Я припарковал машину у подъезда, и руки мои привычно дрожали — не от холода, а от предвкушения. В салоне на заднем сиденье лежал букет. Сто двадцать алых роз. Я специально заказал у флориста, который знал вкус Ирины: никаких листьев папоротника и прочего, только плотные, тяжёлые бутоны, чтобы пахли так, что кружится голова.

Юрий Николаевич — это я. На работе меня называют «волчара», «удав» и иногда «очень большая шишка» за спиной. Но это всё витрина. Настоящая жизнь начинается там, где я переступаю порог нашей квартиры на девятом этаже.

Сегодня я вернулся на два часа раньше. Совещание в министерстве отменили, и я не стал, как обычно, сидеть до восьми в кабинете, перебирая бумаги. Мне хотелось порадовать Иру. Вообще, я стараюсь радовать её всегда. Мою Госпожу.

Тишина в прихожей меня не насторожила. Я снял пальто, повесил его сам — Ира не терпит, когда вещи висят неряшливо. Цветы держал в левой руке, правой разулся. Кожаные туфли поставил на полку четвёртым рядом.

И тут я услышал.

Сначала — кровать. Знакомый ритмичный скрип пружин. Я заказал эту кровать из Италии за сумму с тремя нулями евро. Теперь она пела чужую песню. Потом — голос. Не её. Мужской, молодой, с хрипотцой. И смех Ирины — тот самый, низкий, горловой, который она обычно дарила мне по субботам, когда брала в руки плётку.

Я остановился в коридоре. Розы пахли так, что у меня зашумело в голове.

Мне потребовалось ровно четыре секунды, чтобы всё понять. Ни злости. Ни ревности. Только холодная, чистая, почти хирургическая ясность. Я же не дурак. Мне пятьдесят два. Ей сорок два. Я даю ей всё: деньги, дом, машину, шубы, путешествия. Но секс... Секс — это другое. Я стараюсь. Я лижу её по два часа. Я позволяю ей садиться на моё лицо так, что иногда мне кажется, что я задохнусь. Но мужчине за пятьдесят не угнаться за двадцатипятилетним торсом. Это был вопрос времени. Вопрос того самого часа.

Я тихо, почти бесшумно, прошёл в гостиную. Дверь в спальню была приоткрыта. Я не заглядывал. Я просто встал у косяка, держа букет перед собой, как щит. Заглянул в щель...

Мне была видна только часть её голой попы, которая содрогалась от ритмичных движений поршня её любовника.

— Ира, — сказал я негромко. — Я дома.

В спальне всё замерло. На секунду. Потом — шорох, мат («блять, блять, блять» — мужской голос), звон ремня о пол.

Я отвернулся к окну. Да, так деликатнее. Молодой человек выскочил через пару минут. Я краем глаза увидел, голый торс и босые пятки, мелькнувшие в прихожей. Дверь хлопнула.

Тишина.

Минута. Две. Ира вышла из спальни. На ней был шёлковый халат — цвета слоновой кости, тот самый, что я привёз из Милана. Пояс завязан слабо, так, что видно ложбинку между грудей. Она не смотрела мне в глаза. Она смотрела на букет.

— Ты прервал нас, — сказала она. Голос ровный, без истерики. Только лёгкое недовольство, как у хозяйки, которой дворник принёс почту не вовремя.

Я опустился на колени. Паркет — холодный, дубовый. Я встал на оба колена, выпрямил спину и протянул ей розы.

— Прости, — сказал я.

Она взяла букет. Понюхала. Один лепесток упал на пол.

— Ты не должен был этого делать. В следующий раз звони, если возвращаешься домой раньше.

— Хорошо, моя Госпожа.

Я смотрел на её пальцы. Длинные ногти, с красным лаком. Она не носит обручальное кольцо дома. Говорит, что оно мешает.

— А за этот случай будешь наказан, — добавила она и, развернувшись, бросила букет на диван. Розы рассыпались по шёлковой подушке. Алые по белому. Цвета польского флага.

Я всё ещё стоял на коленях.

— Ира... — начал я. Голос сел.

Она обернулась. Вопросительно подняла бровь.

— Я хочу тебе отлизать. Сейчас. Прямо сейчас.

Она усмехнулась.

— Ты с ума сошёл? Он только что...

— Поэтому и хочу, — выдохнул я.

Четыре года я ждал этого момента. Четыре года фантазировал по ночам, когда она спала рядом, отвернувшись к стене. Я представлял её разгорячённой, чужой, использованной. Мне хотелось быть вторым. Не первым. Вторым. Тем, кто собирает остатки. Тем, кто добирает то, что не добили.

— Извращенец, — сказала она, но в голосе уже не было усмешки. Там было любопытство. И — я знал это нутром — желание. Потому что тот мальчишка, кем бы он ни был, не довёл её до конца. Я знал Иру. Она не кончает быстро. Ей нужен ритм, язык, терпение. А у молодых — один порыв, и всё.

Она распахнула халат. Не снимая. Просто развела полы.

Я подполз. На коленях.

Она была красной. Не розовой — красной, набухшей, мокрой. Её запах — мой запах, наш запах — смешивался с чужим. С презервативным латексом и молодым потом. И ещё — с чем-то горьковатым, мужским, что осталось внутри неё.

Я припал.

Языком — снизу вверх, медленно, как учат в интернете. Круговыми движениями по клитору. Потом — глубже, внутрь, собирая всё, что там осталось.

Ира вцепилась мне в волосы. Не нежно. Взяла двумя руками за виски и прижала моё лицо так, что у меня захрустел нос.

— Не останавливайся, — прошептала она сверху.

Я не останавливался. Я работал языком так, как будто от этого зависела моя жизнь. А она, по сути, и зависела.

