Собственный ключ в замке повернулся со знакомым тяжелым щелчком. Аня специально не звонила в звонок. Эффект внезапности — главное оружие партизанской войны, которую она вела в папиной квартире последние полтора года, аккурат со дня развода родителей.

В прихожей пахло чужими духами — приторно-сладкими, с нотками дешевой ванили.

— Минус один балл за вкус, папуля, — вслух процедила Аня, не сбрасывая кеды.

Она поправила складки вызывающе короткой школьной юбки. Тонкая ткань натянулась, и сквозь плотно облегающие трусики отчетливо, рельефно проступили пухлые контуры ее собственных половых губ. Аня знала, как это выглядит, но ей было плевать — сейчас она была на тропе войны. Даже не разуваясь, она прошла вглубь коридора. Половица у ванной предательски скрипнула. Из кухни доносился шорох шелка и звяканье чашек.

Аня замерла в дверном проеме, скрестив руки на груди.

Девушка у плиты была, безусловно, новенькой. И, судя по всему, лавры «хозяйки вечера» она примерила слишком буквально. На ней не было ничего, кроме огромной отцовской рубашки в синюю полоску — той самой, которую мама когда-то подарила ему на годовщину. Рубашка едва прикрывала верх, оставляя ягодицы полностью открытыми. Девушка грациозно потянулась к верхней полке за сахаром, и подол задрался окончательно, обнажая абсолютно бритую, гладкую и блестящую от влаги вульву. Ни единого волоска — голая, выставленная напоказ анатомия.

Аня пренебрежительно фыркнула, оглядывая этот «пейзаж».

— М-да, аэродинамика у тебя, конечно, просчитана идеально, — громко и язвительно заметила Аня. — Никакого сопротивления воздуха при трахе. Папа, небось, ценит такую обтекаемость во время ебли? Трение снижено до минимума, чистая физика!

Лера обернулась на голос, ничуть не смутившись своего абсолютно голого низа. Наоборот, на ее лице разлилась сытая, снисходительная улыбка. Она демонстративно не стала прикрываться, лишь слегка качнула бедрами.

— Ты, наверное, Аня?

Аня не моргнула и глазом. Качнувшись с пятки на носок, из-за чего рельеф под ее собственными трусиками обозначился еще отчетливее, она смерила незнакомку ледяным взглядом профессионального ревизора.

— А вы, наверное, временно? — парировала она. — Папа обычно надолго на бесшерстных не западает, ему быстро надоедает скользить.

Улыбка у Леры сразу стала тоньше, уголки губ дернулись вверх, обнажая ровные, но хищные зубы.

— Меня Лера зовут, — процедила она, наконец пытаясь вернуть контроль над ситуацией и лениво поправляя полу папиной рубашки.

— Мне это зачем знать? — Аня равнодушно пожала плечами и прошла к холодильнику, будто Леры здесь не было вовсе. — Имена временных жильцов только засоряют мою оперативную память. Да и для графика ротации кадров это лишняя информация.

Аня с грохотом распахнула дверцу холодильника, демонстративно игнорируя вспыхнувшее в глазах Леры раздражение. Достав пакет с соком, она сделала глоток прямо из горлышка, после чего медленно повернулась к папиной пассии, облокотившись спиной о кухонную столешницу. Юбка снова натянулась, очерчивая плотные контуры ее белья, но все внимание Ани было приковано к стоящей напротив сопернице.

— Слушай, Лера… или как тебя там, — Аня задумчиво постучала пальцами по пакету, глядя на выбритую до блеска промежность девушки с видом опытного антрополога. — Я вот сейчас пытаюсь вспомнить, кто тут был до тебя, недели три назад. Кажется, какая-то рыженькая. Имя стерлось, но контраст разительный. У той, знаешь ли, в трусах был такой аутентичный, первобытный филиал тайги. Волосатая пизда во все стороны, папа, наверное, как сквозь бурелом продирался, пока её трахал. Думала, гнездо там совьет. Но нет, две недели — и вылетела со свистом, только её рыжие кудри с ковра пылесосила.

Лера насупилась, её сытая улыбка окончательно испарилась, а пальцы крепче сжали край отцовской рубашки. Аню это только раззадорило.

— А до неё была… а, точно! Мадам с убогой татуировкой в виде крыльев на крестце, — Аня ядовито усмехнулась, смакуя каждое слово. — Та вообще сделала ставку на глубину погружения, вагина была — как бездонный колодец, туда, по-моему, со звуком «эхо» всё улетало. Тоже ходила тут, хозяйку из себя строила, чашки отцовские переставляла. И где она теперь? Обратно на панель у портов улетела со своими крыльями.

Аня сделала еще один ленивый глоток сока, не сводя с Леры тяжелого, оценивающего взгляда.

