прогнулась под ней, почти коснувшись пола, и Лера почувствовала себя так, будто её только что добровольно спустили в канализационный колодец.

Ей было. ..надцать. Впереди лежала целая смена в этом душном бетонном загоне, где каждый куст на территории вонял мочой, а каждое слово вожатых вызывало острое желание вывернуть себя наизнанку, лишь бы не иметь ничего общего с этим «счастливым пионерским детством».

Она незаметно сунула руку в карман джинсов и нащупала спрятанную там пластиковую зажигалку. Это была её единственная тонкая ниточка в нормальный мир — мир без утренних линеек, дебильных девизов и постоянно преющих в дешёвой синтетике юных тел.

В палате стало невыносимо душно. Воздух превратился в тяжёлую, влажную, почти осязаемую массу — густой коктейль из испарений восьми. ..надцатилетних тел, пота, дешёвого дезодоранта, «Дэты» и того особенного, сладковато-кислого запаха юных промежностей, которые весь день прели в синтетике. Казалось, можно было резать этот воздух ножом.

Лера стояла посреди комнаты, чувствуя, как по позвоночнику между лопаток медленно скатывается горячая струйка пота, теряясь где-то в пояснице и дальше, в ложбинке между ягодиц. Джинсы, пропитанные дорожной пылью, злостью и влагой недавней драки, теперь казались наждачной бумагой, которая натирала нежную кожу бёдер и промежности при каждом движении.

Она резко встала, игнорируя тяжёлые, злые взгляды Оксаны и настороженное сопение остальных девчонок. С громким металлическим скрежетом расстегнула молнию. Одним злым рывком Лера стянула джинсы вниз, высвобождая ноги из этой душной, мокрой ловушки.

Облегчения не наступило.

Узкие, дешёвые синтетические трусики, которые мама купила «для надёжности и чтобы не просвечивало», за три часа дороги и яростной драки окончательно превратились в орудие пытки. Ткань не просто врезалась — она полностью исчезла, глубоко втянутая и «съеденная» набухшими от жары, злости и пота половыми губами. Теперь между ног Леры оставалась только тонкая, режущая нить, которая больно впивалась в нежную кожу и чувствительный клитор, разделяя складки её юной киски на две мокрые, горячие половинки.

Лера стояла посреди палаты в одном лифчике и этом нелепом, почти исчезнувшем клочке материи, который превратился в тонкую леску, глубоко ушедшую в её тело.

— Ой, зырьте! — прыснула рыжая девчонка с соседней койки, прикрывая рот ладошкой. — У городской-то всё нутро проголодалось! Прям целиком проглотила свои трусы!

Палата, ещё минуту назад дрожавшая от напряжения и страха, вдруг взорвалась коротким, истерическим, визгливым ржачем. Даже Оксана, вытирая разбитый нос тыльной стороной ладони, гадко оскалилась, обнажив неровные зубы. Этот смех был намного хуже побоев. Он бил точно в самое уязвимое место — в ту новую, пугающую, стыдную телесность, которую все они ненавидели в себе и с наслаждением презирали в других.

Лера не закричала. В её голове что-то коротко и резко щёлкнуло, превращая жгучий стыд в холодную, обжигающую ярость. Она больше не чувствовала себя раздетой. Она чувствовала себя взведённым курком.

— Смешно? — спросила Лера. Голос прозвучал пугающе спокойно, почти ласково.

Рыжая не успела ничего ответить.

Лера пружинисто, по-кошачьи, прыгнула на её кровать. Панцирная сетка жалобно взвизгнула под двойным весом. Она мгновенно смяла рыжую своим телом, придавив её худенькие плечи к вонючему, пропитанному старой мочой матрасу. Прежде чем та успела хотя бы вскрикнуть, Лера, охваченная диким, первобытным желанием унизить обидчицу так же глубоко и грязно, как унизили её саму, резко развернулась и с силой опустилась тазом прямо на лицо рыжей.

Мир для рыжей девчонки мгновенно схлопнулся до густого, жаркого запаха горячей кожи, мокрой синтетики и солёного, едкого женского секрета. Лера села плотно, всем своим весом, чувствуя ягодицами, как под ней отчаянно дёргается, задыхается чужая голова. Она вдавливала свою промежность — обтянутую той самой «съеденной» тонкой полоской ткани — прямо в открытый рот и нос рыжей, затыкая её смех горячей, влажной биологической реальностью своего тела.