Через семь минут она начала дышать часто-часто, мелкими всхлипами. Ещё через две — выгнулась дугой, замерла на три удара сердца, а потом забилась. Судорога прошла по бёдрам, по животу, по грудям, которые вывалились из халата. Она кончила громко, со стоном, в котором я отчётливо расслышал не моё имя.

Я всё лизал. До последней капли. До тех пор, пока она не оттолкнула мою голову и не сказала, задыхаясь:

— Хватит.

Я поднял лицо. Оно было мокрым от неё и от слёз — не знаю, откуда взялись слёзы.

Ира посмотрела на меня сверху вниз. Халат снова запахнула.

— Ложись спать в гостиной, — сказала она. — Сегодня ты меня не касаешься.

— Слушаюсь, Госпожа.

Она ушла в ванную. Хлопнула дверь. Из-за двери — щёлкнул замок.

Я остался на коленях в гостиной. Рядом валялись розы.

***

Я сижу на полу в гостиной. Спиной к дивану, на котором ещё минуту назад лежали алые розы. Одна — у меня в руке. Лепестки уже начали темнеть по краям, как кровь, которая высыхает.

Я слышу, как за стеной шумит вода — она принимает душ. Смывает. И его, и меня. Наверное, в таком порядке.

Я должен злиться. Должен рвать на себе волосы, бить кулаками в стену, плакать. Так делают нормальные мужчины, которые застали жену с любовником.

Но я не нормальный. Я — её. Полностью. С головы до пят, с кожи до костного мозга.

И я сижу и думаю.

Давай разберёмся, Юрий Николаевич. Спокойно. Без истерик. Без этих дурацких социальных конструкций, которые нам вбивают с детства: «измена», «предательство», «чужой мужик в твоей постели».

Что на самом деле произошло?

Там был человек. Молодой. С торсом. С членом, который умеет двигаться так, как я уже не умею. И он делал с моей женой кое-что.

А что именно он делал?

Он массировал её мышцы тазового дна. Глубоко. Ритмично. Он стимулировал её мягкие ткани изнутри. Он создавал то самое напряжение, которое потом я своим языком снимал — и она кончала.

Это не про «другого мужчину». Это про инструмент.

Если убрать мораль, ревность, эти дурацкие ярлыки «любовник», «измена», «рога», то что остаётся?

Остаётся тело. Её тело. Которое требовало процедуры.

Ты же ходишь к массажисту, Юрий Николаевич. Два раза в неделю. Спину тебе разминают чужие руки — и ты не считаешь это изменой. Ты лежишь на кушетке, закрываешь глаза, и массажист мнёт твои мышцы, давит на триггерные точки, разгоняет лимфу. И что? Ты перенёс на него привязанность? Ты выбрал его вместо Иры? Нет. Ты просто получил телесный эффект.

То же самое — здесь.

Разница только в том, какие именно мышцы массируют. И каким именно «инструментом». Руки, член, язык — это всё инструменты. У нас, у людей, есть странная привычка наделять сексуальные органы магическим смыслом. Пенис — это не магия. Это мышечно-связочный аппарат с высокой чувствительностью. Влагалище — это эластичный мышечный канал. Их взаимодействие — это биомеханика. Не больше.

Ира не уходила от меня. Она не переносила свою любовь. Она не выбирала того мальчишку как человека. Она использовала его тело как массажёр. Как вибратор, но с пульсом и температурой.

Потому что я — не могу. Не так. Не с такой амплитудой. Не с такой частотой.

Мне пятьдесят два. Моя простата работает уже не как у двадцатипятилетнего. Моя эрекция — это результат сложных биохимических процессов, которые я поддерживаю таблетками и режимом. Я могу лизать её часами. Но трахать — уже нет. Не так, как ей нужно.

А ей нужно. Ей сорок два. Её тело требует. Это не измена. Это потребность. Как потребность в витамине D, когда мало солнца.

Но вот что интересно, Юрий Николаевич.

Если бы я пошёл к другой женщине — это было бы изменой. Почему?

Потому что мужчина и женщина — это разные схемы.

Женщина, когда впускает в себя другого мужчину, получает телесное воздействие. Её тело — приёмник. Оно не переключает привязанность автоматически. Она может кончить от члена массажиста и при этом любить мужа. Более того — кончить от члена массажиста и после этого пойти лизаться с мужем, потому что муж — это её человек. А массажист — это просто инструмент.

Мужчина же устроен иначе.

Мужчина — это передатчик. Когда он входит в другую женщину, он не просто получает телесную стимуляцию. Он переносит внимание. Он переключает желание. Он выбирает — да, именно выбирает — этот конкретный влагалище, эту конкретную женщину, этот конкретный запах.

Потому что у мужчины эрекция — это акт выбора. У меня не встанет на кого попало. Мне нужно, чтобы мне понравилось лицо, фигура, голос, поведение. Мне нужно, чтобы я захотел именно этого человека.

А женщине — не нужно. Ей достаточно, чтобы её тело отозвалось. И тело отзывается на ритм, на глубину, на давление. А лицо — не обязательно.

Вот в чём разница.

Поэтому, если рассуждать строго, женской «измены» в том смысле, который вкладывают в это слово мужчины, — не существует.

Существует использование чужого тела как массажного инструмента.

А мужская измена существует всегда. Потому что мужчина, входя в другую, автоматически совершает акт выбора. И этот выбор убивает привязанность к основной партнёрше. Не может не убивать.

Поэтому Ира права.

Она ничего не нарушила. Она просто сходила на процедуру. Как в спа-салон. Только вместо массажного стола — наша кровать. А вместо рук — тот парень.

