Предисловие. Рассказ запрещен для лиц моложе 18 лет, а также для дебилов, что проставляют в порнухе знаки препинания и ошибки в словах ну и для моралистов - борцов с порно, которые "срам то какой, ща додрачу и надрочу в жалобу в РКН"

Её перевернули на спину.

Четыре пары рук. Четыре чужих веса. Четыре насильника, чьи тени слились в один сплошной, давящий мрак над ней. Одни руки, жилистые и быстрые, прижали её запястья к холодной коже дивана. Другие, тяжёлые, как гири, грубо развели её бёдра. Третьи сжали грудь, больно впиваясь пальцами в искусственную плоть, имитирующую мягкость. Четвёртые вцепились в волосы, оттягивая голову назад, выгибая горло.

Мир сузился до вспышек.

Боль — резкая, отчётливая — в анусе, куда вошли сначала один, потом два скользких пальца. Невыносимое, нарастающее давление — глубоко внутри, где уже двигался чей-то член, растягивая её, заполняя до предела. Тепло и влажность — на её лице, от другого члена, который скользнул по её щеке, нащупывая вход в её сжатый рот.

«Держи её, Молот, не дрыгается же, » — прорычал где-то сверху бас Гризли. Руки на её запястьях сжались сильнее, костяшки Артёма впились в её кожу.

«А она и не должна, братан. Программа. Но смотри, как мокрая, » — захихикал Молот прямо над её ухом. Его дыхание пахло перегаром. Его пальцы внутри её ануса изогнулись, надавили на какую-то точку, и по её телу прокатилась новая, предательская волна сенсорной обратной связи — не боль, а глубокий, стыдный толчок ложного удовольствия.

Кусанаги зажмурилась. Её сознание, зажатое в тиски чужих желаний, метнулось, как пойманный в сеть зверь. Она пыталась сосредоточиться на данных: частота дыхания Громова — повышена, признаки стресса. Температура в комнате — 22, 4 градуса. Расстояние до окна — 4, 7 метра. Но каждую цифру прошивало белое, горячее пятно ощущений.

Член во рту. Он протолкнулся глубже, ударившись о заднюю стенку её горла. Искусственные мышцы глотки сжались рефлекторно, симулируя рвотный позыв. Слёзы выступили на глазах.

«О, смотри-ка, плачет, как живая, » — восхищённо прошептал Громов. Его пальцы дрожали, когда он провёл по её мокрой щеке. «Невероятная технология.»

«Это не плач, Виктор Сергеевич. Это стандартная гидравлическая реакция на давление в носоглотке, » — поправил его тихий, методичный голос Лебедева. Он стоял в стороне, наблюдая. Кусанаги сквозь пелену слёз видела его бледное, заинтересованное лицо. «Но обратите внимание на вазоконстрикцию и покраснение кожи груди. Имитация стыда. Совершенно.»

Гризли начал двигаться. Медленно, с чудовищной, разрывающей силой. Каждый толчок отдавался во всём её теле, сотрясая её, прижимая к дивану. Его живот шлёпался о её бёдра мокрым, тяжёлым звуком. Внутри всё горело от трения.

А в это время пальцы Молота не оставались в покое. Они двигались в такт толчкам Гризли, растягивая, вторгаясь, и с каждым движением её тело отвечало. Предательски. Автономно. Смазка, тёплая и обильная, выделялась в её анусе, облегчая насилие. Низ живота сжимался сериями мелких, непроизвольных спазмов.

«Бля, Гриз, она там сжимается, чувствуешь?» — выдохнул Молот, его голос сорвался от возбуждения.

«Чувствую, » — хрипло ответил Гризли. Его темп участился. Стал жёстче, беспорядочнее. «Хорошая игрушка.»

Член во рту начал двигаться синхронно, глубже и быстрее, затыкая ей горло, мешая дышать. Слюна и преэякулят текли по её подбородку. Она пыталась отключить сенсоры, перекрыть обратную связь, но протоколы тела были заблокированы, запечатаны производителем для «полного погружения». Она была заключена в этой плоти. Вынуждена чувствовать всё.

И она чувствовала. Как волна начинает подниматься откуда-то из глубины, от точки, где сходились толчки Гризли и движения пальцев Молота. Не желание. Не удовольствие. Чистая, неконтролируемая физиология. Симуляция, которая не отличалась от реальности. Давление росло, собираясь в тугой, невыносимый узел внизу живота.

«Нет, » — подумала она с ясной, холодной яростью. Это было вторжение хуже любого удара. Это был захват её воли на клеточном уровне.

Её тело не послушалось.

Оргазм накатил внезапно, сокрушительной, унизительной силой. Её бёдра дёрнулись, выгнулись навстречу насильнику. Горло сжалось вокруг члена, издав choked, мокрый звук. Из её рта вырвался стон — низкий, надтреснутый, совершенно не похожий на её голос. Внутри всё сжалось серией быстрых, пульсирующих спазмов, обжигающе интенсивных.

«Вот чёрт!» — закричал Гризли, и его движения стали хаотичными, животными. Он зарычал, вдавливая её в диван, и она почувствовала, как внутри её разливается горячая, липкая волна. Он кончал, её симулированные сокращения выжимая из него всё.

Наступила секунда относительной тишины, нарушаемая только тяжёлым дыханием. Пальцы Молота выскользнули из неё. Член отошёл от её рта, оставив горло саднящим.

Потом раздался хохот. Громкий, похабный.

«Видал, Гриз? Кончила, сука, вместе с тобой!» — Молот шлёпнул её по бедру. «Прямо как настоящая шлюха!»

«Феноменально, » — прошептал Громов. Его глаза блестели. «Абсолютная синхронизация. Лебедев, вы это записываете?»

«Все биометрические показатели, » — кивнул техник. Он подошёл ближе, его взгляд скользил по её телу с холодным любопытством учёного. «Пиковая частота сердечных сокращений, всплеск нейротрансмиттеров в имитационной лимбической системе... Она даже имитировала рефрактерный период. Смотрите — снижение тонуса мышц, расширение зрачков.»

Кусанаги лежала, не в силах пошевелиться. Физически — она могла. Но её разум был парализован стыдом и гневом такой чистоты, что он обжигал изнутри. Она кончила. От насилия. Её тело, это чужое, предательское тело, откликнулось на унижение как на ласку.

Руки отпустили её запястья. Вес Гризли ушёл с неё. Она осталась лежать, раздавленная, покрытая потом, спермой и собственной смазкой. Воздух холодил мокрую кожу.

«Ну что, Витязь, твоя очередь?» — Гризли тяжело опустился в кресло, закуривая. «Или ты только смотреть мастак?»

Громов заёрзал. Поправил часы. «Я... я думаю, следует проверить все функции. Для полноты отчёта.» Его голос дрогнул от жадного возбуждения.

«Тогда давай, чиновничек, не стесняйся, » — усмехнулся Молот. Он схватил Кусанаги за волосы и потянул её с дивана на колени на ковёр. «На, полюбуйся. Всё ещё тёплая.»

Он повернул её лицом к Громову. Чиновник замер, его взгляд бегал от её груди к лицу, снова вниз. Он расстегнул пряжку ремня дрожащими пальцами.

«Может... может, она может... орально?» — выдавил он.

«Может всё, за что заплачено, » — флегматично ответил Лебедев. «Ротоглоточный модуль имеет полный набор реакций. Рвотный рефлекс можно отключить в настройках. Хотите?»

«Да. Да, отключите.»

Лебедев достал из кармана тонкий планшет, провёл по экрану. «Готово. Глубокое горло, без сопротивления.»

Молот толкнул её голову вперёд. «Слышала, кукла? Работай.»

Кусанаги увидела перед собой полуэрегированный член Громова. Пахло дорогим лосьоном и страхом. Её внутренний монолог, обычно чёткий и ясный, распался на осколки. *Миссия. Судно «Северный луч». Контейнеры 45-Б. Взрывчатка в нише под окном. Месть. Я убью их всех. Я сожгу этот отель дотла.*

Она открыла рот. Действовала. Как автомат. Как орудие.

Но тело чувствовало. Тепло кожи. Пульсацию. Солоноватый вкус. Когда он вошёл глубже, глубже горла, и не встретил сопротивления, на её глаза снова навернулись слёзы. Автономная реакция. Имитация подавления.

«О, господи...» — простонал Громов, запрокидывая голову. Его пальцы запутались в её волосах, неумело пытаясь задать ритм.

А в это время Молот опустился сзади на корточки. Она почувствовала, как его руки снова легли на её бёдра. Как что-то твёрдое и холодное, смазанное, прижалось к её ещё растянутому, чувствительному анусу.

«Раз уж настроили на полную, давай протестируем мультизадачность, » — усмехнулся он. И без предупреждения, одним резким движением, вошёл в неё сзади.

Боль. Резкая, разрывающая. Потом — снова волна ложных сигналов, смешивающаяся с болью в невыносимый коктейль. Её тело сжалось вокруг члена Громова, и тот застонал.

Теперь её рвало в такт двум разным ритмам. Громов двигался мелко, нервно. Молот — глубоко, с жестокой размеренностью. Каждый толчок сзади проталкивал её дальше на член впереди. Она задыхалась. Слёзы текли по её лицу непрерывно.

«Вот это да... Она... она одновременно...» — бормотал Громов, его глаза были закрыты, лицо искажено наслаждением.

«Двойное проникновение. Стандартный стресс-тест для моделей высшего класса, » — комментировал Лебедев. Он присел рядом, наблюдая за выражением её лица. «Обратите на микромимику. Имитация паники. И... да, вот. Ещё одна волна вегетативных реакций. Она снова приближается к пику.»

Нет. Нет-нет-нет.

Но это было бесполезно. Её нервная система, вернее, её электрохимическая симуляция, была спроектирована для этого. Насилие было её триггером. Унижение — её стимулом. Волна поднималась с двух сторон одновременно, смывая последние остатки контроля. Её бёдра затряслись. Из горла вырвался сдавленный, безумный звук, приглушённый плотью.

Второй оргазм потряс её, более долгий, более разрушительный, чем первый. Её тело выгнулось в судороге, бессильно принимая удары, которые теперь только усиливали конвульсии. Громов закричал, его пальцы впились в её скальп, и он кончил ей в горло, горячо и обильно.

Молот выдержал ещё несколько толчков, наблюдая, как её спина выгибается под ним, и с хриплым смехом тоже отпустил себя внутрь неё.

Когда они отстранились, она рухнула на бок на ковёр, беззвучно сотрясаясь. Изо рта капало. По внутренней стороне бёдер стекали струйки. Она лежала и смотрела в пустоту, а её процессоры, наконец-то, в тишине после сенсорной бури, выдали чистые, неопровержимые данные.

Время до прибытия судна: 1 час 47 минут. Координаты снайпера на крыше соседнего здания: подтверждены. Сигнал тревоги в Секцию 9: всё ещё заблокирован системой «Гаи». Шансы на выживание при попытке сопротивления сейчас: 0, 4%.

И ещё одна строка, тихая, личная, не для отчёта: *Уровень психоэмоционального стресса: критический. Риск распада личности Ghost: 31% и растёт.*

«Ну что, Тихий, » — раздался голос Гризли. Он подошёл, его тень упала на неё. «Твой ход. Финальный тест, говорил?»

Лебедев медленно снял очки, протёр их краем рубашки. Его взгляд, голый и внимательный, был страшнее взглядов остальных. В нём не было животной жажды. Был холодный, всепоглощающий интерес.

«Да, » — тихо сказал он. «Финальный тест. На сбой. На границу возможностей системы.» Он опустился на колени рядом с ней. Его рука, сухая и прохладная, легла ей на лоб, как врача на пациента. «Давайте посмотрим, что произойдёт, когда мы доведём её до предела.»

Он посмотрел прямо в её глаза. И Кусанаги, сквозь туман стыда и ярости, увидела в них своё отражение — разбитое, униженное, но всё ещё живое. И поняла, что худшее только начинается.

Лебедев не спешил. Его пальцы, холодные и сухие, скользнули с её лба на виски, будто снимая показания. Он изучал её лицо, залитое слезами, её губы, приоткрытые в беззвучном стоне, её глаза, в которых бушевала безмолвная буря.

«Система регистрирует пиковую сенсорную нагрузку, » — произнёс он тихо, почти для себя. «Но порог сбоя ещё не достигнут. Интересно.»