— Так что твоя идеальная аэродинамика и голая, вылизанная щелка — это, конечно, заявка на оригинальность в этом сезоне. Но поверь моему опыту: папа у меня увлекается разнообразием, а не качеством скольжения. На сколько тебя хватит? Ставлю на полторы недели, пока он не соскучится по какому-нибудь новому ландшафту. Коробки для вещей далеко не прячь.

Лера на секунду замерла, но вместо того чтобы смутиться или вспыхнуть от злости, она вдруг тихо, утробно рассмеялась. Напряжение, сковавшее её плечи, исчезло. Она демонстративно оперлась бёдрами о край плиты, ещё сильнее разведя колени. Её абсолютно гладкая, бритая до синевы и блестящая от влаги писька оказалась прямо по курсу Аниного взгляда — как немой вызов и демонстрация полного превосходства.

— Какая острая девочка, — протянула Лера, лениво разглядывая свой безупречный маникюр. — Ведёшь учёт папиных баб? Записываешь, у кого там тайга, а у кого колодец? Милочка, да ты же просто сгораешь от ревности.

Лера сделала шаг вперёд, ничуть не заботясь о том, что подол рубашки задрался ещё выше, полностью обнажая голый пах. Она остановилась в метре от Ани и опустила взгляд ниже её талии, туда, где сквозь тонкую ткань натянутых трусиков бесстыже рельефно проступали контуры девичьих половых губ.

— Ты посмотри на себя, — Лера хищно прищурилась, указав пальцем на Анин пах. — Юбку нацепила — едва задницу прикрывает. Трусики врезались так, что всю твою письку бесстыжую наизнанку вывернуло, каждый контур наружу выпирает. Кого ты тут соблазнить пытаешься, партизанка?

Лера шагнула ещё ближе, обдав Аню приторным запахом ванили, и понизила голос до вкрадчивого, ядовитого шёпота:

— Ты ведь сама хочешь своего папочку трахать, признайся? Извелась вся, бедняжка, пока он других девок в этой постели дерёт. Сама мечтаешь на его ширинке прыгать, вот и бесишься, на нас злость сливаешь. Вот только у тебя кишка тонка, так и будешь ходить кругами, светить своими контурами через бельё и пускать слюни, пока у папы внутри меня всё скользит по идеальной аэродинамике. Поняла своё место, деточка?

— Папа за меня любого порвёт! — Аня рванулась вперёд, почти вплотную приблизив своё лицо к Лериному. Её дыхание перехватило, а пальцы так сильно сжали пакет с соком, что картон жалобно хрустнул. — Стоит мне слово сказать, и ты свои шмотки будешь собирать быстрее, чем твоя бритая писька успеет высохнуть! Ты для него — бесплатная насадка на пару недель, грязь на подошве! А я — его кровь!

Лера даже не шелохнулась. Она лишь снисходительно улыбнулась, медленно покачав головой, и её голый, выбритый пах качнулся в такт этому движению, словно насмехаясь над Аниной яростью.

— Ой, тише, деточка, не брызгай слюной, — Лера потянулась вперёд и аккуратно, двумя пальцами, отодвинула от себя зажатый в Аниной руке пакет. — «Папа за меня»… Какая наивность. Да, ты его кровь. Ты для него — дочка, Анечка. И именно поэтому ты никогда не получишь того, чего на самом деле хочешь.

Лера сделала глубокий вдох, нарочно выпячивая грудь под тонкой отцовской рубашкой, и ударила словами в самое больное место:

— Ты для него — ребёнок, обуза из прошлого брака, домашнее задание, которое нужно выполнять. А не ебля! Мужчине нужна женщина, которая даёт ему животный кайф, понимаешь? Которая скользит под ним так, что он забывает, как его зовут. Он бежит сюда ко мне, к моей голой гладкой коже, чтобы трахаться и отдыхать от твоих вечных кислых мин. Ты для него никогда не станешь тем, чем для него являюсь я. Хоть до пупка свои трусы натяни, хоть сожри себя от злости — ты просто сидишь в углу и смотришь, как папочку трахают другие.

Эти слова попали точно в цель, без промаха.

У Ани внутри всё оборвалось и сжалось в ледяной ком. В груди разлилась едкая, удушающая горечь. Ей стало невыносимо, до тошноты горько от осознания того, насколько Лера — эта вульгарная, голая девка — права в своей животной простоте. Как бы Аня ни воевала, как бы ни выставляла напоказ свою колючую независимость и контуры своего тела через тесную школьную форму, для отца она действительно оставалась лишь элементом семейных обязанностей. Дочкой. Отрезанным ломтем из той, прошлой, разрушенной жизни.

Она стояла перед Лерой, чувствуя, как к горлу подступает горячий комок обиды, а в глазах против воли начинает щипать от подступающих слёз, которые сейчас ни в коем случае нельзя было показывать.