И то, что она разрешила мне отлизать её после него — это не унижение. Это, наоборот, высшая степень доверия. Она дала мне доступ к своему телу в тот момент, когда оно было ещё разогрето, открыто, честно. Она не спрятала. Не смыла сразу. Она позволила мне быть вторым. Тем, кто заканчивает процедуру.

А я — нытик? Я сейчас сижу здесь и пытаюсь себя жалеть?

Нет. Я должен благодарить её.

Я вспоминаю, как она сказала: «Ложись спать в гостевой». Не «пошёл вон». Не «я ухожу». Не «мы разводимся». А просто — сегодня ты меня не касаешься.

Это не наказание. Это режим.

Как после тяжёлой тренировки нужен отдых. Так и после такой процедуры её телу нужно время, чтобы успокоиться. И я понимаю.

И знаете, что? Я хочу, чтобы она наказала меня за то, что я пришёл раньше. Я хочу встать завтра утром на колени и попросить, чтобы она выпорола меня. Чтобы поставила меня в угол с поясом верности на яйцах. Чтобы я чувствовал. Чтобы помнил.

Потому что я — мужчина. А мужчина должен контролировать свои порывы. Я должен был позвонить. Я должен был предупредить. Я нарушил её право на приватность процедуры.

Это я виноват. Не она.

Я поднимаю с пола ещё одну розу. Теперь в каждой руке — по цветку. Я сжимаю стебли, чувствую шипы. Боль — хорошая. Она отрезвляет.

Я смотрю на дверь спальни.

— Спасибо тебе, Госпожа, — шепчу я в пустоту. — Спасибо, что разрешила отлизать. Спасибо, что не выгнала. Спасибо, что ты есть.

Завтра я куплю новые розы. Сто двадцать штук. И подарю их на коленях, у её постели.

А потом попрошу наказание.

Потому что я — её раб. И раб не судит Госпожу. Раб служит. И радуется, что его Госпожа получает то, что ей нужно — от кого бы то ни было.

В конце концов, я хочу, чтобы она была счастлива. Даже если для этого иногда нужно чужое тело.

Особенно если для этого нужно чужое тело.

Потому что своё — уже не справляется.

И это честно.

***

Я закрываю дверь в гостиную, но не ложусь. Сажусь в кресло у окна. Зажигаю настольную лампу — торшер с тёмно-зелёным абажуром, который Ира ненавидит, но я оставил, потому что он мой, только мой. Маленький островок моего вкуса в доме, где всё остальное выбрала она.

За окном — Москва. Огни. Пробки. Люди, которые никогда не поймут.

Пятьдесят два года — это не возраст для мужчины, говорят мне коллеги. Но они не знают, что такое быть рабом у женщины, которая умеет брать. Не просить — брать.

Ира. Я закрываю глаза, и её лицо всплывает передо мной. Не то, которое сейчас, заспанное и недовольное. А то, каким я увидел её впервые.

Было лето. Какое-то дурацкое мероприятие в «Метрополе». Меня тогда только что повысили, я ходил в новом костюме и чувствовал себя если не богом, то как минимум его заместителем на хозяйственном отделе.

Она стояла у колонны. В платье цвета тёмной меди — это я запомнил, потому что потом искал такое же три года, но так и не нашёл. И пила шампанское. Медленно, с каким-то издевательским спокойствием.

Она была блондинкой тогда. Раньше, говорила она, была «белокурой бестией» — её слова. Белые волосы, коса до лопаток, голубые глаза, которых боятся мужчины. Бестия.

Теперь рыжий цвет её преобразил. Сделал не просто красивой — опасной. Как лиса. Как огонь, который не греет, а жжёт.

— Вы кто? — спросил я тогда, подойдя. Прямо. Без предисловий.

Она посмотрела на меня. Взяла паузу. Медленно допила шампанское, поставила бокал на поднос проходящей официантки и только потом ответила:

— Тот, кто через час встанет передо мной на колени.

Я рассмеялся. Громко. На весь зал. Она не улыбнулась. И в её глазах не было шутки. Так и случилось. Примерно через час я стоял в пустом мужском туалете на коленях и отлизывал ей, сдвинув в сторону её кружевные трусики.

Тогда я ещё не знал, что она из Литвы. Из Вильнюса. Что её отец — какой-то мелкий чиновник, а мать — учительница литовского. Что она с детства ненавидела советскую символику, но любила русский язык. Парадокс, который она объясняла просто: «Язык оккупанта красивый, как яд в хрустальной рюмке».

Она приехала в Москву в двадцать. С одним чемоданом и дипломом вильнюсского университета. И сразу поняла: здесь мужики другие. Не такие флегматичные, как её соотечественники. Не такие покладистые.

— С литовскими пацанами было легко, — рассказывала она мне в нашу первую ночь, когда я лежал у её ног на полу её съёмной квартиры на Полянке. — Йозасы и Петрасы — они как болотная вода. Тёплые, вязкие, медленные. Я ставила их на колени — они вставали. Я садилась им на лицо — они лизали. Я говорила «открой рот» — они открывали. И никто никогда не сказал «нет». Никогда.

Она помолчала. Я лежал, щекой прижавшись к её ступне. Она только что сняла обувь, и от её ноги пахло кожей туфельки и потом. Потом женской ноги.

— А один, — продолжила она, и в голосе появилась усмешка, — один Альвидас (или Петрасас, я уже путаю) попросил меня... написать ему в рот. Представляешь?

Я не представлял. Но меня бросило в жар.

— И ты? — спросил я, задыхаясь.

— Я подумала: почему нет? Он был послушным мальчиком. Очень послушным. Я сделала это стоя, как статуя свободы. А он глотал. И потом целовал мои пальцы. Говорил, что это нектар.

Она рассмеялась. Тот самый низкий, горловой смех.