— Ну что, вкусно? — прошипела Лера сквозь зубы, вцепившись пальцами в холодную железную спинку кровати, чтобы её не могли скинуть. — Жри мою «диету», сука! Жри глубже! Чувствуешь, как моя киска пахнет после всей этой хуйни?

Рыжая под ней мычала, отчаянно сучила ногами, царапала воздух руками, пытаясь вырваться из-под этого тяжёлого, душного, унизительного гнёта. Её лицо было полностью погребено между горячих бёдер Леры, нос и рот плотно прижаты к мокрой, набухшей промежности, где тонкая ткань трусиков почти не ощущалась.

Девчонки в палате оцепенели. Это уже не было обычной девчачьей дракой с выдиранием волос и визгом. Это было нечто совсем другое — грязное, животное, первобытное доминирование, которое грубо ломало все привычные правила лагерной иерархии.

В этот самый момент в дверях палаты заскрежетал ключ.

— Так, «Непоседы»! Почему до сих пор не на построении?! — резкий голос вожатой ворвался в комнату вместе с ярким светом из коридора.

Лера медленно, почти лениво поднялась с лица рыжей. Та сразу же скатилась с кровати, жадно хватая ртом воздух, отплевываясь и кашляя. Её лицо было пунцово-красным, мокрым от слюны и чужих выделений, а глаза — огромными от абсолютного, парализующего ужаса.

Лера же стояла посреди палаты абсолютно спокойно, совершенно голая, если не считать лифчика и тонкой нитки трусиков, глубоко впившейся между её половых губ. Она неторопливо поправила эту врезавшуюся ткань прямо на глазах у онемевшей вожатой, проведя пальцами по своей промежности.

— Мы знакомились, — бросила она, глядя вожатой прямо в глаза с холодной усмешкой. — Узнавали друг друга поближе. На вкус и на запах, знаете ли.

Вожатая застыла в дверном проёме, будто её ударили по лицу. Только что пунцово-красное лицо мгновенно стало мертвенно-бледным, почти зелёным. Вид рыжей девчонки, которая сидела на полу и судорожно вытирала рот и нос краем старой простыни, вызвал у неё не педагогический гнев, а самый настоящий ступор.

— Это... это что такое?! — взвизгнула она высоким, срывающимся голосом, пятясь обратно в коридор. — Ты совсем дебилка?! Света! Ира! Быстро сюда! Четвёртая палата! Тут ЧП!

На её крик почти сразу примчались «старшие» —. ..надцатилетние девицы из первого отряда, настоящие королевы лагеря. Они вошли тяжёлой, уверенной походкой, от них пахло дешёвыми сигаретами «Прима», которые они пытались забить мятной жвачкой и спреем для тела. Оксана и рыжая, почуяв настоящую силу, мгновенно осмелели и ощетинились, как дворовые собаки за спиной хозяев.

— Она совсем отбитая! — запричитала Оксана, прячась за спины старших. — Она мне на лицо села! Она больная на голову!

— Больная, говоришь? — самая высокая и широкоплечая из пришедших, Ира, медленно вошла в палату, окидывая Леру тяжёлым, оценивающим взглядом. — Ну, сейчас мы её подлечим. Девочки, закройте дверь на засов и встаньте так, чтобы никто не вошёл.

Леру сбили с ног мгновенно и безжалостно. Это уже не была драка — это была настоящая экзекуция. Четверо на одну. Её грубо вжали лицом в пыльный, провисший матрас, чьи-то острые колени больно придавили руки к панцирной сетке, растянув их в стороны. Оксана, мстя за свой недавний позор, вцепилась Лере в волосы обеими руками и сильно оттянула голову назад, так что шея хрустнула, а горло вытянулось болезненной дугой.

— Снимай с неё это говно, — холодно скомандовала Ира, кивая на остатки трусиков.

Рыжая, с глазами, всё ещё полными слёз, но теперь горящими мстительным торжеством, рванула те самые синтетические трусики вниз. Ткань, и без того натянутая до предела и глубоко впившаяся в тело, с громким треском лопнула по боковому шву. Розовый лоскут слетел, полностью обнажив беззащитную, разгорячённую, слегка припухшую плоть. ..надцатилетней девочки. Лера резко дёрнулась, но хватка была железной — её держали крепко, не давая даже пошевелиться.