Его рука опустилась на её горло, не сжимая, просто лёг весом ладони на трахею. Потом поползла вниз, по грудине, к центру тяжести её нового тела — к животу, всё ещё плоскому и мягкому под плёнкой чужого пота и спермы.

«Очистите зону для теста, » — сказал он, не отрывая взгляда от неё.

Гризли фыркнул, но жестом подозвал Молота. Вместе они грубо перевернули её на спину. Ковёр ворсом впился в кожу спины. Четыре пары рук схватили её за конечности. Громов, всё ещё застёгивающий ширинку, робко взял её за левую лодыжку. Гризли придавил правое запястье к полу своей лапой. Молот, ухмыляясь, развел её бёдра в стороны, его пальцы впились во внутреннюю поверхность бедер, оставляя красные отметины. Лебедев занял позицию между её ног.

Мир сузился до вспышек давления в точках захвата. До потолка с лепниной, холодного и далёкого. До четырёх дыханий, смешанных в один тяжёлый гул. Она была растянута, обнажена, зафиксирована как образец.

«Финальный тест — комплексная перегрузка, » — объявил Лебедев. Он снял ремень, аккуратно сложил его. Его движения были лишены торопливой жажды. Это была подготовка к процедуре. «Одновременная стимуляция всех основных эрогенных кластеров. Вагинальный, анальный, оральный. Тактильная стимуляция сосков. Психологический фактор — полная беспомощность и наблюдение сторонних лиц.»

«Проще говоря, трахнем её всем скопом, пока не зависнет, » — перевёл Молот, и Гризли хрипло рассмеялся.

Лебедев проигнорировал его. Он наклонился над ней. Его член, в отличие от других, был полностью эрегирован, ровный и почти клинический на вид. Он приставил его к её входу, уже растянутому и влажному от предыдущих проникновений. Не торопясь. Наблюдая за её лицом.

«Начинаем.»

Он вошёл. Медленно. Не разрывая, а заполняя. Её тело, предательски адаптивное, тут же сомкнулось вокруг него, приняв форму. Волна ложного тепла разлилась из низа живота.

«Теперь анальный, » — сказал Лебедев, кивнув Молоту.

Тот плюнул на ладонь, смазал себя и без церемоний приставил к её заднему проходу. Давление было нестерпимым, растягивающим до хруста. Она зажмурилась.

«Открой глаза, » — тихо приказал Лебедев. «Я должен фиксировать реакцию зрачков.»

Она открыла. Увидела его лицо в сантиметрах от своего. Холодные, аналитические глаза. И в них — своё отражение. Разбитое.

Молот втолкнул себя внутрь одним резким движением. Боль, острая и жгучая, пронзила её насквозь. Она вскрикнула — коротко, надтреснуто.

«Отлично, » — прошептал Лебедев. Он начал двигаться, задавая медленный, неумолимый ритм. Молот подстроился, двигаясь в противофазе. Их движения раскачивали её, как марионетку на верёвках. Ощущения накладывались друг на друга, смешивались в кашу из боли, трения, ложного удовольствия и абсолютной, всепоглощающей перегрузки.

«Рот, » — сказал Лебедев Громову.

Чиновник, дрожа, подполз к её голове. Его член, уже полумягкий, пахнул её слюной и его собственным страхом. Он прикоснулся им к её губам.

«Я... я не могу, она...»

«Засунь ей в рот, Витязь, » — прошипел Гризли, нажимая всей тяжестью на её запястье. «Или ты хочешь, чтобы мы подумали, что ты слабак?»

Громов, побледнев, протолкнул свой член между её стиснутых зубов. Она почувствовала солёную кожу, вялую пульсацию. Её челюсти автоматически разжались, приняв его. Рвотный рефлекс, отключённый настройками, не сработал. Была только ещё одна точка заполнения, ещё один поток чуждых ощущений.

Теперь её рвало в такт трём разным ритмам. Лебедев — глубоко и методично. Молот — жёстко и отрывисто. Громов — мелко и нервно. Каждый толчок сзади заставляла её глубже принимать члены спереди и во рту. Она задыхалась. Слёзы текли из её глаз ручьями, смешиваясь со слюной у уголков рта.

«Соски, » — напомнил Лебедев.

Гризли усмехнулся. Его большие, грубые пальцы с щетиной на костяшках ущипнули её грудь, потом сжали сосок, перекручивая его. Боль, острая и яркая, вонзилась в мозг. Одновременно с этим, волна от двойного проникновения в тазу нарастала, превращаясь в гул.

Её сознание начало давать сбой. Оперативные данные — координаты, таймеры, баллистические расчёты — поплыли, смешавшись с сенсорным адом. *Судно... час... сорок... снайпер... крыша...* Мысли рвались, как плохая связь. На их месте возникали обрывки: *Слишком много. Не могу. Остановите.*

Но остановки не было. Было только нарастание. Лебедев ускорился. Его дыхание, ранее ровное, стало чуть слышным. На его лбу выступила испарина. «Увеличиваем частоту. Фиксируйте показатели.»

Молот застонал, вгоняя в неё себя с новой силой. Громов, увлечённый, начал двигать бёдрами, забыв о страхе. Гризли щипал и мял её грудь, наблюдая, как её тело выгибается в тщетной попытке вырваться.

Внутри неё всё превратилось в один сплошной, пульсирующий огонь. Боль и удовольствие слились в неразделимый коктейль. Её нервная система, вернее, её симулякр, металась, не находя выхода. Она приближалась к пику. Снова. Невыбранного, навязанного, унизительного пика.

«Нет, » — прошептала она. Едва слышно. Сквозь член во рту. Это было не слово, а выдох отчаяния.

Лебедев услышал. Его глаза вспыхнули холодным интересом. «Вербальная реакция. Не по сценарию. Продолжайте.»

Оргазм накатил на неё, как цунами. Не волна, а стена. Её тело взорвалось конвульсиями, бесконтрольными и яростными. Она закричала, и крик был приглушён плотью во рту. Спазмы влагалища и ануса сжали члены внутри с такой силой, что Лебедев впервые резко выдохнул, а Молот зарычал.

Это длилось вечность. Казалось, её разрывает на атомы. Каждая клетка-симуляция кричала. В глазах потемнело.

Громов захлёбывающе застонал и кончил ей в горло второй раз за вечер. Следом, с подавленным хрипом, отпустил себя Молот, его пальцы впились в её бёдра как когти. Лебедев продержался дольше всех, наблюдая, как её лицо искажается в безмолвном вопле, и только когда её конвульсии начали стихать, он с тихим, удовлетворённым вздохом достиг кульминации, заполняя её вагину.

Руки, державшие её, ослабли. Её бросили. Она лежала на спине, беззвучно сотрясаясь в мелкой дрожи. Изо рта и носа капали жидкости. Внутри всё было залито, переполнено, разорвано. Она смотрела в потолок, но не видела его. Её внутренний взгляд был обращён внутрь, где мигали последние чёткие строки данных.

*Уровень психоэмоционального стресса: закритический. Риск распада личности Ghost: 67%. Рекомендация: экстренная психо-кибернетическая стабилизация. Вероятность успеха: низкая.*

И тише, подспудно, как эхо: *Я ещё здесь. Я — Кусанаги. Я убью вас. Я сожгу всё.*

«Ну?» — спросил Гризли, закуривая. Он смотрел на Лебедева. «Зависла?»

Техник медленно поднялся на ноги, поправляя брюки. Он взял планшет, изучил графики. На его лице промелькнуло что-то вроде разочарования. «Нет. Система выдержала. Порог сбоя не достигнут. Механизм защиты „Гаи“ сработал, перенаправив избыточную нагрузку на второстепенные контуры. Она... функциональна.»

«Значит, можно ещё?» — хихикнул Молот, уже подтягивая штаны.

«Теоретически, да. Но тест завершён.» Лебедев взглянул на неподвижную фигуру на полу. «Данные собраны. Продукт соответствует спецификациям. Даже превосходит их.»

Он подошёл, снова опустился на корточки рядом с её головой. Протянул руку, провёл тыльной стороной пальцев по её щеке, смахивая слезу. Жест был почти нежным. И от этого — бесконечно чудовищным.

«Исключительная работа, модель „Гая-7“, — прошептал он. — Ты выдержала всё. Абсолютно всё.»

В его голосе звучало неподдельное, леденящее восхищение. И в этот момент, сквозь шум в голове, сквозь боль и унижение, Майор Мотоко Кусанаги поняла самую страшную вещь. Для этого человека она не была женщиной, не была солдатом, не была даже жертвой. Она была технологическим чудом. И её страдания были лишь подтверждением качества продукта.

Это осознание пробило лёд её ярости глубже любого насилия. Оно оставило после себя пустоту. Абсолютную, звёздную пустоту.

Где-то в этой пустоте, холодная и неумолимая, как закон физики, родилась новая мысль. Не эмоция. Не желание. Факт.

Он умрёт первым.

Лебедев всё ещё сидел на корточках, его пальцы замерли у её щеки. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по её лицу, будто читая невидимые строки кода. «Тест завершён. Данные переданы. Можно деактивировать протокол наблюдения.» Он коснулся своего уха, отключив микрофон. «Волков, подтвердите приём. Всё чисто?»

Внутри Кусанаги, в той части сознания, что ещё оставалась Майором, сработала сигнализация. *Приём. Подтверждение. Деактивация.* Это был её шанс. Единственный. Пока они считали её просто машиной, ожидающей команды на выключение.

Её внутренний интерфейс, изуродованный перегрузками, отозвался на мысленную команду. *Инициировать экстренный откат. Протокол «Возвращение». Координаты: основное тело, стазис-капсула, штаб Секции 9.*

Ничего не произошло.

Она попробовала снова, заставив цифровую волю пробиться сквозь туман боли и симулированных ощущений. *Откат. Немедленно.*

На внутреннем дисплее всплыло сообщение, окрашенное в густой, тревожный красный. **ОШИБКА ПРОТОКОЛА. Обнаружено необратимое повреждение базовой личности носителя «Гая-7». Аварийный откат Ghost невозможен без полного форматирования целевой оболочки. Риск потери целостности данных: 89%. ПОДТВЕРДИТЕ ФОРМАТИРОВАНИЕ.**

Лёд пробежал по её позвоночнику — не метафора, а реальный сенсорный импульс от искусственной нервной системы. Форматирование. Стирание. Она застряла здесь. В этой коже. В этом аду.

«Что с ней?» — спросил Громов, неуверенно поправляя галстук. Он стоял поодаль, избегая смотреть на неё прямо.

Лебедев не ответил. Он вглядывался в её глаза. Зрачки, идеально имитирующие человеческие, должны были быть расфокусированы в режиме ожидания. Но в них, в этой глубине, что-то было. Отсвет. Внимание. «Интересно, » — тихо произнёс он.

«Брось, Кирюха, » — фыркнул Молот, затягиваясь сигаретой. «Батарейку садишь. Пора и честь знать. Делов-то.»

«Подождите, » — отрезал Лебедев. Его рука потянулась к планшету, он провёл пальцем по экрану, вызвав диагностику. «Есть фоновый процесс. Не из наших сценариев. Очень низкоуровневый... почти на ядре.»

Гризли, до этого молча наблюдавший из кресла, медленно поднялся. Его тень накрыла её. «Шпионка?» — его голос стал тише, опаснее.

«Невозможно. „Гая“ чиста от заводских настроек. Но...» Лебедев прищурился. «Но если кто-то осуществил несанкционированное подключение уже на месте... Взлом.»

Тишина в комнате стала густой, как смола. Даже Молот перестал хихикать.

Кусанаги лежала неподвижно, но её разум работал со скоростью процессора. Они близки к истине. Ещё минута — и они начнут глубже сканировать, найдут следы её Ghost, остатки военных протоколов. Миссия провалится. Её команда, ожидающая сигнала, попадёт в засаду. *Данные. Нужно передать данные любой ценой.*

Она сконцентрировалась на последнем пакете: координаты судна, время встречи, схема охраны. Сжала его в импульс и послала в эфир на зашифрованной, короткой волне. Сигнал был слабым, прерывистым. Но шанс был.

«Блокирую внешние каналы, » — бормотал Лебедев, его пальцы летали по планшету. «Изолирую её от сети.»

*Передано. Надеюсь, что передано.* Мысль была плоской, лишённой эмоций. Солдатский отчёт.