— Литовские парни обожали быть моими рабами. Говорили, что я веду себя как русский оккупант. Знаешь, у нас в Литве пропаганда всё время пугает: «русские придут и будут вами командовать». А они были счастливы, что кто-то ими командует. Им надоела свобода. Им хотелось, чтобы их унижала красивая женщина с голубыми глазами и белыми волосами.

Она наклонилась ко мне. Погладила по голове.

— А потом я переехала сюда. Думала, с русскими будет сложнее. Русские мужчины — они гордые. У них танки, космос, «держитесь там, мужики». Но оказалось... — она сделала паузу, — оказалось, что русские ещё покладистее литовцев. Им только дай повод. Скажи «на колени» — и они упадут. Скажи «лижи» — и они будут лизать. Андреи, Сергеи, Дмитрии... Я их меняла как перчатки. Все хотели быть моими мальчиками для битья.

Она посмотрела мне в глаза. Я лежал у её ног, и мне казалось, что я тону в её взгляде.

— А ты, Юрий Николаевич, — сказала она, — ты особенный. Ты не просто мальчик. Ты — папик. С деньгами. С квартирой. С машиной. Ты можешь дать мне то, чего не могли дать Йозасас и Петрасас. Комфорт. Шубы. Путешествия. Дом в Испании, в конце концов.

— И что я получу взамен? — спросил я.

Она встала. Медленно расстегнула юбку. Она упала на пол. Потом — трусы. Тонкие, кружевные, чёрные.

Она развернулась ко мне спиной. Наклонилась. И медленно опустилась.

Прямо на моё лицо.

Её попа была идеальной. Не сухой фитнес-попой, нет. Мягкой, тяжёлой, женской, настоящей. Она села так, что я почувствовал всю её — тепло, влажность, запах. И свой собственный ужас. Который мгновенно превратился в дикое, животное возбуждение.

— Ты получишь меня, — сказала она, покачиваясь. — Всю. Каждый день. Каждую ночь. Я буду твоей Госпожой. А ты будешь моим... инструментом. Не мужем. Не любовником. Инструментом. У тебя есть язык? Он мне пригодится. У тебя есть член? Может быть, тоже. Но главное — у тебя есть кошелёк. И колени. Ты умеешь стоять на коленях, Юрий Николаевич?

Я не мог говорить. Язык был занят.

— Я спросила, — она надавила сильнее, — ты умеешь стоять на коленях?

— Да, — прохрипел я.

— Тогда мы договорились.

Это было двенадцать лет назад.

С тех пор многое изменилось. Я немного поседел. Она стала рыжей. Но её попа — та самая, которая покорила меня тогда — осталась прежней. И я до сих пор обожаю её. Каждый миллиметр.

Знаете, есть мужчины, которые любят женщин за глаза. За улыбку. За голос. А я люблю Иру за то, как она садится мне на лицо. Без предупреждения. Без нежности. С полной уверенностью, что я выдержу. Что я не задохнусь. Что я буду лизать, пока она не скажет «стоп».

И она права. Я выдерживаю. Я не задохнусь. Я лижу. Я доволен.

Сегодня она разрешила мне отлизать её после того парня. Это подарок. Я должен это понять.

Я вспоминаю, как она распахнула халат. Красное, возбуждённое, чужое. Как она вцепилась мне в волосы. Как кончила.

Ни один Йозас, ни один Петрас, ни один молодой русский торс не заставит её кончить так, как я, потому что я знаю её тело. Я изучал его двенадцать лет. Каждый изгиб. Каждый мускул. Каждый миллиметр её влагалища.

Они — массажисты. Инструменты. А я — муж. Раб. Но муж.

И пусть она сегодня закрылась в спальне. Пусть сказала «не касайся». Завтра она проснётся. А потом я буду на коленях у кровати с новыми розами. И она снова сядет мне на лицо.

Как тогда. В первый раз.

Я встаю с кресла. Подхожу к зеркалу. Смотрю на себя — помятого, с красными глазами, с засохшими на подбородке следами.

— Ты её раб, Юрий Николаевич, — говорю я своему отражению. — И это не наказание. Это привилегия.

В соседней комнате скрипнула кровать. Ира перевернулась на другой бок.

Я улыбаюсь в темноту.

— Спокойной ночи, Госпожа. Я люблю тебя. Даже после него. Особенно после него.

***

Я проснулся в гостиной ровно в шесть — привычка, которую не отменили ни бессонница, ни тяжесть в груди. За окном ещё было серо, московское утро только-только нащупывало контуры домов.

Я не пошёл на кухню. Включил кофемашину. Я сделал то, что должен был сделать. Побрился. Привёл себя в порядок. Потом — цветы.

Я заказал их ещё вчера вечером, сразу после того, как она закрыла дверь спальни. Новые розы. Сто двадцать штук. Теперь не алые, а белые. Мне показалось, что белый цвет сегодня уместнее. Цвет прощения.

Цветы привезли в семь. Я расписался, не глядя на курьера. Поставил букет в вазу — огромную хрустальную, которая обычно стояла пустой в углу гостиной. И ждал. Она вышла в десять.

Халат — тот же, цвета слоновой кости. Волосы распущены, рыжие, вьются по плечам. Без косметики, но это не имело значения. Ирина была красивой той породой, которой макияж только портит.

Она не посмотрела на меня. Прошла мимо, взяла кофе, села на стул. Только потом подняла глаза.

— Ты не спал?

— Нет, Госпожа.

— А я спала. Хорошо. — Она сделала глоток. — После того, как ты меня отлизал, я отключилась. Твой язык — единственное, что в тебе работает безотказно.

Я промолчал. Стоял у порога гостиной, держа руки по швам.