—

В этот момент в глубине коридора послышался глухой стук дверной защёлки, а следом — тяжёлые, шлёпающие шаги отца, только что вылезшего из ванны.

Для Ани этот звук сработал как триггер. Горький комок, подступивший к горлу, мгновенно прорвался наружу. Она не просто заплакала — она разрыдалась громко, навзрыд, точь-в-точь как в далёком детстве, когда какая-нибудь наглая девчонка в песочнице отбирала её любимую лопатку. Это была чистая, отрепетированная годами манипуляция: включить режим «папиной любимицы», заставить его прибежать на помощь и наказать обидчицу, посмевшую посягнуть на её собственность. Вот только отец даже не догадывался, что сегодня этой самой «игрушкой раздора», которую они не поделили, был его собственный член.

— Папочка! Папуля! — всхлипывая и размазывая слёзы по щекам, закричала Аня, как только в дверях кухни показался массивный силуэт отца в махровом халате.

Она бросилась к нему, нарочно покачивая бёдрами так, чтобы короткая юбка взлетала, а контуры её половых губ через натянутые трусики мелькали перед глазами. Уткнувшись ему в грудь, она принялась нагло, напропалую врать, захлёбываясь от выдуманной обиды:

— Папа, выгони её! Она… она сумасшедшая! Она зашла ко мне, начала меня толкать, кричала, что я здесь никто! Сказала, что вышвырнет мои вещи на помойку, если я не буду у неё прислуживать! Она назвала маму шлюхой, а меня — выродком! Папа, она угрожала мне, сказала, что отравит твою еду, если я тебе пожалуюсь! Выгони её прямо сейчас, она опасна!

Отец замер, растерянно моргая и переводя взгляд с рыдающей дочери на свою новую пассию. Любой нормальный мужчина на его месте уже растерялся бы, но Лера оставалась невозмутима, как скала.

Она даже не подумала оправдываться или паниковать. Напротив, Лера лениво опёрлась о кухонный стол, демонстративно пошире раздвинув ноги в отцовской рубашке. Её абсолютно голая, выбритая до блеска писька сияла в лучах кухонного света прямо перед лицом стоящего в дверях мужчины, выступая в роли главного, неоспоримого аргумента.

— Ну что ты, котик, — мурлыкнула Лера, абсолютно проигнорировав Анин поток лжи. Она медленно погладила себя по гладкому, блестящему паху, заставляя отца сглотнуть слюну. — Девочка просто переутомилась в школе. Гормоны, понимаешь? Пришла, увидела меня, распереживалась. Ей кажется, что её лишают внимания. Ты же знаешь, какие подростки ранимые, когда видят настоящую женщину.

Лера сделала едва заметное, но до безумия порочное движение бёдрами, словно посылая отцу невидимый импульс той самой «идеальной аэродинамики», о которой они говорили минуту назад. И этот удар выбритой писькой наповал разбил все Анины детские слёзы.

Отец, чей взгляд намертво прилип к голому, манящему низу Леры, тяжело вздохнул и аккуратно отстранил от себя плачущую дочь.

— Ань… ну хорош фантазировать, — глухо буркнул он, даже не глядя на неё. — Лера не могла такого сказать. Иди к себе в комнату, остынь. Не устраивай цирк на пустом месте.

Ане показалось, что её ударили наотмашь. Ей стало ещё больнее, ещё невыносимее. Папино предательство обожгло изнутри. Она поняла, что её детские слезы больше не работают — против взрослой, голой, выбритой женской плоти у неё, с её детскими обидами и контурами губок через школьные трусики, просто не было шансов.

—

Аня бежала в свою комнату, задыхаясь от жгучих слёз. Громко хлопнув дверью, она упала на кровать и уткнулась лицом в подушку, вздрагивая от унижения. Горькая обида выжигала всё изнутри: папа выбрал не её. Он выбрал эту голую, выбритую суку и её пошлые манипуляции.

Но постепенно слёзы высохли, уступая место холодной, яростной решимости. Аня перевернулась на спину и уставилась в потолок, тяжело дыша. Её тактика «папиной дочки» с треском провалилась. Детские слезы больше не имели власти над мужчиной, которым двигали совершенно другие инстинкты. Аня вспомнила, как горели папины глаза, когда он смотрел на этот вылизанный, сияющий пах Леры. Она вспомнила, как Лера победоносно крутила бёдрами, выставляя свою аэродинамичную анатомию как главный козырь.

«А что, если мне сыграть по её правилам? — пронеслась в голове дикая, отчаянная мысль. — Что, если мне тоже снять трусики? Неужели папа тогда не встанет на мою сторону?»

Аня поднялась и подошла к ростовому зеркалу. Сердце бешено колотилось в груди. Она посмотрела на своё отражение в короткой школьной юбке. Схватившись за края тонких трусиков, сквозь которые ещё минуту назад так бесстыже проступали рельефные очертания, Аня решительно спустила их вниз. Она перешагнула через бельё и брезгливо откинула его ногой в угол комнаты.