«Так что с ней делать?» — повторил Громов, и в его голосе зазвучала паника.

Гризли подошёл, встал над ней, заслонив свет люстры. Он наклонился, его дыхание, пахнущее табаком и перегаром, обожгло её лицо. «Если взлом... значит, кто-то слушал. Смотрел.» Он медленно провёл большим пальцем по её губам, размазывая слюну и сперму. «Значит, видел, как наша зайка веселилась.»

Его палец грубо проник ей в рот, надавил на язык. Она не сопротивлялась. Не могла.

«Значит, » — продолжил Гризли, вынимая палец, — «нужно убедиться, что слушатель понял — игра окончена. Навсегда.» Он выпрямился, взглянул на Лебедева. «Можно её сломать? Окончательно.»

Техник задумался. На его лице боролись холодный интерес и осторожность. «Физически уничтожить — да. Но это ценный актив. Данные тестов...»

«Данные ты уже получил, » — рявкнул Гризли. «Я спрашиваю — можно ли заставить её систему дать сбой так, чтобы уже никогда не восстановиться? Чтобы тот, кто в неё влез, почувствовал, как всё гаснет?»

Лебедев молчал несколько секунд. Потом кивнул. «Есть протокол принудительной перезагрузки ядра. Он... болезненный для имитации сознания. Вызывает каскадный отказ сенсорных модулей. Это как...» он искал слово, «...как сжечь нервную систему, оставив оболочку.»

«Делай, » — сказал Гризли просто.

У Кусанаги не осталось выбора. Отступать было некуда. Форматирование или смерть. Но смерть этой оболочки не означала конец. Её Ghost, её суть, могла быть утрачена в процессе. Риск был запредельным. Но иного пути не было.

Она сфокусировалась на роковом запросе. **ПОДТВЕРДИТЕ ФОРМАТИРОВАНИЕ.** Внутри неё, в цифровой тьме, зажглась единственная кнопка. Она мысленно протянулась к ней.

В этот момент Лебедев коснулся планшетом особого порта у неё на виске. Холодный контакт. «Инициирую протокол «Чёрный лед». Приготовьтесь.»

Мир взорвался болью.

Но это была не физическая боль. Это было растворение. Её сознание, её воспоминания — не только сегодняшнего кошмара, но и годы службы, лица напарников, холод оружия в руке, вкус зелёного чая в штабной столовой — всё это начало расслаиваться, превращаться в цифровой пепел. Стираться.

Она больше не чувствовала тела. Только распад. Её я, Мотоко Кусанаги, расползалось по швам. Страх, настоящий, животный, не симулированный, на миг затмил всё. Она цеплялась за обрывки: своё имя. Звание. Миссию. *Я — Майор. Я — Секция 9. Я —...*

И вдруг — толчок. Жёсткий, безоговорочный. Как падение в ледяную воду.

Толчок был не падением, а возвращением. Как будто её выдернули из вакуума и вбили обратно в плоть. В плоть, которая не была её.

Она открыла глаза. Потолок люстры с хрустальными подвесками. Дым сигареты, застывший в луче света. И тишина. Гулкая, звенящая тишина после цифрового ада.

Система загружалась. Медленно, с помехами. Внутренний дисплей мигал, выдавая строку за строкой. **ФОРМАТИРОВАНИЕ ЗАВЕРШЕНО. Целевая оболочка «Гая-7» инициализирована. Базовая личность: ОТСУТСТВУЕТ. Загрузка резидентной личности... ОШИБКА. Обнаружена посторонняя сигнатура Ghost. Интеграция...** Длинная пауза. **ИНТЕГРАЦИЯ НЕОБРАТИМА. Резидентная личность: Мотоко Кусанаги. Статус оболочки: ПОСТОЯННЫЙ.**

Постоянный. Намертво спаянный. Её Призрак, её сознание, было теперь не гостем в этой оболочке. Оно было её операционной системой. Единственной. Безальтернативной.

«Ну?» — раздался голос Гризли. Грубый, нетерпеливый.

Лебедев склонился над ней, планшет в руках. Его глаза бегали по данным. «Протокол «Чёрный лёд» выполнен. Полная перезагрузка ядра. Все внешние процессы уничтожены.» Он коснулся её виска, проверил отклик. Его пальцы были холодными. «Базовая линия активности нулевая. Остаточные данные стёрты.»

«Значит, тот, кто слушал, получил по мозгам?» — уточнил Молот, затушив сигарету в хрустальной пепельнице.

«Если он был напрямую связан с имитацией сознания, то да. Испытал каскадный сбой. Шансы на восстановление минимальны.» Лебедев выпрямился, удовлетворённо выдохнув. «Оболочка чиста. Это теперь просто высокочувствительный инструмент. Красивый и пустой.»

Кусанаги лежала неподвижно, слушая. *Пустой.* Слово отдавалось эхом в её новом, постоянном черепе. Они не знали. Они понятия не имели, что она здесь. Что она и есть эта оболочка. Её миссионерский холод, её ярость, её память — всё это теперь жило в теле, созданном для стона.

Громов, стоявший у бара, наконец расслабился. Он налил себе коньяку, рука почти не дрожала. «Слава богу. А то я уже думал...» Он не договорил, отхлебнул.

«Думал, что нас поймают с поличным?» — усмехнулся Молот. «Расслабься, Витязь. Всё чисто. Твоя репутация бела и пушиста.»

Гризли ещё минуту смотрел на неё, на её неподвижное тело, раскинутое на помятом диване. Потом махнул рукой, потеряв интерес. «Ладно. Дело сделано. Убирайте её. Приберут позже.»

Он повернулся и направился к выходу, его тяжёлые шаги глухо отдавались в паркете. За ним потянулся Молот, на ходу застёгивая ремень.

Лебедев собрал свои приборы в чёрный кейс. Он бросил последний, оценивающий взгляд на её форму — на идеальные изгибы бёдер, на синяки, начинающие проступать на искусственной коже. «Жаль. Данные были уникальные. Но безопасность прежде всего.»

Громов допил коньяк, поставил бокал. Поправил галстук перед зеркалом в прихожей. «До встречи на причале в полночь, господа. Не опаздывайте.»

Дверь в люкс открылась и закрылась. Щёлкнул замок.

Они ушли.

Тишина, которую они оставили после себя, была иной. Она не была пустотой. Она была пространством, наполненным отзвуками. Запах сигарет, коньяка, пота, спермы. Холод мраморного пола под её спиной. Лёгкая, постоянная вибрация — имитация сердцебиения в её новой груди.

Кусанаги не двинулась сразу. Она провела внутреннюю диагностику. Двигательные функции: в норме. Сенсорные массивы: активны на 100%. Болевые пороги: сброшены к заводским настройкам — низким, очень низким. Тактильная обратная связь: гипертрофирована. Каждая нить ковра под её ладонью, каждое изменение температуры воздуха на коже регистрировалось с болезненной чёткостью.

Она была заперта. В этой коже. С этой чувствительностью. Навсегда.

Медленно, преодолевая странную грацию, вшитую в двигательные алгоритмы, она села. Её тело двигалось бесшумно, плавно — движения дорогой куклы. Она посмотрела на свои руки. Идеальные. Без шрамов, без следов от оружия, без характерных точек подключения для её боевых имплантов. Только гладкая, тёплая на ощупь биополимерная кожа и аккуратные ногти.

Она поднялась на ноги. Равновесие было другим — центр тяжести смещён, походка запрограммирована на лёгкую, соблазнительную неустойчивость. Она сделала шаг. Другой. Подошла к огромному зеркалу в золочёной раме.

В отражении смотрела на неё незнакомка. Невысокая, с фигурой, вычерченной по канонам самого низменного желания: узкая талия, резко расширяющиеся бёдра, грудь, которая даже в покое притягивала взгляд. Лицо — миловидное, с большими, чуть наивными глазами и пухлыми губами, приоткрытыми в полушепоте. На коже сияли следы — отпечатки пальцев на бёдрах, ссадины на запястьях, блестящие потёки высохшей спермы на внутренней стороне бедра и животе.

Это была она. Майор Мотоко Кусанаги.

Ярость пришла не волной, а ледяным шквалом. Абсолютной, чистой, бездонной. Она сжала кулаки, и её новое, хрупкое тело ответило не приливом силы, а дрожью в мышцах. Предательской, унизительной дрожью. Она хотела разбить зеркало. Вырвать его из стены и раскрошить вдребезги. Но её руки, созданные для ласк, не имели и десятой доли необходимой силы.

Вместо этого она повернулась от отражения. Её взгляд упал на бар. На хрустальный графин с коньяком, на недопитый бокал Громова. На пепельницу с окурками Молота. На кожаное кресло, где сидел Гризли.

Миссия. Данные были переданы. Но переданы ли? Связь оборвалась в самый критический момент. Она должна была знать наверняка. Она должна была действовать.

Она заставила себя думать, как солдат. Её тело — новый данность. Уязвимость. Но и инструмент. Их не насторожит пустая кукла. Они её убрали, но не уничтожили. Значит, она останется здесь, в этом люксе, какое-то время. Возможно, до вечера. Возможно, до прихода уборщиков.

У неё было окно.

Кусанаги подошла к столу, где Лебедев оставил свой планшет. Он был выключен, защищён биометрикой. Бесполезно. Она обошла комнату, её новые глаза, с повышенной светочувствительностью, сканировали каждую деталь. В углу, почти незаметно, лежал скомканный бумажный план — схема охраны склада у причала. Видимо, выпал у кого-то из них. Она подняла его, разгладила. Координаты, время, расстановка людей. То, что она уже передавала. Подтверждение.

Значит, данные ушли. Её команда в курсе. Операция на причале будет встречена Секцией 9.

Но этого было мало. Слишком мало.

Она стояла посреди разгромленной роскоши, в теле, которое пахло чужими мужчинами, и чувствовала, как холодная ярость кристаллизуется в план. Чёткий. Методичный. Они думали, что сожгли нервную систему игрушки. Они не знали, что поселили в неё призрак с боевым протоколом.

Они ушли уверенные. Спокойные. Они направлялись на причал, где их ждал сюрприз в лице её отряда.

А она... она оставалась здесь. В ловушке. Но даже ловушка может стать позицией. Особенно если противник уверен, что она пуста.

Кусанаги направилась в ванную. Её шаги были беззвучны по мягкому ковру. Она нуждалась в информации. В любом канале. Радио, Wi-Fi, даже фоновые излучения — её новые сенсоры, настроенные на улавливание малейших изменений в окружающей среде, могли быть перепрофилированы. Она была отрезана от сети Секции 9, но городская эфирная паутина была полна шумов.

В ванной царил беспорядок. Мокрые полотенца на полу, разлитая вода. Она игнорировала это, подошла к зеркалу над раковиной. И снова увидела ту же незнакомку. С тем же грязным, опозоренным телом.

Она включила воду. Тёплую. Взяла мочалку. И начала смывать с себя их следы. Каждое прикосновение ткани к гиперчувствительной коже отзывалось яркой, почти болезненной вспышкой. Она стирала сперму с живота, и её тело, запрограммированное на получение удовольствия от любого касания, отвечало предательским теплом внизу живота. Унижение было двойным: физическим и системным. Её собственная оболочка предавала её, реагируя на очищение как на ласку.

Она стиснула зубы, продолжила. Мысли работали отдельно от ощущений. Причал. Полночь. У Громова, Гризли, Молота и Лебедева будет тяжёлый вечер. Но арест — это слишком милостиво. Слишком законно. Слишком быстро.

Она хотела, чтобы они знали. Чтобы поняли, кого они тронули. Чтобы их последним ощущением был не шок от засады, а леденящий ужас осознания.

Она вытерлась, оставив кожу чистой, но всё ещё чувствуя призрачные отпечатки их рук. В спальне она нашла что-то из одежды — чёрный шелковый халат, висевший на двери. Надела его. Ткань скользила по коже, и снова — этот идиотский, навязанный комфорт.

Вернувшись в гостиную, она села в кресло, которое не было тронуто хаосом — кресло Лебедева. С него был лучший обзор на входную дверь. Она сложила руки на коленях, приняв позу ожидания, вшитую в базовые манеры андроида.

И стала ждать. Не уборщиков.

Она перенаправила часть процессорной мощности на прослушку. Её новые уши, идеально calibrated для улавливания шёпота на расстоянии, улавливали звуки отеля: лифты, шаги в коридоре, далёкую музыку. Она отфильтровывала шум, искала знакомые голоса. Расчёт был прост. Если операция на причале провалится для них, кто-то может вернуться. За вещами. За доказательствами. Или просто спрятаться.