Она кивнула на букет.

— Белые?

— Да. Я подумал...

— Ты не должен думать. Ты должен исполнять.

— Простите, Госпожа.

Она поставила чашку. Скрестила ноги. Из-под халата выглянуло бедро — бледное, гладкое, с родинкой, которую я целовал тысячу раз.

— На колени, — сказала она.

Я упал. Быстро. Громко — колени ударились о паркет. Я опустил голову и смотрел на её пальцы босых ног. Ноготь на большом пальце был покрыт тёмно-вишнёвым лаком.

— Ты прервал меня вчера. Ты пришёл без звонка. Ты встал под дверью и слушал. Это всё — нарушения. Ты согласен?

— Согласен, моя Госпожа.

— Я должна была выгнать тебя. Забрать ключи. Отправить ночевать в офис. Но я не сделала этого. Знаешь почему?

— Нет, Госпожа.

— Потому что ты отлизал меня как бог. — Она усмехнулась. — Твой язык искупил твою глупость. Частично.

Она встала. Подошла ко мне. Полы халата распахнулись — я увидел её живот, пупок с маленькой серебряной серьгой и ниже — треугольник тёмных волос.

Она положила руку мне на голову. Погладила. Как собаку.

— Но ты будешь наказан, Юрий. Строго. Ты готов?

— Да, Госпожа.

— Ползи за мной.

Я пополз. За ней — в спальню. Ту самую. Где вчера стоял у косяка и слушал чужой ритм.

Постель была застелена — она всегда застилает сама, это единственное, что она делает по дому. Я замер посреди комнаты на коленях.

Ирина подошла к комоду. Открыла нижний ящик. Там, под шёлковым бельём, в чёрном бархатном мешочке, лежала плётка.

Я знал её. Мы купили её пять лет назад. Кожаная ручка, четыре хвоста из мягкой, но плотной кожи. Обычно она била меня вполсилы — так, чтобы оставались розовые полосы, но не больше. Это была игра. Ритуал.

Сегодня это было не игрой.

Она провела хвостами плети по своей ладони — прислушиваясь к весу, к балансу. Потом посмотрела на меня.

— Штаны сними. Трусы тоже.

Я подчинился. Стоять на коленях со спущенными брюками — это особое унижение. Но я уже привык. Двенадцать лет привыкал.

— Ложись на кровать. Ягодицами вверх.

Я лёг. Край кровати — тот самый, где вчера лежал он. Я чувствовал его запах. Или мне казалось. Лицом я уткнулся в прохладную простыню.

— Считай. Вслух. — Голос Ирины был спокойным. Деловым. Как у хирурга перед операцией. — Если собьёшься — начнём сначала.

Свист. Я не видел удара, только слышал. И сразу — боль. Не та, к которой я привык. Не щипок. Не тепло. Настоящая, режущая, глубокая боль, которая прошла сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь позвоночник.

— Один, — выдохнул я.

— Громче.

— ОДИН!

Второй удар — по другой ягодице, симметрично. Ира всегда была точной. Где бы это ни случилось — в примерочной кабинке ЦУМа, где она садилась мне на лицо, или здесь, с плёткой.

— Два!

Третий. Четвёртый. Пятый.

К пятому удару я заплакал. Не от боли — от напряжения. От невозможности оставаться тихим. Слёзы текли по щекам, капали на простыню.

— Шесть!

Она била сильнее. Каждый следующий удар перекрывал предыдущий. Мои ягодицы горели так, будто их приложили к раскалённой плите.

— Семь! Восемь! Девять!

— Десять, — прошептал я.

— Не слышу.

— ДЕСЯТЬ, ГОСПОЖА!

Она опустила плётку. Подошла ближе. Я чувствовал её тепло — она стояла прямо надо мной.

— Теперь проси прощения.

— Простите меня, Госпожа. Я был неправ. Я не должен был приходить без звонка. Я не должен был слушать. Я не должен был мешать вашей... вашей процедуре.

— Моему сексу, — поправила она.

— Да. Вашему сексу.

— Встань на колени. Передо мной.

Я слез с кровати. Опустился на колени. Штаны болтались вокруг лодыжек. Ягодицы жгло так, что каждое движение отдавалось новой вспышкой боли. Я поднял лицо.

Ира стояла передо мной. В распахнутом халате. Рыжие волосы падали на плечи. В правой руке — плётка.

Она смотрела на меня сверху вниз. Долго. Потом улыбнулась. Первый раз за всё утро.

— Прощаю, — сказала она. — Ты принял наказание как мужчина. Как мой мужчина. Хотя мужчина ли ты? — Она усмехнулась. — Мой раб. Мой верный пёс.

Она шагнула вперёд. Задрала халат выше. Я увидел её — всю. Влажную. Возбуждённую. Наказание завело её. Как всегда.

— Ты знаешь, что делать.

Я знал.

Я припал к ней лицом. К её влагалищу, которое пахло утром, кофе, сном и — да — чуть-чуть вчерашним. Тем парнем. Я лизал долго, не спеша, несмотря на боль в ягодицах. Я забыл о крови, о розах, о наказании. Был только язык и она.

Ира не кончила. Она не хотела. Она просто стояла, приняв моё служение, как данность. Минуту. Две. Потом отстранилась.

— Хватит. — Она запахнула халат. — Ты прощён. Полностью.

— Спасибо, Госпожа.

— Вставай. Иди в душ. Обработай раны. И приходи завтракать.

После душа я почувствовал себя почти человеком. Ягодицы болели, но терпимо. Я намазал их мазью — она разрешила, у нас всегда есть аптечка.

За завтраком я молчал. Ира ела омлет, который я приготовил. Потом отодвинула тарелку.