Она взглянула в зеркало на свою обнажённую, натуральную письку. Пухлые, сочные половые губы, нетронутые бритвой, выглядели совсем иначе, чем синеватая, вычищенная кожа Леры. Но чем она хуже? Это ведь тоже женская плоть, тоже притягательная сила, перед которой папа не должен устоять. Преодолевая подступающий стыд, Аня расправила плечи, вздернула подбородок и, абсолютно голая под юбкой, уверенно зашагала обратно на кухню.

Там разворачивалась тошнотворная для неё сцена. Отец сидел за столом, держа в руке чашку чая, а Лера, полностью осмелев, крутилась вокруг него. Она то и дело присаживалась к нему на колени, тёрлась своей аэродинамичной, голой пиздёнкой о его халат и ласково шептала что-то на ухо, заставляя отца довольно ухмыляться.

Появление Ани заставило их прерваться. Она остановилась в дверях, демонстративно широко расставив ноги и резко вздернув подол юбки вверх, полностью открывая свой обнажённый, влажный от волнения пах. Она ждала триумфа, ждала, что папа сейчас замрёт, покорённый её смелостью.

Но реакция оказалась совсем не той.

Лера первая увидела конкурентку и разразилась громким, издевательским хохотом, от которого у Ани внутри всё похолодело.

— Ой, посмотрите на неё! — заливалась Лера, указывая пальцем на Анин раскрытый пах. — Котик, глянь, твоя маленькая партизанка пошла ва-банк! Трусы сняла! Думает, если вывалит свою небритую мохнатку, то сразу станет взрослой женщиной! Боже, какая нелепость!

Отец, вместо того чтобы восхититься, густо покраснел. На его лице отразился дикий, панический стыд и брезгливость. Он резко, судорожно отвернулся от Аниной письки, уставившись в окно, словно увидел нечто запретное и глубоко неправильное.

— Аня, ты совсем с ума сошла?! — рявкнул отец, и в его голосе слышался неподдельный гнев и раздражение. — А ну быстро пошла к себе и оделась! Что за порнографию ты тут устраиваешь? Марш в комнату, живо!

Аня стояла с поднятой юбкой, парализованная этим криком. Лера продолжала победоносно хохотать, демонстративно поглаживая свой безупречно бритый, гладкий пах, который папа по-прежнему охотно прижимал к себе.

Это был полный, сокрушительный разгром. Попытка скопировать чужое оружие обернулась позорным фиаско. Развернувшись, Аня бросилась прочь, унося с собой выжигающий стыд. Это было 2:0 в пользу Леры, и этот раунд уничтожил остатки Аниных иллюзий.

—

Аня рухнула на кровать прямо в этой злосчастной юбке, уткнулась лицом в подушку и зарыдала так сильно, что её плечи судорожно вздрагивали. Слёзы текли сплошным потоком, обжигая щеки, а из груди вырывались глухие, приглушенные тканью всхлипы. Тошнотворный, издевательский хохот Леры всё ещё стоял у неё в ушах, а перед глазами стояло багровое от злости и брезгливости лицо отца.

Такого сокрушительного, позорного облома она не могла представить даже в самом страшном кошмаре.

— Ну какие же мужики кобели… — давясь слезами, шептала Аня в подушку, колотя кулаком по матрасу. — Твари неблагодарные… Чего вам, сука, вообще надо?!

В её голове, воспалённой от гормонов, обиды и уязвлённого самолюбия, рушились последние остатки логики. Она ведь так искренне, так отчаянно мечтала об этом триумфе. В своих мыслях она уже видела, как затмевает эту холёную, вылизанную Леру, как папа ошарашенно смотрит на её натуральную, сочную женственность, признаёт в ней равную и делает своей тайной любовницей, выставив блудницу с её «аэродинамикой» за дверь. Аня хотела безраздельно властвовать в этой квартире, быть для отца единственной — и музой, и женщиной, и хозяйкой.

И вот — такой финал. Полный крах.

— Моя писюшка ему, значит, не подошла?! — всхлипывала Аня, переворачиваясь на спину и размазывая тушь по лицу. — Недостаточно гладкая? Недостаточно синяя от бритвы?! Мамина писька ему, видите ли, тоже за столько лет разонравилась, подавай ему новое меню! Где, блять, логика в этой мужской башке?!

Она посмотрела на свои голые бёдра, на свою аккуратную, нетронутую бритвой интимную зону. Ей было невыносимо больно от того, что её самое сокровенное оружие, её зарождающаяся женская сила, которую она впервые решилась показать мужчине, была так грубо и брезгливо отвергнута. Папа даже смотреть не захотел. Назвал порнографией. Выгнал, как нашкодившего щенка, в то время как эта бритая сука продолжала тереться об его халат.