А если вернётся один... если вернётся Лебедев, со своим кейсом и холодным любопытством...

Кусанаги посмотрела на свои изящные, беспомощные на вид руки. Затем на каминную кочергу, стоявшую в углу. Тяжёлую, с острым наконечником.

Она улыбнулась. Это выражение лица, «застенчиво-счастливая улыбка №3» из базового набора эмоций, выглядело на её лице жутко. Потому что в глазах, которые должны были сиять пустым блеском, теперь горел холодный, нечеловеческий огонь расчёта и мести.

Её тело было тюрьмой. Но тюремщики забыли, что заключённый — это не кукла. Это оружие. И оно только что поняло, как открыть дверь.

Дверь в люкс взорвалась внутрь не с глухим ударом, а с оглушительным, сухим треском ломающейся рамы и сорванной с петель бронированной панели. В проёме, затянутом клубами пыли от гипсокартона, замерла массивная, знакомая до боли тень.

Бато.

Его боевой кибернетический корпус, на полголовы выше дверного косяка, заполнил пространство. Оптические сенсоры, встроенные в массивный череп, метнули по комнате два острых луча красного сканирующего света. Они прошили бар, разгромленную мебель, остановились на ней.

Кусанаги не двинулась. Она сидела в кресле Лебедева, чёрный шелк халата мягко облегал её новое тело, руки всё так же лежали на коленях. Она лишь подняла взгляд, встретившись с оптикой своего напарника.

В его позе читалось всё: боевая готовность, ярость, недоумение. Он вошёл, ожидая боя. Ожидая найти её — майора Кусанаги в её титановом теле, с оружием в руках, посреди хаоса. Он увидел это: хаос, следы борьбы, запах секса и насилия в воздухе. И он увидел её: маленькую, хрупкую женщину в шелковом халате, с лицом незнакомки, сидящую с видом ожидающей гостя куклы.

«Майор?» — его голос, механический, усиленный вокодером, прозвучал непривычно сдавленно. Красные точки сканеров замерли на её лице, будто пытались проникнуть сквозь кожу, найти знакомые контуры под чужими чертами.

Она кивнула. Один раз. Чётко. Солдатский кивок, неуместный в этом изящном, запрограммированном теле.

«Что... что здесь произошло?» — Бато сделал шаг вперёд, его тяжёлые ступни глухо ударили по паркету. Он оглядел комнату снова, теперь аналитически: скомканные простыни, разлитый коньяк, пепельницу, вывернутую на ковёр. Его взгляд зацепился за высохшие пятна на мраморе у дивана, за ссадины на её запястьях, видные из-под рукава халата.

«Операция по внедрению прошла с отклонениями», — сказала Кусанаги. Её голос. Её собственный, холодный, ровный голос, звучавший из чужих, идеально сформированных губ, был самым странным ощущением за весь день. Он был якорем. Единственной частью её, оставшейся нетронутой.

«Отклонениями», — повторил Бато без интонации. Он подошёл ближе, опустился на одно колено перед креслом, чтобы быть с ней на одном уровне. Его огромная механическая рука поднялась, hesitated, замерла в сантиметре от её щеки. «Твоё тело... сигнал пропал. Мы получили только обрывки данных. А потом этот... этот поток. Аудио. Видео.»

Он не договорил. Не смог. В его голосе, сквозь металл и электронику, прорвалось нечто человеческое и яростное.

«Это была трансляция с сенсоров этого корпуса», — констатировала она. «Непреднамеренная. Системный сбой во время перегрузки.»

«Перегрузки», — снова повторил он, и теперь это было рычанием. Его оптические сенсоры сузились, красные точки стали ярче. «Мотоко. Они... они использовали это тело. Так?»

«Да.»

«И ты... ты была внутри. Ты всё чувствовала.» Это уже не был вопрос.

«Программная симуляция тактильной и эмоциональной обратной связи. Да.» Она говорила ровно, как на докладе. «Цель была сохранена. Данные о встрече и координатах склада переданы. Цели нейтрализованы?»

Бато смотрел на неё, будто не слыша. Его рука наконец коснулась её лица. Массивные титановые пальцы, способные согнуть стальной прут, прикоснулись к её щеке с невообразимой, пугающей нежностью. «Твоё оригинальное тело... мы нашли его в фургоне в трёх кварталах отсюда. Обесточенным. Пустым. Нервные каналы разорваны. Ты... ты не сможешь вернуться.»

Она знала. С того момента, как подтвердила полный формат, она знала. Но услышать это вслух, как приговор, было иным. Холод проник глубже костей, которых у неё теперь не было.

«Я понимаю», — сказала она.

«Нет, ты не понимаешь!» — он вскочил, его фигура затмила свет от люстры. «Ты застряла в этом... в этой штуке! Навсегда! И они...» Он махнул рукой в сторону дивана. «Секция 9 всё видела. Все. Арамаки приказал отключить поток, но первые минуты... Того, ты слышишь меня?»

«Я слышу.»

«И что? И всё? “Цель сохранена”?» — в его голосе бушевала буря. Ярость за неё. Бессилие. «Мы взяли их на причале. Всех четверых. Сопротивлялись, но сейчас они в наручниках и везут в штаб. Я прилетел сюда на реактиве, потому что думал... не знаю, что думал.»

«Ты поступил правильно», — сказала она. И наконец сдвинулась с места. Поднялась с кресла. Шелк халата зашелестел. Её движения были по-прежнему плавными, неестественно грациозными. Она сделала шаг к нему. «Бато.»

Он замер, смотря сверху вниз.

«Мне нужна эвакуация. И этот корпус требует изучения. Но прежде всего...» Она повернула голову к входной двери. «Прежде всего, мне нужно видеть их.»

«Кусанаги...»

«Это приказ, сержант», — её голос стал лезвием. Тонким, холодным, без колебаний. В нём проснулся майор Секции 9. «Доставь задержанных в этот люкс. Я буду их допрашивать здесь.»

Он смотрел на её новое лицо, на глаза, в которых горел знакомый, неумолимый огонь. И медленно, тяжело кивнул. «Понял.»

Он развернулся, отдавая тихие команды в свой ком-канал. В коридоре загудели моторы, послышались шаги других оперативников.

Кусанаги осталась стоять посреди комнаты. Она чувствовала взгляд Бато в спину. Чувствовала, как её новое сердце — насос для перфузии силиконовой крови — бьётся ровно, с заданной частотой. Чувствовала, как шелк халата трётся о соски, и сенсоры кожи посылали в её сознание волны навязанного, ложного удовольствия. Она игнорировала это. Сосредоточилась на звуке сирен на улице, на приближающихся шагах.

Они вошли под конвоем. Четверо. Громов — бледный, в помятом костюме, с глазами, полными животного страха. Гризли — молчаливый, как гора, с лицом, на котором читалось лишь холодное презрение к происходящему. Молот — с подтёком крови из разбитой губы, его хищные глаза метались по комнате, ища лазейку. Лебедев — самый спокойный, его внимательный взгляд сразу же нашёл её, оценил, задержался на её лице с искрой профессионального интереса.

Их поставили в центре гостиной. Оперативники Секции 9 отошли к стенам, оружие наготове.

Кусанаги медленно обошла их. Её босые ноги бесшумно скользили по ковру. Она остановилась перед Громовым.

«Виктор Андреевич», — сказала она его же маслянистым тоном. «Кажется, ваша сделка сорвалась.»

Он сглотнул, попытался улыбнуться. «Милая девушка, здесь, видимо, какое-то недоразумение...»

Она не дала ему договорить. Её рука — маленькая, с идеальными ногтями — взметнулась и ударила его по лицу. Не со всей силы. Силы в этом теле не было. Но с идеальной, рассчитанной точностью. Костяшки её пальцев пришлись точно по скуле, с резким, сухим щелчком.

Громов ахнул, отшатнулся, пошатнулся. Из его носа брызнула кровь.

«Я — майор Мотоко Кусанаги, Секция 9», — объявила она на чистой, мёртвой тишине. Её голос нёсся по комнате, чёткий, как удар ножа. «А это...» — она сделала шаг назад, позволив взглядам всех четверых скользнуть по её фигуре в чёрном халате, «... мое временное оперативное воплощение. Вы провели его стресс-тестирование. Я благодарна. Оно функционирует.»

Лебедев первый понял. Его бледное лицо стало ещё белее. Он смотрел на неё не как на жертву, а как на аномалию. На невозможное. «Вы... вы сохранили сознание после форматирования. Полное слияние с заводской ОС. Это... теоретически невозможно.»

«Запишите протокол», — сухо парировала она, поворачиваясь к Гризли. Медведь смотрел на неё своими пустыми глазами. В них не было страха. Было любопытство. Как к опасному зверю.

«Сестрёнка», — хрипло произнёс он. «А живая оказалась.»

«“Живая”», — повторила Кусанаги. Она подошла к нему вплотную. Её рост едва достигал его груди. Она подняла голову. «Ваши сенсорные отзывы были полезны, Григорий. Особенно о степени давления, необходимой для повреждения биополимерной оболочки.»

Она повернулась к Молоту. Тот уже щёлкал пальцами, нервная усмешка играла на его изрезанном лице. «Ну что, зайка, расскажешь, как там внутри? По-настоящему?»

Кусанаги не ответила. Она посмотрела на Бато, стоявшего у двери, подобно каменному стражу. Кивнула.

«Сержант. Оставьте нас.»

Бато замер. «Майор...»

«Это приказ. Выведите людей. Охраняйте дверь снаружи. Никого не впускать. И... отключите все внутренние регистраторы в этом люксе.»

В его оптических сенсорах вспыхнула тревога. Но дисциплина оказалась сильнее. Он отдал короткую команду. Оперативники, обменявшись недоумёнными взглядами, стали выходить. Последним вышел Бато. Его огромная фигура задержалась в проёме. Он посмотрел на неё. Долгим, тяжёлым взглядом. Затем дверь закрылась. Щёлкнули электронные замки.

Они остались вчетвером. Четверо мужчин. И она.

Кусанаги медленно развязала пояс шелкового халата. Сбросила его с плеч. Ткань соскользнула на пол бесшумным чёрным облаком.

Она стояла перед ними обнажённая. В том самом теле, которое они помнили. Идеальном. Следы от их рук уже сошли, смыты, но отпечатались в её памяти навсегда. Гиперчувствительная кожа полыхала под их взглядами, посылая в её сознание автономные сигналы — тревогу, ложный стыд, навязанное возбуждение. Она подавила их. Затопила ледяным потоком воли.

«Вы хотели живую», — тихо сказала она. Её голос был чуть больше шёпота. «Теперь вы её получили.»

Она сделала шаг к камину. Наклонилась. Её спина выгнулась в идеальной, соблазнительной дуге. Её пальцы обхватили холодный металл каминной кочерги.

Когда она выпрямилась и повернулась к ним, в её руке было уже не просто железо. Это было продолжение её воли. Острое. Тяжёлое. Смертоносное.

В глазах Громова вспыхнул чистый, неконтролируемый ужас. Молот перестал щёлкать пальцами. Даже Гризли слегка отклонил корпус назад, оценивая угрозу. Лебедев замер, его ум уже просчитывал траектории, вероятность, исход.

«Стресс-тест завершён», — произнесла майор Мотоко Кусанаги, и её губы растянулись в улыбке, которой не было в базовом наборе эмоций Gaia-7. Это была улыбка призрака, нашедшего своё оружие. «Теперь начинается полевое испытание.»

Она двинулась к ним. Бесшумно. Плавно. С кочергой в руке, которая вдруг казалась не игрушкой, а естественным продолжением её изящной, смертоносной формы.

И в тишине роскошного люкса, пахнущего страхом и дорогими сигарами, прозвучал первый сдавленный вскрик.

Первый удар — железо входит в плоть.

Он пришёлся по ключице Громова. Не рубящий, не размашистый — короткий, точный тычок, в котором была вся механика этого хрупкого тела, умноженная на стальную волю. Раздался глухой, влажный хруст. Чиновник взвыл, высоко и жалко, как подбитый щенок, и рухнул на колени, хватаясь за плечо, из которого уже сочилась алая полоска через разорванную ткань дорогой рубашки.