— Ты что-то хотел сказать. Я вижу.

— Да, Госпожа.

— Говори.

Я достал коробку. Белую, без опознавательных знаков. Поставил на стол перед ней.

Она подняла бровь. Открыла. Внутри, на чёрном бархате, лежал пояс верности. Мужской. Из медицинской стали. С маленьким навесным замком.

— Я купил это вчера, — сказал я. — Пока вы спали. Заказал с доставкой.

Ира взяла пояс в руки. Повертела. Взвесила.

— И зачем это?

— Вы имеете право на процедуры, Госпожа. На массаж. На то, чтобы ваш тело получало то, что ему нужно. От кого бы то ни было. Это логично. А я... — я сглотнул, — у меня не должно быть такой возможности. Даже если бы я захотел. А я не хочу. Но если бы захотел — не должен иметь права.

Она смотрела на меня. Долго. Потом отложила пояс в сторону.

— Встань.

Я встал.

— Разделся.

Я разделся. Голый, с красными полосами на ягодицах, я стоял перед ней на кухне, и в этом было что-то правильное. Окончательное.

Ира взяла пояс. Опустилась передо мной на корточки — редкость, она почти никогда не опускается. Осторожно, почти ласково, она одела его на меня. Застегнула замок. Проверила — не жмёт? Не трёт?

— Сядь, — сказала она.

Я сел на стул. Металл холодил кожу.

— Тебе не больно?

— Нет, Госпожа.

— Тогда так. — Она поднялась. Подошла к комоду. Достала золотую цепочку — тонкую, ювелирную, которую я подарил ей на десятилетие свадьбы. Потом вытащила из замочка маленький ключик.

— Ключик один?

— Один, Госпожа.

— А запасной?

— Выбросил.

Она улыбнулась. Нанизала ключик на цепочку. Потом села на диван, вытянула левую ногу и застегнула цепочку на щиколотке. Золото блеснуло на бледной коже.

— Здесь, — сказала она, погладив ногу. — На левой ноге. Ближе к сердцу. Теперь ключ от тебя будет всегда со мной. Даже в душе. Даже в бассейне. Даже когда... — она сделала паузу, — когда я трахаюсь.

Я опустился на колени. Несмотря на боль в ягодицах. Несмотря на пояс, который сдавил пах. Я опустился и поцеловал её левую ступню. Потом щиколотку. Потом золотую цепочку.

— Спасибо, Госпожа.

— За что?

— За то, что вы есть. За то, что вы позволяете мне служить. За то, что носите ключ.

Она погладила меня по голове.

— Ты всё понял правильно, Юрий. Я могу ходить налево, потому что моё тело требует. А ты — нет. Потому что твоё тело должно быть только моим. Даже когда меня нет рядом. Даже когда я с другим.

— Да, Госпожа.

— Поцелуй мою ногу ещё раз. С почтением.

Я поцеловал. Медленно. От пальцев до щиколотки. Золотая цепочка холодила губы.

— Теперь иди. Сегодня выходной, суббота сегодня у меня подруги приходят. Приготовишь обед и будешь нам подавать. На коленях.

— Слушаюсь, Госпожа.

Я шёл на кухню, и мне было спокойно.

Потому что всё встало на свои места.

У неё — свобода. У меня — клетка.

И это справедливо.

Когда подруги уйдут. Когда я вымою посуду. Когда встану на колени у её кровати. Её попа сегодня снова сядет мне на лицо.

Я её раб. Её верный, запертый раб. И я счастлив.

***

Звонок в дверь раздался ровно в три часа дня. Я уже был готов.

На мне — строгие чёрные брюки, белая рубашка с длинным рукавом (Ира не терпит, когда я хожу по дому в трениках, особенно при гостях), туфли начищены до зеркального блеска. Фартук я снял за пять минут до прихода — жаркое томилось в духовке, закуски стояли на столе, вино охладилось.

Я открыл дверь.

На пороге — три женщины. Света, Наташа, Марина. Все — подруги Иры. Все — зрелые, но ухоженные, с дорогими сумками и запахами французских духов, которые смешиваются в прихожей в термоядерный букет.

— Юрий Николаевич! — Света, высокая брюнетка с короткой стрижкой, улыбнулась мне как старому знакомому. — А где Ирина?

— Она в гостиной, — ответил я мягко, прикрывая дверь. — Сейчас выйдет. Позвольте помочь вам разуться.

Я опустился на одно колено. Не на два — на одно. Это был компромисс между моим истинным положением и социальными приличиями. Ира не афиширует нашу иерархию перед подругами. Они знают, что я «заботливый муж», а не «раб». По крайней мере, официально.

Я аккуратно расстегнул молнию на сапоге Светы — чёрная замша, каблук десять сантиметров, внутри — тёплая, сухая ступня. Вытащил ногу, поставил обувь на полку. Затем взял её руку.

— Рад вас видеть, Светлана, — сказал я и поцеловал тыльную сторону ладони. Коротко, сухо, галантно. Как учили в пажеском корпусе, которого я, разумеется, не заканчивал.

Света усмехнулась.

— Вы такой элегантный, Юрий Николаевич. Ира нам говорила, но... впечатляет.

Я ничего не ответил. Перешёл к Наташе. Та — полноватая, с каштановыми волосами и вечно недовольным выражением лица. Сапоги на шнуровке — пришлось повозиться. Она смотрела на мои склонённую голову без особого интереса. Поцелуй руки приняла как должное.

— Здравствуйте, Наталья.

— Здравствуй, Юра, — ответила она. «Тыкала» мне всегда. Ира разрешила.