Горечь поражения душила её. Аня свернулась калачиком, обняв колени, и уставилась в стену пустым, невидящим взглядом, продолжая тихо и безнадёжно плакать от осознания своего полного бессилия перед этой несправедливой взрослой жизнью.

—

Дверь в комнату открылась без стука. Аня даже не шелохнулась, продолжая лежать лицом к стене, но приторный запах ванили выдал гостью с головой. Лера вошла неторопливо, покачивая бёдрами. Рубашка отца на ней была всё так же расстёгнута, и выбритый до синевы, блестящий пах так и мелькал при каждом шаге.

— Ну что, поверженная королева, долго ещё сырость разводить будешь? — Лера остановилась у кровати, снисходительно глядя на заплаканную Аню. — Хватит дуться. Твой папочка проголодался, да и тебя, так уж и быть, зовёт к столу. Надо же силёнки восстанавливать после такого… дебюта. Пойдём, оценишь мою стряпню. Может, хоть готовить научишься, раз на другие таланты природа поскупилась.

Каждое слово Леры кололо, как осколок стекла. Аня стиснула зубы, чувствуя, как внутри закипает бессильная ярость. Кое-как поднявшись, она зло прошлась в угол комнаты, подняла свои трусики и с вызовом натянула их обратно под юбку, демонстративно поправляя ткань, чтобы плотные контуры её половых губ снова обозначились во всей красе. По крайней мере, теперь она была в броне.

На кухне отец уже сидел за столом, налегая на приготовленный Лерой ужин. Аня села напротив, сердито звеня вилкой. Стоило ей положить в рот первый кусок, как она тут же скривилась и с грохотом опустила приборы.

— Папа, как ты вообще это ешь? — язвительно выплюнула Аня, брезгливо ковыряя тарелку. — Это же просто подошва! Пересушено, недосолено, а соус вообще похож на клейстер. Лера, ты повариха от слова «худо», у тебя руки из одного места растут! Худшая стряпня в моей жизни.

Лера, стоявшая рядом с отцом, лишь томно улыбнулась. Её глаза хищно блеснули.

— Не нравится, дорогая? — тихо спросила она. — Что ж, у каждого свои секреты высокой кухни. Сейчас исправим.

Она наклонилась к тарелке отца, аккуратно подцепила пальцами идеально ровный кусочек авокадо. Отец замер, наблюдая за ней масляным взглядом. Лера, ничуть не смущаясь присутствия Ани, слегка отставила ногу, приподняла край рубашки и одним плавным движением обмакнула сочный кусочек авокадо прямо в свою влажную, абсолютно бритую вагинку.

Аня оцепенела от этой запредельной, дикой пошлости.

Лера с тихим, победным вздохом достала фрукт, ставший теперь глянцевым от её интимных соков, и неторопливо положила его обратно на тарелку мужчины.

Отец, тяжело и шумно дыша, даже не взглянул на дочь. Он поднёс этот кусочек ко рту и съел его с таким выражением блаженства, словно вкушал нектар богов, закрыв глаза от удовольствия и облизывая губы.

— Божественно, Лерочка… — прохрипел отец, полностью растворяясь в своей животной страсти к этой женщине.

Для Ани это стало последней каплей. Весь её аппетит мгновенно испарился, уступив место удушающей, невыносимой обиде. Она поняла, что проиграла абсолютно во всём. Папе было плевать на вкус еды, плевать на её критику, плевать на неё саму — он был полностью в рабстве у этой голой, выбритой пизды. Из глаз Ани снова брызнули горькие, беззащитные слёзы, и, закрыв лицо руками, она с плачем выскочила из-за стола.

—

Спустя десять минут из кухни донёсся громкий, недовольный голос отца:

— Аня! Ну-ка марш сюда! Хватит в подушку выть, иди посуду за собой и за нами помой. Давай, шевелись!

Аня замерла на кровати, не веря своим ушам. Этот приказ, очевидно, был озвучен по научению Леры — та явно нашептала папочке на ухо, что девчонку пора приучать к дисциплине.

Внутри у Ани всё полыхнуло адским пламенем. Мыть посуду после этой суки?! После её хуёвой, бездарной стряпни, которую та ещё и изваляла в своей бритой промежности?! Прислуживать этой бесстыжей шлюхе в собственном доме?!

Ярость ослепила её. Аня пулей вылетела из комнаты, ворвалась на кухню и, даже не глядя на застывших отца и Леру, схватила со стола жирную, грязную тарелку.

— Да пошли вы нахуй со своей посудой! — взвизгнула она и с размаху швырнула тарелку на пол.

Фарфор с оглушительным звоном разлетелся на мелкие осколки. Следом полетела вторая тарелка, третья, пачкая кафель остатками еды и соуса. Аня тяжело дышала, её трясло от гнева.