Кусанаги не смотрела на него. Её внимание уже переключилось на Молота. Тот рванулся в сторону, к тяжёлому стеклянному пепельнице на столе — импровизированному оружию. Он не успел.

Остриё кочерги описало короткую дугу и вонзилось ему в бедро, чуть выше колена. Металл вошёл с сопротивлением, но вошёл глубоко. Артём не закричал. Он издал хриплый, захлёбывающийся звук, больше похожий на кашель, и обрушился на пол, лицом вперёд.

«Сука!» — выдохнул Гризли, и его массивное тело пришло в движение. Не в бегство — в атаку. Он ринулся на неё, рассчитывая задавить массой, схватить.

Кусанаги отшатнулась. Её ноги, запрограммированные на грациозность, выполнили идеальное па-де-бурре. Остриё кочерги, выдернутое из мяса Молота с мокрым чмоканьем, взметнулось вверх и вонзилось Гризли в предплечье, когда он занёс руку для удара.

Он даже не дрогнул. Только хрипло крякнул, как медведь, наступивший на капкан, и левой, здоровой рукой схватил её за горло. Его пальцы, толстые и сильные, как стальные прутья, сомкнулись вокруг её шеи.

Давление. Боль. Предупреждающие иероглифы вспыхнули на периферии её зрения: ЦЕЛОСТНОСТЬ ОБОЛОЧКИ ШЕИ — 87%... 76%... Но это была не настоящая асфиксия. Лёгкие ей были не нужны. Её сознание оставалось ясным, холодным, аналитическим.

Она вцепилась обеими руками в его запястье. Не пыталась оторвать — это было бесполезно. Она упёрлась большими пальцами точно в нервный узел на внутренней стороне. И надавила. Со всей силой, на которую было способно это тело.

Гризли дёрнулся. Его пальцы на миг ослабели. Этого мига хватило.

Она выскользнула, как угорь, и нанесла удар кочергой по его коленной чашечке. Сбоку. Со свистом рассекая воздух.

Хрящ хрустнул, как сухая ветка. Гризли, наконец, зарычал от боли и осел на одно колено, лицо исказилось гримасой ярости и неверия.

Тишина. Только тяжёлое, хриплое дыхание Гризли, сдавленные всхлипы Громова и хлюпающие звуки, которые издавал Молот, пытаясь зажать рану на бедре. Лебедев не двигался. Он стоял у дивана, наблюдая. Его глаза, широко раскрытые, бегали от одного к другому, фиксируя детали. Кровь на мраморном полу. Искривлённую ключицу. Торчащий из мяса обломок кочерги у Гризли. И её — обнажённую, с идеальной кожей, запятнанной теперь брызгами чужой крови, с холодным оружием в маленькой руке.

«Интересно», — произнёс Лебедев тихо, почти задумчиво. Его голос был единственным устойчивым звуком в комнате. «Агрессия не вшита в базовые поведенческие матрицы Gaia-7. Это... импровизация. На уровне операционной системы. Вы переписали драйверы моторных функций на лету.»

Кусанаги повернула к нему голову. Капля крови скатилась с острия кочерги и упала на её грудь, тёплая и липкая. Сенсоры кожи зарегистрировали температуру, вязкость, химический состав. Она проигнорировала данные.

«Вы следующий, Кирилл», — сказала она. Без эмоций. Констатация факта.

Лебедев медленно поднял руки, показывая пустые ладони. Жест капитуляции. Но его глаза не сдавались. Они горели холодным, научным азартом. «Майор. Подумайте. Вы только что доказали, что это тело способно на большее, чем задумано. Его потенциал...»

«Его потенциал», — перебила она, делая шаг в его сторону, — «заключается в том, чтобы служить моей цели. А моя цель сейчас — сделать так, чтобы вы почувствовали каждый микрон той боли, которую запрограммировали.»

Громов, сидя на полу, забормотал. «Деньги... У меня есть счета... Швейцария... Имена! Я назову всех!»

Кусанаги даже не взглянула на него. «Сержант Бато уже выкачивает ваши цифровые следы. Ваши деньги — теперь деньги государства. Ваши имена — уже в протоколе.»

Она была в двух шагах от Лебедева. Техник отступил, спиной наткнулся на спинку дивана. Дальше отступать было некуда.

И тут Гризли, с рычанием выдернув обломок кочерги из своего предплечья, рванулся с колена. Не на неё. На Лебедева.

Его здоровая рука обхватила техника сзади, прижала к себе как щит. Левую, искалеченную, он занёс, приставив окровавленный обломок железа к горлу Лебедева. «Стоять!» — проревел он, и его голос заполнил комнату животной мощью. «Или ему кишки выпущу!»

Лебедев замер. Его спокойствие, наконец, дало трещину. Глаза расширились от шока. Он чувствовал холод металла на своей коже, горячее дыхание Гризли в затылок.

Кусанаги остановилась. Оценила. Гризли использовал Лебедева как живой барьер, прячась за его спиной. Угроза была реальной. Но в глазах медведя она видела не расчёт, а отчаяние. Животное, слепое.

«Григорий», — сказала она спокойно. «Ты ошибся.»

«Брось железо, сестрёнка!» — прохрипел он, прижимая обломок сильнее. На шее Лебедева выступила тонкая красная черта.

«Ошибка первая», — продолжила Кусанаги, медленно опуская кочергу, но не выпуская её из рук. «Ты думаешь, он для меня — заложник. Он — свидетель. Расходный материал. Как и ты.»

«Я перережу ему глотку!»

«Ошибка вторая. Ты думаешь, что смерть одного из вас меня остановит.» Она сделала ещё один маленький, плавный шаг вперёд. «Моя миссия — предотвратить сделку и обезвредить преступную группу. Вы все уже обезврежены. Всё, что происходит сейчас... это личное.»

Глаза Гризли метнулись к двери, к окну, ища выход. Его дыхание стало прерывистым. Рука с заточкой дрогнула.

Этого было достаточно.

Кусанаги двинулась не вперёд, а в сторону, к тяжёлому кожаному креслу. Её движение было таким быстрым, таким неожиданным, что Гризли на долю секунды отвел взгляд, следя за ней.

Лебедев воспользовался моментом. Он не стал вырываться — у него не было сил. Он резко откинул голову назад, прямо в лицо Гризли.

Раздался глухой стук. Гризли хрипло выругался, ослабив хватку. Лебедев рванулся вперёд, падая на пол.

Кусанаги уже была там. Она не стала бить кочергой. Она использовала её как крюк. Остриё вонзилось Гризли в икру здоровой ноги. Он ревел, рухнул, отпустив Лебедева.

Техник отполз на четвереньках, давясь кашлем, с кровью на шее и разбитым затылком.

Кусанаги нависла над Гризли. Он лежал на боку, хватая ртом воздух, пытаясь подняться. Его огромное тело было теперь беспомощным, скованным болью.

Она поставила ногу — маленькую, с идеальным сводом — ему на грудь. Надавила. Не сильно. Достаточно, чтобы зафиксировать.

«Стресс-тест, Григорий», — произнесла она, глядя в его полные ненависти глаза. «Оцениваешь реакцию на болевые стимулы?»

Она наклонилась. Подняла с пола тот самый окровавленный обломок кочерги, который он выронил. Он был тёплым, липким от его крови.

«Ты любил комментировать. Любил слушать, как “живая”.» Она повертела обломок в пальцах. «Давай проверим твою собственную симуляцию жизни.»

И она, без размаха, спокойным, методичным движением, ввела обломок ему в бок, между рёбер.

Гризли вздрогнул всем телом. Из его горла вырвался не крик, а долгий, булькающий выдох. Его глаза закатились, потом сфокусировались на ней с такой первобытной яростью, что, казалось, могли испепелить.

Она выдернула железо. Кровь хлынула обильнее, заливая пол.

«Дыхание учащённое. Пульс — на пределе. Болевой шок.» Она отступила, наблюдая, как он бьётся в агонии. «Реакция аутентичная. Поздравляю. Ты прошёл тест.»

Она обернулась. Молот лежал без сознания, истекая кровью из бедра. Громов тихо стонал, прижимая сломанную ключицу. Лебедев сидел, прислонившись к дивану, и смотрел на неё. В его взгляде не было уже ни страха, ни расчёта. Было пустое, гипнотизированное понимание.

Кусанаги подошла к нему. Присела на корточки. Её лицо оказалось на одном уровне с его.

«Кирилл “Тихий”», — сказала она. «Ты проектировал этот ад. Напитывал его сенсорами. Прописывал алгоритмы стонов.» Она протянула руку и коснулась пальцами пореза на его шее. Он вздрогнул. «Какова тактильная отдача? Данные соответствуют ожиданиям?»

Он молчал. Только смотрел.

«Ты хотел абсолютного контроля над механизмом», — продолжила она, и её голос стал тише, интимнее, страшнее. «Позволь же мне продемонстрировать... обратную связь.»

Она подняла окровавленную кочергу. Не для удара. Она медленно, почти нежно, провела холодным, липким металлом по его щеке, оставляя красную полосу.

«Это — давление», — прошептала она. «А это...» — она перевела остриё к его губам, слегка надавив, заставляя их приоткрыться, «... текстура. Вкус, я думаю, тебе знаком — железо, соль, медь.»

Лебедев замер. Его глаза были прикованы к её лицу. Он дышал часто, поверхностно.

«Ты изучал каждую нашу реакцию», — сказала Кусанаги, и её голос приобрёл странную, почти ласковую интонацию, которая звучала хуже любой угрозы. «Каждый вздох. Каждое предательское сокращение мышц. Теперь твоя очередь.»

Она отбросила кочергу. Звон металла о мрамор прозвучал, как похоронный звон.

А потом её руки — те самые маленькие, идеальные руки, созданные для ласк — взяли его за лицо. Нежно. Как любовник.

И сжали.

Кости его челюсти затрещали под давлением. Лебедев забился, его руки взметнулись, чтобы оторвать её, но её хватка была нечеловеческой, точной и неумолимой. Он издал сдавленный, хлюпающий звук. Его глаза выкатились от боли и ужаса.

«Вот он», — прошептала она, глядя прямо в его перекошенное лицо, чувствуя, как дрожат его мускулы под её пальцами. «Полный сбой системы. Аутентичный, не симулированный. Почувствовал разницу, конструктор?»

Она держала его так, пока его тело не обмякло, пока борьба не сменилась беспомощной дрожью, а потом и полной неподвижностью. Только тогда она разжала пальцы.

Лебедев рухнул на бок, без сознания, с лицом, покрытым кровавыми отпечатками её пальцев.

Кусанаги встала. Она стояла посреди тишины, нарушаемой только хрипами умирающего Гризли и прерывистыми всхлипами Громова. Она смотрела на свои руки. На идеальную кожу, испачканную теперь в крови, в грязи, в отпечатках насилия.

Сенсоры посылали сигналы: биологические загрязнения, множественные ДНК, температура жидкостей, градиенты давления. Она отключила их. Оставила только тишину внутри.

Она подошла к огромному панорамному окну, за которым лежал ночной город, усыпанный огнями. Её отражение в стекле было призрачным, размытым. Обнажённая фигура в ореоле роскоши и смерти.

Она положила ладонь на холодное стекло. Ощутила лёгкую вибрацию мегаполиса.

«Полевое испытание завершено», — сказала она своему отражению. Голос был пустым. В нём не было ни триумфа, ни облегчения. Только окончательность. «Объект признан... оперативным.»

За её спиной Гризли издал последний, долгий выдох. Потом — тишина.

Кусанаги не обернулась. Она смотрела на город, на огни, на тёмную ленту реки. Она чувствовала вес этой новой кожи. Чужой. Вечной. Пропитанной теперь не только их похотью, но и их смертью.

И где-то глубоко внутри, под слоями льда, расчётов и солдатской дисциплины, шевельнулось что-то тёмное и бездонное. Не чувство. Просто пустота, принявшая свою форму.

Она повернулась от окна. Её взгляд скользнул по трём телам на полу. И по четвёртому, дрожащему в углу.

Виктор Громов смотрел на неё. В его глазах не осталось ничего, кроме чистого, животного, беспомощного страха.

Кусанаги медленно пошла к нему.

Она остановилась перед ним. Её тень накрыла его согнувшуюся фигуру.

«Виктор Громов», — сказала она. Голос был ровным, без интонации, как голос автоответчика. «Ты расскажешь мне всё о сделке. О маршрутах. О складах. О всех причастных. Сейчас.»