— Ты хотела быть особенной? — Ира презрительно швырнула порванный клочок мокрой синтетики прямо перед лицом Леры, на грязный пол. — Давай, звезда. Обоссы их. Прямо здесь и сейчас.

— Пошли вы все на хуй... — прохрипела Лера, пытаясь плюнуть, но рот был совершенно сухим от адреналина и страха.

— Либо ты ссышь на них сама, — спокойно продолжила Ира, надавливая тяжёлым ботинком Лере на грудную клетку, прижимая её сильнее к матрасу, — либо мы сейчас позовём парней из первого отряда, чтобы они тоже посмотрели, какая ты у нас «смелая» и «крутая». Выбирай.

Её резко подняли и поставили в центр палаты. Девочки встали вплотную, образовав плотное живое кольцо из тел и злых глаз. Лера стояла абсолютно голая ниже пояса. В ярком свете лампы между её ног была отчётливо видна набухшая, блестящая от пота слизистая, узкая девичья щель с чуть приоткрытыми малыми губами, ещё влажная после недавней борьбы и унижения. Колени мелко дрожали, но взгляд оставался ледяным и вызывающим.

— Ссы, — тихо, но жёстко повторила Ира.

Лера медленно, с видимым усилием опустилась на корточки прямо над своими разорванными трусиками. Колени широко разошлись в стороны, полностью открывая взору всей толпы её интимную анатомию — розовую, юную, беззащитную киску с тонкой струйкой пота, стекающей по внутренней стороне бедра.

Она чувствовала, как внутри всё сжимается от болезненного спазма. Унижение достигло такого предела, что превратилось в тупую, пульсирующую боль внизу живота. Лера смотрела на мокрый розовый лоскут на полу. Она знала: если она это сделает — она сломается. Но если нет — они не остановятся.

С коротким, натужным выдохом Лера расслабила мышцы. Тишину палаты нарушил тонкий, прерывистый, журчащий звук. Из мочеиспускательного канала, скрытого в складках малых половых губ, ударила горячая, горько-резкая струя мочи. Она была почти оранжевой от обезвоживания и сильного стресса. Струя с тихим плеском ударилась о ткань трусиков, мгновенно пропитывая их насквозь и растекаясь по пыльным доскам пола небольшой дымящейся лужицей.

Лера видела, как отдельные капли отскакивают от пола и пачкают её собственные босые ступни. Тёплая жидкость обжигала кожу внутренних поверхностей бёдер. В палате повисла такая густая, звенящая тишина, что было отчётливо слышно, как одна муха бьётся о грязное стекло окна.

Когда струя наконец ослабла и превратилась в несколько последних капель, Лера медленно поднялась. По её левой ноге стекала одинокая, блестящая капля, оставляя тонкий влажный след на коже. Она посмотрела прямо на вожатую, которая стояла в углу палаты, прикрыв рот ладонью и не в силах вымолвить ни слова.

— Теперь вы довольны? — голос Леры не дрогнул, хотя внутри всё дрожало. — Ваша «Ромашка» расцвела. Можете забирать свой гербарий.

В палате воцарилась тяжёлая, липкая атмосфера мародёрства. Как только первый шок от сцены с мочой прошёл, старшие девки во главе с Ирой почувствовали настоящий вкус полной, безнаказанной власти. Если человека уже растоптали физиологически, унизили до самого дна, то его вещи перестают ему принадлежать — это был негласный, древний закон стаи.

— Так, оставь гербарий себе, — Ира по-хозяйски пнула ногой Лерину сумку, стоявшую у кровати. — Посмотрим, чем тут богаты городские сиротки.

Они вывалили всё содержимое рюкзака прямо на соседнюю пустую койку. Лера стояла у стены, обхватив себя руками, пытаясь хоть немного прикрыть голые бёдра. На ней осталась только растянутая чёрная футболка, которая едва-едва прикрывала верхнюю часть ягодиц. Ноги были полностью босыми, и на внутренней стороне левого бедра ещё подсыхал тонкий, солоноватый след от её собственной мочи — блестящая дорожка, которая противно стягивала кожу.