Марина — самая младшая, лет тридцать пять, рыжая (натуральная, в отличие от Иры), с веснушками и наглыми зелёными глазами. Она скинула ботильоны почти мне в лицо — я поймал их в воздухе. Поставил на полку. Когда я поцеловал её руку, она нарочно задержала пальцы на моих губах чуть дольше, чем следовало.

— Вкусные у вас губы, Юрий Николаевич, — шепнула она.

Я не поднял глаз.

— Проходите, дамы. Ирина ждёт.

Они прошли в гостиную. Я слышал, как зазвучали поцелуи, восклицания, смех. Ира вышла к ним в другом халате — шёлковом, цвета бордо. Не таком откровенном, как утренний, но всё же подчёркивающем грудь и бёдра.

Я пошёл на кухню.

Жаркое — говядина с овощами, томилась ровно три часа. Картофель «фондан» — с хрустящей корочкой и жидкой начинкой из сливочного масла и пармезана. Салат из свежих овощей — только помидоры, огурцы, перец, красный лук, заправка из оливкового масла и бальзамического крема. Хлеб — багет, нагретый в духовке. Соус — грибной, с трюфельным маслом.

Я накрыл на стол. Не в гостиной — Ира любит, когда гостей кормят в столовой, за большим дубовым столом, который она выбрала десять лет назад. Скатерть белая, крахмальная. Салфетки льняные. Приборы — серебро, семейное, которое я каждую неделю чищу сам.

— Дамы, прошу к столу, — сказал я, появившись в дверях с низким поклоном.

Ира взглянула на меня. Едва заметно кивнула. Одобрительно.

Подруги расселись. Я подавал.

Сначала — закуски. Маленькие тарталетки с паштетом из утиной печени. Креветки в кляре с соусом тартар. Брускетты с помидорами и базиликом. Я обходил стол, ставя тарелки перед каждой женщиной. Тихим голосом называл блюдо.

— Это паштет, Светлана. Приятного аппетита.

— Креветки, Наталья. Осторожно, горячие.

— Брускетты, Марина. Свежая моцарелла.

Марина посмотрела на меня поверх бокала с шампанским — Ира открыла сама ещё до моего выхода.

— Юрий Николаевич, вы не сядете с нами? — спросила она с лёгкой провокацией.

— Он будет прислуживать, — ответила за меня Ира. Голос спокойный, без тени смущения. — Юра любит готовить и подавать. Правда, Юра?

— Да, моя Госпожа, — ответил я, прежде чем успел подумать.

Повисла пауза. Я понял, что сказал лишнее. «Моя Госпожа» — это было вслух, при подругах.

Света подняла бровь. Наташа усмехнулась в бокал. Марина — та просто облизнула губы.

Ира вырулила мгновенно.

— Мы с Юрой играем в ролевые игры, — сказала она с лёгкой улыбкой. — Иногда я называю его «мой повелитель». Иногда он называет меня «моя госпожа». Семейная шутка.

— Мило, — протянула Наташа. — У нас с Вадимом максимум «дорогой» и «зайка».

Я выдохнул. Пронесло.

Второе блюдо — жаркое. Я разложил его по тарелкам — каждой женщине индивидуальную порцию, потому что Ира учила меня чувствовать аппетит гостей. Свете — маленькую порцию, Наташе — побольше, Марине — среднюю. Полил соусом. Посыпал свежей петрушкой.

— О боже, — сказала Света, попробовав. — Юрий Николаевич, вы волшебник.

— Спасибо, — ответил я, стоя за стулом Иры с бутылкой вина в руке. — Мне нравится готовить для Ирины. И для её гостей.

— Вы такой заботливый, — добавила Марина, жуя. — Где таких находят? Ира, отдай его нам на выходные.

— Не отдам, — ответила Ира, не поднимая глаз от тарелки. — Он мой.

Я почувствовал, как пояс верности легонько сдавил пах. От этих слов. «Он мой».

Обед длился час. Я подавал вино — красное к мясу, белое к салату. Убирал пустые тарелки. Приносил десерт — тирамису, который я сделал утром, пока Ира спала. Кофе — эспрессо из кофемашины, каждой женщине с разным количеством сахара (я запомнил: Света — без, Наташа — две ложки, Марина — одну).

Когда всё было съедено и выпито, дамы пересели в гостиную. Я убрал со стола, загрузил посудомойку, протёр столешницу. Через открытую дверь я слышал их разговоры — о мужьях, о детях, о любовниках (о, про любовников говорили особенно сладко). Ира смеялась тем самым горловым смехом, от которого у меня подкашивались колени.

В четыре часа они начали собираться.

Я стоял у двери. Помогал обуваться. Снова на одно колено. Снова — руки. Я поцеловал ладонь Свете — она похлопала меня по щеке другой рукой, как послушного пса.

— Удачи вам, Юрий Николаевич, — сказала она. — Берегите Иру.

— Обязательно, — ответил я.

Наташа не сказала ничего. Просто протянула руку для поцелуя. Я поцеловал.

Марина задержалась. Она уже надела ботильоны, но взяла мою руку в свои и сжала.

— Вы знаете, — сказала она тихо, чтобы Ира не услышала из гостиной, — если когда-нибудь надоест быть прислугой... у меня есть свободная комната.

Я поднял глаза. Встретился с ней взглядом.

— Я не прислуга, Марина. Я раб.

Она моргнула. Отпустила мою руку.

— Что ж, — сказала она уже другим голосом. — Счастливая Ира.

Дверь закрылась.

Я вернулся в столовую. Довёл чистоту до совершенства. Посуда в сушке. Стол протёрт дезинфицирующим средством. Пол помыт шваброй — на коленях, потому что Ира считает, что только так можно отмыть углы. Я не спорил.

Закончил в восемь вечера.