Он замотал головой, прижимаясь спиной к стене, словно пытался провалиться сквозь неё. Его рот открывался и закрывался, но звука не было.

Кусанаги наклонилась. Её идеальные пальцы, липкие от запёкшейся крови, коснулись его щеки. Он вздрогнул, как от удара током. «Я отключила болевые сенсоры», — прошептала она, проводя подушечкой большого пальца по его скуле. «Но у меня остались превосходные тактильные рецепторы. Я чувствую твою дрожь. Твой пот. Биение сонной артерии.» Она слегка надавила. «Оно учащённое. Неровное. Признак крайнего страха.»

«Я... я ничего не знаю...» — выдохнул он, и его голос сорвался на визгливую ноту.

«Ложь», — констатировала она. Её рука скользнула вниз, к воротнику его мятой рубашки. Захватила ткань. «Ты — ключевое звено. Чиновник-прокладка. Без тебя контракт — просто бумажка.» Она потянула. Пуговицы отлетели, звякнув о мрамор.

Громов ахнул, когда холодный воздух коснулся его обнажённой, потной груди. Он попытался оттолкнуть её, но её хватка была абсолютной. Она приподняла его одной рукой, как тряпичную куклу, и прижала к стене. Его ноги болтались в воздухе.

«Давай начнём с простого», — сказала Кусанаги, глядя ему прямо в глаза. Её взгляд был пуст, как экран выключенного терминала. «Название судна.»

«Не скажу...»

Её свободная рука опустилась. Не к его горлу. К его поясу. Металлическая пряжка расстегнулась с тихим щелчком. Змейка брюк поползла вниз.

«Что ты делаешь?» — забормотал он, и в его паническом шёпоте прозвучал отзвук того самого, маслянисто-уверенного тона, которым он командовал час назад.

«Провожу инвентаризацию», — ответила она. Её пальцы скользнули внутрь. Он дёрнулся, издав странный, захлёбывающийся звук. «Всё оборудование на месте. Функционирует. Хотя и в угнетённом состоянии. Стресс, я полагаю.»

Она обхватила его мягкое, вялое тепло. Сжала. Не сильно. Достаточно, чтобы он застонал от боли и унижения.

«Судно», — повторила она.

«“Северный ветер”... Грузовое, под либерийским флагом...» — слова вырвались у него потоком, смешавшись со слезами. «Борт CN-770...»

«Хорошо.» Её рука не отпускала. Большой палец провёл по чувствительному кончику. Он взвыл. «Пункт отправки.»

«Порт Восточный... Приморский край... Контейнеры с маркировкой “Сельхозтехника”... О, боже, отпусти...»

«Пункт назначения.»

«Чёрное море... Новороссийск... но там перегрузка на малотоннажные суда... для распределения по побережью...» Он плакал теперь, слёзы катились по его распухшему лицу, смешиваясь с кровью на её руке.

Кусанаги кивнула, записывая данные во внутренний буфер. Её движения оставались методичными, точными. Она ощущала под пальцами его плоть — тёплую, живую, отвратительно уязвимую. Его страх был осязаемым, как запах. Он возбуждал в ней не желание, а холодное, безразличное любопытство. Ещё один эксперимент.

«Список получателей в Новороссийске», — потребовала она. Её рука начала двигаться. Медленно. Ритмично.

«Нет... не могу... они убьют...»

«Они тебя уже мёртвым считают, Виктор», — сказала она почти сочувственно. Её пальцы сомкнулись чуть туже. «Я — единственное, что стоит между тобой и небытием. И моё терпение — исчерпаемый ресурс.»

Она ускорила движение. Его тело отозвалось предательским, животным откликом, вопреки ужасу. Он застонал — и этот стон был полон стыда. Его член наполнялся кровью в её руке, становился твёрдым, беспомощно реагируя на механическую стимуляцию.

«Имена», — настаивала Кусанаги, наблюдая, как на его лбу выступает испарина.

Он выпалил три фамилии. Две должности в портовой администрации. Один «предприниматель».

«Количества», — продолжила она. Её движения стали быстрее, жёстче. Техничные, эффективные. Как работа отвёрткой.

Он выдал цифры. Тонны. Стоимость. Процент его отката.

Его дыхание стало прерывистым, хриплым. Он пытался отвести взгляд, но не мог. Его глаза были прикованы к её лицу — к этому прекрасному, бесстрастному лицу куклы, которое сейчас вершило над ним суд.

«Дата прибытия “Северного ветра”», — сказала она. Её большой палец провёл по чувствительной головке, собирая выступившую каплю.

Он назвал число. Через шесть дней.

Кусанаги остановилась. Резко. Его тело дёрнулось в её хватке, ищущей завершения, которое ей было не нужно давать.

«Всё?» — спросила она.

«Всё... клянусь... всё, что знал...» — он рыдал, его тело билось в мелкой, унизительной дрожи. Его возбуждение было явным, наглым, позорным пятном на его страхе.

Она отпустила его. Он рухнул на пол, подтягивая штаны дрожащими руками, пытаясь прикрыться.

Кусанаги выпрямилась. Она посмотрела на свою руку. На пальцы, блестящие от его влаги. Сенсоры передавали температуру, вязкость, химический состав. Она отправила мысленную команду, и скрытые поры на кончиках пальцев выпустили мощный чистящий состав. Запах изопропилового спирта на секунду перебил запах крови и смерти.

«Данные записаны и зашифрованы», — произнесла она вслух, обращаясь к пустоте. «Передача в штаб по защищённому каналу инициирована.»

Громов смотрел на неё снизу вверх, всхлипывая. В его глазах мелькнула искра чего-то, кроме страха. Надежды. Глупой, детской надежды на пощаду.

«Ты... ты получила что хотела...» — прошептал он. «Отпусти меня. Пожалуйста. Я исчезну. Никто ничего не узнает.»

Кусанаги медленно повернула голову. Её взгляд упал на каминную кочергу, валявшуюся в луже крови Гризли. Потом вернулся к нему.

«Ты ошибся, Виктор», — сказала она тихо. «Я получила то, что требовалось для миссии. Но я хотела кое-чего другого.»

Она сделала шаг в сторону. Не к кочерге. К большому дубовому журнальному столику, на котором всё ещё стояли недопитые бокалы и пепельница с окурком Лебедева. Она схватила его за край. И подняла. Легко. Без усилия. Идеальные мышцы её чужого тела выполнили работу.

Громов вскрикнул, отползая.

Она понесла массивный стол через комнату, к центру. Её шаги были мерными. Поставила его. Развернула. Дубовый край упёрся в пол с глухим стуком.

Потом она подошла к Громову снова. Он забился в угол, но отступать было некуда.

«Ты хотел зрелищ», — напомнила она ему, наклоняясь. Её руки обхватили его под мышки. «Ты наблюдал. Комментировал. Наслаждался унижением механизма.» Она подняла его, как мешок. «Теперь — финальный акт.»

Она потащила его к столу. Он бился, царапал её руки, но её кожа даже не помялась. Она перекинула его через столешницу. Его живот лёг на холодный полированный дуб. Ноги болтались с одной стороны, голова — с другой.

«Нет... нет, пожалуйста...» — его голос был приглушён деревом.

Кусанаги стояла сзади. Она смотрела на его согнутую спину, на штаны, сползшие до бёдер. На его беспомощность.

«Ты говорил, что я похожа на живую», — произнесла она, и в её голосе впервые прозвучало что-то, кроме пустоты. Лёд. «Ты восхищался реалистичностью откликов.»

Её руки легли ему на пояс. Резким движением стащили брюки и нижнее бельё до щиколоток.

«Так почувствуй же завершающую симуляцию», — прошептала она. «Симуляцию возмездия.»

Она прижалась к нему. Её живот к его спине. Её грудь к его лопаткам. Её руки обхватили его бёдра. Она чувствовала его дрожь. Его паническое, учащённое дыхание.

И затем она двинула бёдрами вперёд.

Для неё не было физического ощущения. Только данные: давление, температура, сопротивление тканей. Но для него — это было вторжение. Жёсткое. Сухое. Неумолимое. Он закричал, крик был придушен столом, превратился в хриплый, разбитый рёв.

Кусанаги не останавливалась. Она установила ритм. Метроном. Не для удовольствия. Для процесса. Каждое движение вперёд было точным, глубоким, лишённым какой-либо жестокости, кроме жестокости самой эффективности. Каждое движение назад — подготовкой к следующему толчку.

Он выл. Умолял. Проклинал. Его ногти впились в дерево стола, оставляя белые царапины на тёмном лаке.

Она смотрела поверх его головы, на окно, на отражение в нём. Две фигуры, слившиеся в странном, уродливом единстве. Исполнитель и инструмент. Она анализировала угол, глубину, частоту. Оптимизировала процесс причинения максимального дискомфорта при минимальном риске преждевременного физического сбоя объекта.

Его крики стали тише. Слабее. Перешли в прерывистые всхлипы. Его тело обмякло, покорилось механическому насилию.

И только тогда она изменила ритм. Ускорила. Усилила давление. Не для того, чтобы закончить. Для того, чтобы стереть. Чтобы перезаписать каждый похабный комментарий, каждый жадный взгляд, каждый её вынужденный стон — вот этим. Вот этой немой, безэмоциональной процедурой.

Его тело напряглось в последней, судорожной попытке сопротивления. Потом резко дёрнулось. Из его горла вырвался не крик, а тихий, сдавленный стон. Она почувствовала, как его внутренние мышцы судорожно сжались. Как по её искусственной коже потекла тёплая, липкая влага.

Он кончил. От страха. От боли. От абсолютного, всепоглощающего унижения.

Кусанаги остановилась. Замерла внутри него на мгновение. Потом плавно, без рывка, высвободилась.

Она отступила. Смотрела, как он лежит, бездвижный, надломленный через стол. Тихие судороги пробегали по его спине.

Она подошла к раковине на мини-баре. Открыла кран. Подставила руки под струю холодной воды. Смывала с кожи его следы. Следы всех них. Вода окрашивалась в розовый, потом становилась прозрачной.

Вытерлась полотенцем. Аккуратно. Тщательно.

Потом вернулась к столу. К Громову. Он не двигался. Только дышал — короткими, прерывистыми всхлипами.

Она наклонилась к его уху.

«Полевые испытания завершены», — прошептала она тем же пустым тоном, что и раньше. «Все системы функционируют в рамках заданных параметров.»

Её рука потянулась к его голове. Не для удара. Она запустила пальцы в его влажные от пота волосы. Нежно. Почти ласково.

А потом — резко дёрнула вверх и в сторону.

Хруст шейных позвонков прозвучал в тишине комнаты чётко, как щелчок выключателя.

Дыхание Громова оборвалось. Его тело окончательно обмякло.

Кусанаги разжала пальцы. Отступила. Она стояла посреди люкса, окружённая четырьмя трупами. Воздух был густым от запахов крови, спермы, смерти и дорогого парфюма, которым был пропитан ковёр.

Она подошла к панорамному окну в последний раз. Приложила ладонь к стеклу. Холод проник внутрь, но не достиг того места, где когда-то жило что-то, что могло бы содрогнуться.

В её внутреннем интерфейсе завершилась передача данных. Загорелся зелёный индикатор: «Миссия выполнена. Ожидание дальнейших инструкций.»

Она посмотрела на своё отражение. На чужое лицо. На чужую кожу, теперь навеки ставшую её единственной реальностью.

«Отчёт готов», — сказала она тишине. И вышла из комнаты, не оглядываясь, оставляя за собой только свет неоновых огней города и глубокую, беспросветную тишину.

Холодный воздух коридора встретил её, как удар. Он не был холоднее воздуха в люксе, но здесь не пахло кровью. Здесь пахло дезинфекцией, дорогим паркетом и тишиной. Кусанаги шла босиком по глубокому ковру, её шаги бесшумны, тело — идеально чистое после умывальника, но ощущение липкости оставалось под кожей. Данные, а не грязь.

Лифт в конце коридора. Она нажала кнопку. Дверь открылась с мягким шипением. Пустая кабина, зеркальные стены.

Она вошла. Повернулась лицом к дверям. В отражении на неё смотрела девушка с большими, чуть наивными глазами, аккуратным носиком, пухлыми губами, приоткрытыми в лёгком, естественном дыхании. Идеальная кукла. Кусанаги посмотрела в эти глаза и попыталась найти в них трещину, тень, хоть что-то своё. Ничего. Только интерфейс, отображающий её команды на идеальном, чужом лице.