Отец подскочил со стула, его лицо побагровело от злости:

— Ты что творишь, дрянь?! Совсем страх потеряла?! Вон…

Но Аня осеклась, не дослушав его. Она случайно перевела взгляд на Леру и похолодела. На лице соперницы не было ни капли испуга. Наоборот, Лера смотрела на этот погром с едва скрываемым, торжествующим восторгом. Её гладкий, выбритый пах, едва прикрытый рубашкой, победоносно качнулся.

В эту секунду Аню словно током ударило. Она мгновенно осознала ловушку. Лера именно этого и добивалась! Она намеренно провоцировала её, выводила на скандал, чтобы отец окончательно потерял терпение и просто выставил родную дочь за дверь. Без Ани в квартире они остались бы вдвоём, и тогда ничто не мешало бы их круглосуточному, аэродинамичному траху во всех комнатах. Ей готовили депортацию.

«Нет. Хрен тебе, тварь», — мысленно прорычала Аня.

Её тактика изменилась за долю секунды. Сжав кулаки, она заставила себя сделать глубокий вдох. Гнев на её лице сменился ледяной, покорной маской. Оборона крепости требовала жертв, и её новым планом стало тотальное присутствие. Она не уйдёт. Она будет торчать здесь всегда, станет их вечным, несмываемым кошмаром, разрушая любую попытку уединения и интимной близости.

— Прости, папа, — резко, фальшиво-тихим голосом произнесла Аня, опуская голову. — Гормоны сорвали тормоза. Я сейчас всё уберу. Сама.

Стиснув зубы до скрежета, Аня опустилась на колени прямо в жирную жижу на полу и начала руками собирать острые осколки. Лера разочарованно прикусила губу — её идеальный план выдворения конкурентки сорвался. Но сдаваться сучка тоже не собиралась. Раз уж девчонка решила поиграть в рабыню, Лера решила выжать из этого максимум и превратить её жизнь в ад.

— Надо же, какая покорность, — язвительно протянула Лера, вальяжно прохаживаясь мимо Ани так, что её голая, блестящая писька едва не задевала Анино плечо. — Раз уж ты у нас так резко исправилась, золушка, то осколками не отделаешься. На кухне должен быть блеск. А потом пойдёшь в ванную — там накопилась стирка.

Лера сделала паузу, наслаждаясь моментом, и добавила с особой, изощрённой издёвкой:

— И машинку не включай, она папины дорогие вещи портит. Будешь стирать руками. Всё, до единой нитки. Включая мои кружевные трусики. Посмотрим, насколько хватит твоей покладистости.

Аня замерла с осколком в руке. Стирать руками трусы бабы, которая только что макала еду в свою вагину… Это было высшим пиком унижения. Но Аня лишь крепче сжала пальцы, готовая терпеть любую грязь, лишь бы остаться в этой квартире и не дать им спокойно трахаться.

—

Хотя Лере и не удалось вышвырнуть Аню из квартиры прямо сейчас, её партия всё равно оставалась беспроигрышной. Она мысленно записала на свой счёт ещё одно жирное очко в глазах отца, выставив себя мудрой, непоколебимой усмирительницей буйной, неуправляемой дочери. Папа смотрел на Леру уже не просто с похотью, а с глубоким мужским уважением: надо же, пришла женщина в дом и за пять минут построила малолетнюю истеричку.

Аня, с трудом подавляя клокочущую внутри злобу, смиренно ползала по полу, собирая осколки, а затем переключилась на замывание жирных пятен соуса. Каждое движение давалось ей с трудом, пальцы дрожали от напряжения, а ткань её наспех возвращённых трусиков, то и дело врезалась в её сочные, небритые половые губы, напоминая о позорном поражении.

Отец и Лера, потеряв к покорной служанке всякий интерес, неторопливо перешли в гостиную. Аня слышала, как скрипнули пружины дивана, как приглушённо заиграл телевизор. Лера не стала терять времени даром: она забралась на отца с ногами, полностью задрав синюю рубашку, и с влажным, сытым вздохом уселась своей абсолютно голой, выбритой пиздой прямо поверх его махрового халата, притираясь к его растущему возбуждению.

В ванной, куда Аня зашла за тазом, был отвратительный, тусклый свет — одна полусгоревшая лампочка едва разгоняла мрак.

«А вот хрен вам, — злорадно подумала Аня, намыливая в тазу первую вещь. — Думаете, я закроюсь тут и буду молча глотать слёзы, пока вы там развлекаетесь?»

Она решительно подхватила пластиковый таз с мыльной пеной, горой грязного белья и — самое отвратительное — кружевными трусиками Леры, и потащила всё это добро прямо в гостиную. Ввалившись в комнату, Аня с грохотом опустила таз на паркет прямо напротив дивана, уселась на низкий пуфик и принялась яростно, с брызгами тереть ткань руками.