Прошёл в гостиную. Ира сидела на диване. Бокал шампанского (третий или четвёртый) стоял на столике. Она была разморённой, красной, с влажными глазами. Халат сполз с одного плеча.

— Подойди, — сказала она.

Я подошёл. Остановился в двух шагах.

— На колени.

Я опустился. Паркет — холодный, дубовый. Ягодицы всё ещё болели после порки.

— Ты хорошо поработал сегодня, — сказала она. Голос — пьяный, тягучий, опасный. — Подруги довольны. Я довольна. Жаркое было отличное. Тирамису — тоже.

— Спасибо, Госпожа.

— Ты заслужил награду.

Она встала. Пошатнулась. Я протянул руку, чтобы поддержать, но она оттолкнула её.

— Не надо. Я сама.

Она прошла мимо меня. В спальню. Я остался на коленях. Слышал, как она сняла халат. Как открыла кран — мыла что-то. Потом — шаги. Она вернулась.

Голая. Влажная. Между ног — блестит.

Она подошла ко мне вплотную. Взяла меня за волосы. Запрокинула мою голову так, что я смотрел в потолок.

— Ложись на пол. Открой рот, — сказала она.

Я лег и открыл.

— Шире.

Я открыл шире. Чувствовал, как напрягаются челюсти.

— Сегодня ты пил шампанское с нами? — спросила она.

— Нет, Госпожа. Я подавал. Я не пью при гостях.

— Правильно. А хочешь выпить сейчас?

— Как вы изволите, Госпожа.

Она не ответила. Она просто расслабилась.

Тёплая, горькая, острая струя ударила мне в нёбо, растеклась по языку, заполнила рот. Моча. Её моча. Пахло чем-то винным — тем, что она пила весь день, и ещё чем-то кислым, горьким, женским, глубоким.

— Глотай, — приказала она. — Не пролей ни капли. Это моё шампанское.

Я глотал. Медленно, крупными глотками, как когда-то в молодости пил водку из горла. Горько. Тепло. Жидкость стекала по пищеводу, и желудок принял её без протеста — я уже не раз делал это. Ира любила «угощать» меня после вечеринок.

Она мочилась долго. Минут пять? Я потерял счёт времени. Слышал только звук — монотонный, как дождь по крыше. Смотрел в потолок.

Когда струя прервалась, она встряхнулась — пару капель попало мне на щёки. Потом отпустила.

— Закрой рот и сиди тихо.

Я закрыл рот. Во рту — горечь, аммиак, привкус шампанского и её вчерашнего любовника (или мне только кажется?). Язык онемел. Я сидел на коленях и смотрел перед собой.

Ира накинула халат. Села на диван. Взяла бокал — он был почти пуст, осталось на дне. Она допила.

— Ну как? — спросила она, не глядя на меня. — Вкусно?

— Да, Госпожа, — ответил я. Голос не дрогнул. — Очень освежает.

Она засмеялась. Тем самым низким, горловым смехом.

— Извращенец, — сказала она ласково. — Мой любимый извращенец.

Она вытянула ногу. Поставила ступню мне на плечо. Я не шевелился.

— Сегодня ты спать будешь у моей кровати. На полу. Подушку возьмёшь? Нет. Просто коврик. Я хочу, чтобы ты слушал, как я дышу. И не прикасался.

— Слушаюсь, Госпожа.

Она убрала ногу. Встала. Пошла в спальню. У двери обернулась.

— И ключ от пояса — у меня на щиколотке. Не забудь. Если ты вздумаешь...

— Не вздумаю, Госпожа.

— Знаю. — Она улыбнулась.

Дверь спальни не закрылась. Она оставила её открытой. Впервые за ночь.

Я поднялся с колен. Пошёл на кухню — прополоскать рот. Потом передумал. Оставил вкус. Вкус Иры. Вкус её «шампанского».

Я взял коврик — из овечьей шерсти — и положил его у её кровати. Разделся. Пояс верности блеснул в темноте. Лёг на бок, лицом к ней.

Она лежала на спине. Халат сбросила. Грудь — свободно, расслабленно. Рыжие волосы разметались по подушке. Она не спала. Смотрела в потолок.

— Юра, — позвала она.

— Да, Госпожа?

— Ты злишься на меня? За сегодня? За вчера? За всё?

Я помолчал. Потом сказал:

— Нет, Госпожа. Я благодарен.

— За что?

— За то, что вы позволяете мне быть рядом. Даже после него. Даже после... этого.

Она повернула голову. Посмотрела на меня сверху вниз — с высоты кровати.

— Ты странный, Юра. Самый странный мужчина, которого я встречала.

— Я знаю, Госпожа.

— Но ты — мой. — Она протянула руку, свесила её с кровати. Я поцеловал пальцы. Потом ладонь. Потом запястье. — Ты — моя вещь. Моя хорошая, нужная вещь.

— Да, Госпожа.

— Спи, — сказала она и закрыла глаза.

Я лежал на коврике. Слушал её дыхание. Оно становилось ровным, глубоким. Она засыпала. Золотая цепочка на её щиколотке блеснула в луче уличного фонаря за окном — ключ от моего пояса, от моей свободы, от моей жизни.

Я улыбнулся в темноте.

«Спокойной ночи, Госпожа, — подумал я. — Спасибо за шампанское. Спасибо за наказание. Спасибо за то, что вы есть».

Пояс сдавил пах — напоминание. Коврик впивался в колени — тоже напоминание.

Я закрыл глаза и провалился в сон без снов. Потому что рабам сны не снятся. Рабу снится только она. Ира. Моя Госпожа. Моя жизнь.

Завтра будет новый день. Я куплю новые розы. Приготовлю новый обед. Встану на колени. Когда захочет открою рот.

Как всегда. Как должно быть. Как я люблю.