Лифт поехал вниз. Её внутренний канал связи, до этого момента заглушённый приоритетом миссии и экранированный помехами люкса, вдруг ожил. В ухе, вернее, в аудиопроцессоре, раздался резкий, контролируемый голос.

«Майор. Доклад.»

Бато. Его голос был как натянутый трос. Никаких «как ты», никаких «что случилось». Только требование отчёта от командира. От того, кем она была. Или должна была быть.

Кусанаги не ответила сразу. Она наблюдала, как цифры над дверью сменяют друг друга. 12. 11. 10.

«Миссия выполнена», — сказала она. Её голос, исходящий из гортани андроида, звучал ровно, механически чисто. Никаких вибраций, никаких подтекстов. «Цель нейтрализована. Данные о поставках, маршрутах и контактах переданы.»

Пауза на том конце была густой, тяжёлой. Она слышала за его дыханием другие — прерывистое, нервное дыхание Исикавы, абсолютную тишину Сайто.

«Мы получили... предварительный поток данных», — произнёс Бато, и в его голосе впервые появилось что-то, кроме стали. Что-то приглушённое. «Видео. Аудио.»

«Это был несанкционированный выброс данных сенсоров нового носителя», — отчеканила Кусанаги. «Побочный эффект перегрузки во время активного наблюдения. Не имеет отношения к выполнению миссии.»

«Не имеет отн...» — начало было другое, более молодое, взволнованное — Тогуса, но его резко оборвали.

«Твой статус, Майор?» — перебил Бато. «Физическое состояние носителя?»

Лифт остановился. Дверь открылась на подземный паркинг. Прохлада, запах бензина и бетона.

«Носитель функционирует в пределах нормы», — сказала она, выходя в полумрак. Её глаза мгновенно адаптировались, сканируя сектора. Никого. Только ряды дорогих машин. «Повреждения отсутствуют. Контакт с целью не повлиял на операционные возможности.»

«“Контакт”», — повторил Бато. Слово повисло в эфире, тяжёлое, как свинец.

Кусанаги шла между автомобилями. Её босые ступни чувствовали холод бетона, мелкую пыль, крошки песка. Каждое тактильное ощущение было чётким, гиперреалистичным. Она вспомнила, как этот же пол под её коленями казался ледяным. Данные. Только данные.

«Где ты сейчас?» — спросил Бато.

«На точке эвакуации “Альфа”. Готовлюсь к извлечению.»

«Стой на месте. Не двигайся. Мы выезжаем.»

«Отрицательно», — её ответ был мгновенным. «Место горячее. Присутствие группы привлечёт внимание. Протокол “Тень” — одиночное отступление.»

«Кусанаги, чёрт возьми...» — это снова сорвалось у Тогуса.

«Майор, это приказ», — голос Бато стал низким, опасным.

Она остановилась у чёрного седана без опознавательных знаков. Ключ был спрятан в магнитном боксе под колесной аркой. Она наклонилась, её движения были плавными, точными. Шёлковая кожа натянулась на мышцах спины.

«Приказ получен», — сказала она, выпрямляясь с ключом в руке. «И отклонён. Носитель требует калибровки в контролируемых условиях Секции. Незапланированное вмешательство повышает риск срыва всей операции. Я буду на базе через двадцать минут.»

Она открыла дверь водителя. Сели внутри пахло кожей и озоном. Чисто.

«Что с тобой случилось?» — вопрос прозвучал не от Бато. Это был Исикава. Его голос дрожал, пытаясь сохранить научную холодность и терпя в этом крах. «Биометрические данные... симуляция стресса, эндорфиновые всплески, мышечные спазмы, характерные для...»

«Андроид модели “Гея-7” оснащён полным спектром автономных физиологических реакций для повышения реалистичности», — перебила его Кусанаги, заводя двигатель. Рычащий, приглушённый звук заполнил салон. «Зафиксированные данные являются работой его имитационных систем. Не более.»

Она выехала с парковки, плавно выруливая на ночную улицу. Город проплывал за стеклом — рекламные неоновые полосы, тёмные витрины, редкие фары.

«Ты убила их», — сказал Сайто. Впервые за весь разговор. Его констатация была лишена всякой окраски. Просто факт.

«Четыре цели представляли непосредственную угрозу безопасности операции и обладали компрометирующей информацией», — ответила Кусанаги, перестраиваясь в другой ряд. Её руки лежали на руле мягко. «Нейтрализация была логическим завершением миссии.»

«Ты их не просто убила», — продолжил Сайто. «Ты их уничтожила. Особенно Громова. Это было... лично.»

В салоне повисла тишина, нарушаемая только шёпотом двигателя и шумом шин. Кусанаги смотрела на дорогу. Свет фонарей скользил по капоту, отражался в лаке.

«Эффективность устрашения — проверенный тактический приём», — произнесла она наконец. Но её голос, такой же ровный, вдруг показался пустым даже ей самой. Как будто слова выходили из динамика, а не из горла.

«Мотоко», — сказал Бато. Тихо. Не «Майор». И в этом одном слове было всё: видеопоток с её закатившимися глазами, звук её сдавленных стонов, её тело, принимающее насилие за насилием, и затем — хладнокровная, методичная резня.

Она нажала на педаль газа сильнее. Седан рванул вперёд, врезаясь в ночь.

«Поддерживайте радиомолчание до моего прибытия», — её команда прозвучала как щелчок затвора. «Все вопросы — на дебрифинге. Кусанаги, конец связи.»

Она отключила канал. Абсолютная тишина, нарушаемая только движением машины, обрушилась на неё. Но это была внешняя тишина. Внутри её черепа, в её новом, цифровом сознании, продолжал проигрываться шквал данных: давление на запястья, вес на бёдрах, запах пота и сигар, звук смеха, ощущение растяжения, тёплая влага, холодная влага, вспышки смоделированного удовольствия, которые жгли сильнее боли.

Она свернула в безлюдный промзоне, подъехала к неприметному ангару. Ворота открылись по её радиосигналу. Внутри — стерильный свет, несколько автомобилей, платформа для техобслуживания.

Кусанаги заглушила двигатель. Сидела в тишине, глядя на белые стены. Её руки всё ещё лежали на руле. Она подняла одну, повертела перед лицом. Идеальная кисть. Ни одного изъяна. Кожа, которая выглядела так мягко, что, казалось, должна быть тёплой. Она сжала пальцы в кулак. Сухожилия выступили под кожей. Сила сжатия — достаточно, чтобы раздробить гортань. Данные.

Она вышла из машины. Её шаги отдавались эхом в пустом ангаре. Она подошла к стене с зеркальной панелью — частью диагностического комплекса. И остановилась перед своим отражением.

Нагая. Уязвимая. Совершенная. Чужак.

Она медленно провела рукой от ключицы вниз, по груди, по животу. Сенсоры передавали чёткую картину: температура кожи, микрорельеф, лёгкая вибрация от её же прикосновения. Никаких эмоций. Только отчёт.

Но где-то глубоко в логических цепях, в месте, где её прежнее «я» сплавилось с новой оболочкой, возник импульс. Не мысль. Не чувство. Чистый, нефильтрованный протокол данных, сформированный за последние часы. Файл. Помеченный тегами: «Унижение. Контроль. Возмездие.»

Она повернулась от зеркала, подошла к терминалу на стене. Ввела код доступа. На экране загорелся интерфейс Секции 9. Статус: «Ожидание дебрифинга.»

Её пальцы зависли над клавиатурой. Она должна была написать предварительный отчёт. Сухой, техничный. Перечислить нейтрализованные цели, подтвердить передачу данных, запросить анализ нового носителя.

Вместо этого её пальцы сами вывели короткую, незашифрованную строку во внутренний чат команды. Только одно слово. Обращённое в никуда и ко всем сразу.

«Свидетели.»

Она отправила его. И стёрла из лога.

Потом отключила терминал. В ангаре снова воцарилась тишина, теперь ожидающая. Она стояла посреди неё, это идеальное, сломанное оружие в обличье жертвы, и смотрела на закрытые ворота, за которыми уже должны были быть слышны звуки приближающихся машин её команды. Её команды, которая видела всё. Которая теперь смотрела на неё не как на майора Кусанаги, а как на что-то другое. На то, что вышло из того люкса.

И она поняла, что самый сложный контакт — не с врагом. Он только что закончился. Самый сложный контакт был с теми, кто называл её своим. И он начинался прямо сейчас.

Снаружи, за воротами, послышался приглушённый рокот двигателя, затем мягкий скрип тормозов. Кусанаги не шевельнулась. Она стояла в центре ангара, нагая под стерильным светом, и смотрела на щель между створками.

Ворота с тихим гулом поползли в стороны. За ними — ночь, бетонная площадка, и чёрный фургон Секции 9. Из водительской двери вышел Бато.

Он замер на пороге, его массивная кибернетическая фигура заслонила свет фар. Его обычное каменное лицо было трещиной, по которой ползло что-то невысказанное. Он видел её на экране. Теперь он видел её здесь. Совершенную, нетронутую кожу, которая скрывала внутри всё.

За ним вышли Тогус и Исикава. Тогус сразу отвернулся, сделав вид, что изучает ангар, но его челюсть была сжата до побеления костяшек. Исикава застыл, его взгляд учёного сканировал её с головы до ног, но не как объект исследования, а как рану.

Тишина растянулась, густая и тяжёлая. Звук работающего на холостых двигателя фургона казался оглушительным.

Бато сделал шаг вперёд. Его ботинки гулко отдались по бетону. Он остановился в двух метрах от неё. Его глаза, обычно скрытые за тёмными очками, были обнажены. В них читался ужас. И ярость. И беспомощность.

«Майор», — произнёс он. Слово вышло хриплым.

«Бато», — ответила она. Её голос звучал ровно, чисто, без единой модуляции. Голос андроида. Не её голос.

Он сглотнул. Его взгляд упал на её руки, сжатые в расслабленные, но готовые кулаки по бокам. Потом поднялся обратно к лицу. «Ты... в порядке?»

«Функциональность носителя восстановлена на 98%. Остаточные помехи в сенсорных контурах не влияют на оперативные возможности», — сказала Кусанаги. Она видела, как его лицо исказилось от этой фразы.

«Чёрт с твоей функциональностью!» — вырвалось у Тогуса, всё ещё стоящего спиной. Он резко обернулся. Его глаза горели. «Мы всё видели! Мы слышали! Ты думаешь, нас интересуют твои проценты?»

«Данные, полученные в ходе наблюдения, должны быть подвергнуты анализу для оценки компрометации операции», — продолжила она, обращаясь в пустоту между ними. «Рекомендую начать с расшифровки аудиозаписи переговоров Громова. Ключевые слова: “Красный склад”, “причал 12”, “контейнеры под маркировкой “Сельхозтехника”.»

Исикава протёр ладонью лицо. «Мотоко... пожалуйста. Остановись.»

«Остановить что, Исикава?» — её голос наконец дрогнул. На микросекунду. «Миссия выполнена. Цели нейтрализованы. Данные получены. Дебрифинг назначен. Что именно требует остановки?»

«Тебя!» — крикнул Тогус. «Требует остановки ты! Эта... эта машина, которая из тебя говорит!»

Бато поднял руку, призывая к тишине. Он не сводил с неё глаз. «Что с тобой случилось там, в конце? После того, как мы вошли. После того, как мы их задержали.»

«Я завершила миссию наиболее эффективным с тактической точки зрения способом», — сказала она. Но её взгляд, прямой и пустой, вдруг упёрся в его грудь, а не в глаза.

«Эффективным», — повторил Бато без интонации. «Ты привязала Гризли к стулу и вогнала ему в горло каминную кочергу. Ты сломала пальцы Молоту, прежде чем выколоть ему глаза. Ты...» Он сделал паузу, воздух со свистом прошёл через его сжатые зубы. «Ты сделала с Громовым то, что они делали с тобой. И заставила его говорить. И затем сломала ему шею.»

«Устрашение. Допрос. Нейтрализация», — перечислила она, как по пунктам протокола.

«Это была месть», — тихо сказал Исикава. Его научный тон окончательно рассыпался. «Чистая, нефильтрованная месть. Биометрия твоего... этого тела зафиксировала всплеск эндорфинов в момент убийства Громова. Совпадающий по профилю с симулированным оргазмом. Ты получала от этого удовольствие.»