Лера от неожиданности замерла, её гладкий пах на секунду оторвался от отцовского бедра. Отец недовольно нахмурился:

— Аня, ты чего здесь устроила? В ванной места мало?

— Папочка, ты же сам сказал — там дорогие вещи, — невинным, но сочащимся ядом голосом отозвалась Аня, не прерывая работы. — А в ванной лампочка перегорела, темнотища, я в этих потёмках Леркины трусы испортить могу, пятна не разгляжу. Я лучше здесь, при хорошем свете, под телевизор. Вы общайтесь, общайтесь, я не мешаю.

Она подняла из воды скользкие Лерины трусики и принялась демонстративно, с шумом шоркать их друг об друга, пуская мыльные пузыри прямо в сторону дивана.

Аня поймала на себе бешеный, полный ненависти взгляд Леры и едва заметно усмехнулась про себя. Да, ей было паршиво, да, её унизили, но тактика тотального присутствия уже давала первые плоды. Настроение на диване мгновенно упало. Аня победоносно думала: «Хули вы теперь у меня тут поебетесь, когда я сижу в двух метрах и тру ваши грязные шмотки. Моя смена только началась».

—

Аня до одури, до красноты на пальцах тёрла кружевную ткань, выжимая из себя всю накопившуюся злость. Наконец, с силой выкрутив мокрый лоскуток, она швырнула его обратно в таз и, выпрямившись, уставилась прямо на развалившуюся на диване соперницу.

— Я всё выстирала, — резко бросила Аня, вытирая мыльные руки о подол своей короткой юбки, под которой всё так же плотно натягивалось бельё, очерчивая контуры её девичьего паха. — Лер, может, ты наконец прикроешься? Или твоя идеальная аэродинамика без постоянного проветривания ломается? Противно же смотреть.

Лера в ответ лишь лениво и сыто усмехнулась, ещё сильнее поерзав голой, выбритой пиздой по отцовскому бедру, и даже не подумала натянуть подол рубашки.

Вся эта немая война затянулась до самого вечера. Аня сидела в гостиной как каменная надзирательница, демонстративно перебирая вещи, протирая пыль и карауля каждый вздох парочки. Она надеялась взять их измором, разрушить саму возможность интимного момента своим навязчивым присутствием. Папа уже откровенно злился, то и дело бросая на дочь раздражённые взгляды, но Лера оставалась невозмутимой. У неё в запасе был козырь, против которого у Ани не было иммунитета.

Ближе к ночи, когда по телевизору шло какое-то кино, Лера вальяжно потянулась к стоявшей на журнальном столике глубокой тарелке с фруктами. На ней аккуратно лежали дольки спелых персиков и клубника.

Аня напряглась, предчувствуя неладное.

Лера с хитрой, торжествующей улыбкой посмотрела прямо в глаза Ане. Затем, медленно и порочно, она приподняла бёдра, взяла сочную, крупную клубнику и одним уверенным движением погрузила её глубоко между своих абсолютно голых, бритых половых губ. Мужчина рядом судорожно сглотнул, его пальцы намертво впились в диванную подушку. Лера подержала ягоду внутри, пропитывая её своими влажными интимными соками, после чего медленно извлекла её — блестящую, глянцевую — и вложила отцу прямо в приоткрытый рот.

Отец зажмурился от дикого, животного восторга, шумно выдыхая через нос и слизывая с губ оставшуюся влагу, словно это был самый изысканный нектар в его жизни. Следом Лера потянулась за долькой персика, снова демонстративно раздвигая колени и макая фрукт в свою сияющую вагинку прямо на глазах у Ани.

Этого извращённого, откровенного триумфа плоти Аня выдержать уже не могла. Весь её боевой запал, вся её тактика тотального присутствия рассыпались в прах перед этой бесстыжей, сокрушительной пошлостью. Ей стало душно, до тошноты противно и невыносимо больно. Она поняла, что её присутствие их не останавливает — оно их только раззадоривает, превращая её в позорную зрительницу чужого грязного триумфа.

Полностью капитулировав, Аня вскочила с пуфика и, не разбирая дороги, бросилась в свою комнату.

Она закрыла дверь на замок, заползла под одеяло прямо в одежде и сжала голову руками, пытаясь заглушить реальность. Но панельные стены были безжалостны. Полночи Аня провела без сна, задыхаясь от беззвучных слёз, пока из родительской спальни доносился мерный, ритмичный и удушающе громкий скрип старого дивана, сопровождаемый довольным, победным стоном Леры. Каждое движение этого скрипа забивало последний гвоздь в её уязвлённое девичье самолюбие.

—

Ночью, задыхаясь от слёз под удушливые звуки из родительской спальни, Аня поняла, что в одиночку эту войну ей не выиграть. Ей нужен был союзник — кто-то, кто ненавидел Леру так же сильно и знал врага в лицо. Дрожащими пальцами она откопала в телефоне номер той самой рыженькой, которую Лера выжила из квартиры три недели назад. Ей оказалась Инна — молодая, амбициозная учительница химии в местном лицее.