— О, плеер! — Рыжая, чьё лицо всё ещё пылало красными пятнами от недавнего унижения, жадно вцепилась в маленький серебристый девайс, как стервятник в падаль. — Мой. За моральный ущерб.

— А чипсы и колу — в общак, — скомандовала вожатая, чья педагогическая совесть окончательно сдалась и мутировала в обычный инстинкт самосохранения. Ей было жизненно важно, чтобы «старшие» молчали о том, что здесь только что произошло, и она платила за их молчание Лериным добром.

Оксана с жадностью выгребала из всех кармашков рюкзака абсолютно всё: импортную жвачку «Orbit», зажигалку, несколько смятых купюр, которые отец сунул «на мороженое», и даже запасные пачки прокладок.

— Это нам тоже пригодится, — громко гоготнула Ира, подбрасывая на ладони упаковку «Always». — Тебе-то, зассыха, они теперь точно не понадобятся. В туалете обрывки старых газет найдёшь, если совсем прижмёт поссать или кровь пойдёт.

Через десять минут рюкзак был полностью выпотрошен. Вещи быстро распределились по тумбочкам обидчиц, а пустую, обвисшую оболочку сумки Ира брезгливо швырнула далеко под кровать, где она приземлилась среди пыльных катышков и чьих-то старых носков.

— Значит так, — вожатая обернулась уже в дверях, нервно поправляя свою розовую панамку. — Ты теперь у нас на особом режиме. Постельное бельё тебе не положено — раз ты всё равно его зассучишь при первой возможности. Будешь спать на голом матрасе, как собака.

Старшие девчонки вышли из палаты, громко пересмеиваясь и шурша обёртками от Лериных шоколадных батончиков. Оксана и Рыжая демонстративно развалились на своих койках, вскрывая украденные пачки чипсов. Густой, жирный запах бекона и сыра быстро смешался с едким амбре хлорки, старой мочи и пота, который уже пропитал всю палату.

Лера медленно перевела взгляд на пол. Прямо в центре пыльного квадрата линолеума валялся мокрый, потемневший розовый комок — всё, что осталось от её трусиков. Ткань стала почти чёрной от впитанной мочи, к ней уже успели прилипнуть комки пыли, пара чужих волос и мелкий мусор.

Она знала: это уже не просто грязная тряпка. Это был её единственный предмет одежды ниже пояса на всю оставшуюся смену. И теперь этот вонючий, обоссанный клочок синтетики был единственным, что ей официально оставили.

Лера подошла ближе, осторожно подцепила мокрую ткань пальцами босой ноги и подтянула к себе. Холодная, липкая, противная синтетика обожгла кожу ступни. Она не собиралась просить пощады, умолять или плакать.

Она села на край своей панцирной сетки. Холодный металл больно впился в голые бёдра. Прямо перед ней, на тумбочке Оксаны, стояла её собственная бутылка колы. Оксана сделала большой, демонстративный глоток и громко, смачно рыгнула, глядя Лере прямо в глаза.

Лера посмотрела на свои руки — они мелко дрожали, но не от страха. Это была дрожь от дикого, концентрированного, ледяного бешенства внутри. У неё не осталось почти ничего: только эта короткая чёрная футболка, голое тело и обоссанный клочок ткани на полу.

Впереди было двадцать один длинный день. Двадцать один день в этом бетонном гетто, где она будет вынуждена ходить полуголой, «сверкая» перед всеми своим позором, своей голой. ..надцатилетней киской и запахом собственной мочи.

Она свернулась калачиком на вонючем, продавленном матрасе, подтянув колени почти к самой груди. Футболка задралась, едва прикрывая ягодицы. Снизу тянуло холодным сквозняком из-под двери, который неприятно обдувал влажную, открытую промежность. Запах собственного тела — резкий, солёный, биологический — стал теперь её единственным постоянным спутником.

Лера закрыла глаза, чувствуя, как внутри медленно закипает тяжёлая, чёрная ярость. Она обещала себе одну простую вещь: каждый, кто сейчас жрёт её чипсы, пьёт её колу и смеётся над ней, ещё сильно пожалеет. И когда-нибудь они все захлебнутся этой самой колой — только уже своей собственной, и не колой.