Инна выслушала сбивчивый, полный рыданий и обиды монолог Ани на удивление спокойно. На моменте с авокадо и клубникой на кухне химичка лишь злобно усмехнулась в трубку.

— Ловушка плоти, классика, — процедила Инна. — Не реви, пищаль. У меня к этой брызжущей соками суке свои счёты. Завтра после шестого урока жди у школьных ворот. Устроим ей менделеевский коллапс.

На следующий день Инна действительно ждала её на автостоянке. Без лишних слов она протянула Ане плотный сверток, в котором глухо звякнуло стекло.

— Тут две бутылочки и пара шприцев, — заговорщически прошептала учительница. — Первая доза — для её крема для бритья. Я смешала концентрированную щелочь с мягким аллергеном. Кожу не сожжёт, но эпидермис на её хвалёной «аэродинамике» вздуется так, что мало не покажется. Вторая бутылочка — безвкусный, но бронебойный жидкий слабительный концентрат. Аккуратно наберёшь в шприц и вколешь вглубь фруктов, которыми она приманивает твоего папашу. Поняла схему? Действуй.

После школы Аня вернулась домой тише воды, ниже травы. На лице — маска абсолютного смирения. Она вежливо поздоровалась с Лерой, которая сидела на диване в неизменной отцовской рубашке, победоносно выставив свой гладкий пах, и покорно прошла на кухню. Папа, увидев, как дочь без лишних напоминаний взялась за мытьё посуды и уборку, прямо-таки расцвёл. Он довольно похлопал Аню по плечу, радуясь, что в доме наконец-то воцарились мир и порядок.

Пока на кухне шумела вода, Аня отлучилась в ванную якобы помыть руки. Действовать нужно было молниеносно. Извлекши из рюкзака первую бутылочку, она аккуратно открутила колпачок дорогого импортного крема для бритья, которым Лера полировала свою интимную зону, и влила туда химикат Инны.

Спустя час из ванной послышался первый победный аккорд их мести. Лера ушла приводить себя в порядок перед вечерним рандеву, но уже через десять минут выскочила оттуда с дикими глазами, судорожно подтягивая края рубашки. Химия Инны сработала безупречно: выбритая до синевы кожа Леры мгновенно пошла пунцовыми пятнами, покрылась жуткими, водянистыми прыщами и начала нестерпимо, адски зудеть. Лера металась по коридору, пытаясь незаметно почесать пах сквозь ткань.

Аня, как раз вытиравшая стол, проводила её ледяным, издевательским взглядом и громко, с притворным сочувствием заметила:

— Ой, Лерочка, что-то твоё идеальное скольжение сегодня дало сбой? Ну как оно? Кажется, аэродинамика покрылась турбулентными прыщами. Папе, наверное, очень «приятно» будет тереться об этот наждак?

Лера лишь злобно зашипела, не в силах даже ответить от раздирающего зуда, и убежала искать спасительную мазь.

Но самый настоящий треш начался ближе к одиннадцати часам вечера. Несмотря на чесотку, Лера решила не сдавать позиций и приготовила дежурную тарелку с вечерним искушением — крупными, сочными сливами и грушами. Аня, воспользовавшись моментом, пока никого не было на кухне, через тонкую иглу шприца ввела двойную дозу слабительного прямо в мякоть плодов.

Сцена в гостиной повторилась по привычному сценарию: Лера, кривясь от скрытого зуда, всё же приподняла рубашку, демонстративно обмакнула сочную сливу в свою прыщавую, воспалённую вагинку и с томным вздохом вложила её в рот отцу. Папа, уже привыкший к интимному «нектару богов», зажмурился от удовольствия и с аппетитом проглотил фрукт, следом потянувшись за наколотой грушей.

Возмездие настигло его ровно через двадцать минут.

У отца внутри словно взорвалась миниатюрная фугасная бомба. Его лицо в секунду растеряло весь масляный развратный вид, став землисто-серым. Схватившись за живот и издав утробный, полный ужаса рык, он сорвался с дивана и пулей полетел по коридору, едва не выломав дверь туалета.

Вся оставшаяся ночь превратилась для обитателей квартиры в ад. Отец засел на унитазе намертво, проклиная всё на свете, развод, коварных женщин и свои гастрономические пристрастия. Из-за двери туалета непрерывно доносились такие страшные, грохочущие звуки и стоны, будто там извергался вулкан, перемежаемые яростным матом.

Лера стояла в коридоре, поджимая ноги от чесотки в паху, а Аня, абсолютно довольная, сидела на пуфике, подперев щёку рукой, и сладко улыбалась. Раунд был выигран всухую.