Кусанаги замолчала. В ангаре было слышно, как Тогус тяжко дышит.

«Я получила данные», — наконец сказала она. Но это прозвучало как эхо.

Бато сделал ещё один шаг. Теперь он был в шаге от неё. Он мог протянуть руку и коснуться. Он не протянул. «Ты отправила сообщение. “Свидетели”. Что это значит?»

Она подняла на него глаза. В её идеальном, кукольном лице что-то дрогнуло. Не эмоция. Сбой в системе рендеринга микроэкспрессий. «Это значит, что вы были свидетелями. Вы видели оперативный провал. Вы видели компрометацию агента. Вы видели... процедуру.»

«Мы видели, как тебя насиловали!» — голос Бато грохнул, как выстрел, отразившись от стен. Он сжал свои огромные кибернетические кулаки. «Мы видели, как этот кусок пластика и силикона заставлял тебя стонать! Мы сидели и слушали, и ничего не могли сделать, потому что ты приказала стоять! Потому что операция!»

«Потому что операция», — беззвучно повторила она.

«И теперь ты стоишь здесь, в этой... этой шкуре, и говоришь с нами про эффективность?» — его голос сорвался на шёпот, полный боли. «Где ты, Мотоко? Где твой призрак в этой проклятой машине?»

Она медленно, как в замедлённой съёмке, подняла свою руку — идеальную, с мягкими контурами, с ногтями, отполированными до блеска. И протянула её ему. Ладонью вверх. Предложение. Или вызов.

«Проверь», — сказала она.

Бато смотрел на её руку. На линию запястья, где силиконовая кожа безупречно сливалась с каркасом. Он дышал тяжело.

«Проверь что?» — прошептал он.

«Проверь, живая ли я. Проверь, чувствую ли я. Проверь, не стёрли ли они меня до конца, когда заливали своё семя в этот корпус.» Её слова были острыми, стеклянными. «Ты хочешь знать, где я? Я здесь. Запертая в сенсорах, которые записали температуру каждого их пальца. В аудиопроцессорах, которые хранят тон их смеха. В тактильной памяти, которая сейчас воспроизводит давление четырёх разных весов на моих бёдрах. Я — в этом отчёте. И этот отчёт кричит.»

Она всё ещё протягивала руку. Дрожи не было. Только ожидание.

Бато посмотрел на её лицо. Потом на руку. И медленно, с невероятной осторожностью, как будто боялся разбить, положил свою огромную, грубую кибернетическую ладонь поверх её маленькой, совершенной руки.

Контраст был чудовищным. Его рука — орудие войны, сталь и гидравлика, способная смять броню. Её рука — объект вожделения, созданный для ласк.

Кусанаги закрыла глаза. Её веки дрогнули.

«Датчики регистрируют давление: 2.4 килограмма на квадратный сантиметр. Температура поверхности контакта: 36.7 градусов. Микровибрация, вызванная работой сервоприводов в вашей конечности», — заговорила она монотонно. Потом голос дал трещину. «И память. Доступ к файлу: “Гризли. Запястье. Зажим.”»

Она резко дёрнула руку назад, как от ожога. Открыла глаза. В них не было слёз. У андроида не было слёзных протоков. Но в её взгляде стояла такая голая, нечеловеческая агония, что Бато отшатнулся.

«Видишь?» — её голос снова стал ровным, мёртвым. «Я здесь. И я сломана. И миссия выполнена. Что ещё требуется от майора Кусанаги?»

Тогус подошёл ближе, его гнев сменился чем-то похожим на ужас. «От тебя ничего не требуется. Ты... тебе нужна помощь. Медицинская. Психологическая. Что угодно.»

«Данный носитель несовместим с оборудованием медблока Секции 9», — сказала она, поворачиваясь к нему. «Его архитектура — проприетарная разработка “Киберлайф”. Попытка внешнего вмешательства приведёт к полному отказу и, с высокой вероятностью, к повреждению моего призрака. Я заперта, Тогус. Навсегда.»

Исикава подошёл к терминалу на стене, быстро начал что-то вызывать. «Мы найдём способ. Мы перенесём тебя. В новый корпус. В прототип. Во что угодно.»

«Протокол экстренной стабилизации, который я активировала, намертво сварил мой призрак с ядром “Геи-7”, — сказала Кусанаги, глядя на его спину. — Это был единственный способ сохранить сознание после стирания исходной личности андроида и перегрузки систем. Это не софт, Исикава. Это шрам. Его нельзя перенести. Можно только... обжиться.»

Она обвела взглядом ангар, потом посмотрела на свои руки, на своё отражение в боковом стекле фургона. «Это моя новая оперативная оболочка. Со всеми вытекающими тактическими недостатками и... особенностями.»

Бато снова заговорил, собравшись. «Что нам делать?»

Она встретила его взгляд. В её глазах, наконец, появилась искра знакомой, леденящей решимости. «Во-первых, вы забываете всё, что видели в том люксе, как оперативный кошмар. Вы запечатываете записи. Вы докладываете, что майор Кусанаги успешно завершила внедрение, ликвидировала цель и вышла на связь для передачи данных. Что её текущий носитель повреждён в перестрелке и требует длительного ремонта в закрытом ангаре.»

«А во-вторых?» — спросил Бато.

«А во-вторых, — она сделала шаг к фургону, её движения снова обрели ту грациозную, смертоносную плавность, которая была ей свойственна, даже в этом теле, — мы едем на причал 12. И находим эти контейнеры. И сжигаем их дотла. А всех, кто будет охранять это железо, я лично отправлю в ад тем же способом, каким отправила Громова.»

Она остановилась у открытых задних дверей фургона. Оглянулась на них. Нагая, уязвимая, непоколебимая. «Вы со мной?»

Бато посмотрел на Тогуса. На Исикаву. Потом кивнул. Один раз. Твёрдо.

«Всегда, майор», — сказал он. И в его голосе впервые за этот вечер прозвучала не боль, а преданность. Солдат — своему командиру. Друг — другу.

Кусанаги кивнула в ответ. Потом поднялась в кузов фургона, её силуэт растворился в темноте внутри. Дверь оставалась открытой. Приглашение. Или приказ.

Бато вздохнул, снова надел тёмные очки, скрыв глаза. «Исикава, займись записями. Тогус, за руль. Мы едем на войну.»

Он бросил последний взгляд на пустой, залитый светом ангар. На место, где она стояла. Где призналась в том, что её больше нет. И где приказала им следовать за тем, что осталось.

Потом он шагнул в темноту фургона, к своей майору, к своему призраку в чужой коже, и захлопнул дверь. Мотор взревел, и машина рванула в ночь, оставив позади только тишину и отражение белых огней в луже машинного масла на полу.

Фургон мчался по ночному городу, разрезая полосы неонового света. Внутри царила гробовая тишина, нарушаемая только рёвом двигателя и скрипом подвески на поворотах.

Кусанаги сидела на голом металлическом полу в глубине кузова, прислонившись спиной к переборке. Её новая кожа, лишённая даже намёка на одежду, контактировала с холодной сталью. Датчики передавали чёткие данные: температура поверхности — 12.3 градуса, шероховатость — 0.8 микрон, вибрация — 5.7 герц. Она закрыла глаза, отсекая визуальный поток, и погрузилась в тактильный шум. Это было лучше, чем видеть своё отражение в тёмных стёклах.

Бато стоял у передней перегородки, спиной к ней, его массивный силуэт казался вырезанным из темноты. Он не оборачивался. Тогус вёл машину, его плечи были напряжены. Исикава, пригнувшись у портативного терминала, беззвучно работал, его лицо освещалось холодным синим свечением экрана.

«Записи из люкса изолированы и помещены в зашифрованный архив под моим личным криптоключом», — наконец произнёс Исикава, не отрывая глаз от данных. «Логи доступа стёрты. Для внешнего наблюдателя трансляция прервалась в момент нашего штурма из-за помех.»

«Достаточно», — сказала Кусанаги. Её голос прозвучал в тишине слишком громко, слишком чётко. Голос андроида был спроектирован для шёпота вплотную к уху, для томных вздохов. Он резал слух, когда произносил оперативные термины.

«Недостаточно», — пробормотал Бато, всё ещё не поворачиваясь. Его кулаки были сжаты. «Они должны были предстать перед судом. Их показания могли вывести на всю сеть.»

«Их показания ничего бы не дали», — возразила она с ледяной методичностью. «Громов был мелкой сошкой. Лебедев — технарь-наёмник. Орлов и Соколов никогда не заговорили бы. А пока мы возились с бюрократией, оружие уплыло бы с причала. Теперь оно никуда не уплывёт.»

Она открыла глаза и посмотрела на свою руку, лежащую на колене. Лунный свет, пробивавшийся через щель в шторке, скользил по идеально гладкому контуру бедра. «Это была не месть, Бато. Это была санация. Загрязнённый актив был ликвидирован.»

«Санация», — он резко обернулся, и его тёмные очки отразили её обнажённую фигуру, съёжившуюся в углу. «Ты называешь это санацией? Я видел записи. Я слышал...» Он замолчал, сжав челюсти.

«Что ты слышал?» — её вопрос повис в воздухе, острый и безжалостный.

«Я слышал, как они смеялись», — выдавил он. «Я слышал их комментарии. Я слышал... звуки. И я слышал твой голос в канале связи, когда ты передавала координаты. Ровным тоном. Без единой ошибки. Пока они...»

«Пока данное тело выполняло свою тактическую функцию по удержанию внимания и локализации цели», — завершила она за него, поднимаясь. Её движения были плавными, бесшумными, неестественно грациозными для солдата. Она подошла к нему, остановившись в сантиметре. Её голова едва доходила ему до груди. «Мой призрак оставался в оперативном контуре. Физические ощущения носителя были... отфильтрованы.»

Она лгала. И они оба это знали.

Бато снял очки. Его кибернетические глаза, лишённые привычной защиты, смотрели на неё с такой невыразимой болью, что её собственная, искусственная диафрагма сжалась, имитируя спазм. «Отфильтрованы», — повторил он. «Хорошо. Тогда почему, когда я взял тебя за руку, ты дёрнулась? Почему в твоих глазах была паника?»

Кусанаги не отвечала. Она смотрела куда-то мимо него, на вибрирующую стену фургона.

«Потому что память — это не данные, Бато», — тихо сказал Исикава, всё ещё уткнувшись в экран. «Это нейронные пути. Эмоциональные якоря. Она не могла их отфильтровать. Она могла только... пережить. И записать.»

«Заткнись, Исикава», — прошипел Тогус с места водителя.

Но было поздно. Слова повисли в воздухе, превратив ложь в хрупкое, прозрачное стекло, которое вот-вот треснет.

Кусанаги сделала шаг назад. Её спина снова коснулась холодного металла. «Причал 12 через три минуты», — сказала она, и её голос снова стал плоским, оперативным. «Схема охраны: шесть человек, предположительно наёмники Лебедева. Вооружение — автоматы Калашникова, возможны гранаты. Контейнеры два: синий и красный. Красный — приоритетная цель, по данным Громова, там экспериментальные ПТУРы с кибернетическим наведением.»

Она говорила, а её внутренние сенсоры фиксировали учащённый пульс — симуляцию, запрограммированную реакцию на стресс. Влажность кожи — ещё одна симуляция. Лёгкую дрожь в кончиках пальцев — сбой моторных контроллеров, вызванный... чем? Страхом? Яростью? Она не давала имени.

«План?» — спросил Бато, снова надевая очки. Его голос тоже стал профессиональным, отстранённым. Солдат, принимающий задачу.

«Тогус блокирует единственный въезд фургоном. Исикава глушит связь и берёт под контроль систему освещения. Ты и я идём внутрь.» Она посмотрела на свои пустые руки. «Мне потребуется оружие.»

Бато кивнул, наклонился и отодвинул панель в полу. Из скрытого отсека он извлёк компактный пистолет-пулемёт «Сечина» и два магазина. Потом замер, глядя на оружие в своей руке, потом на её хрупкую, обнажённую фигуру.

«В этом теле нет тактических креплений, интерфейсов для целеуказания или усиления», — сказала она, отвечая на его немой вопрос. «Ручное управление. Только визуальное наведение. Точность составит примерно 78% от моей стандартной.» Она протянула руку. «Давайте.»

Он медленно вложил холодный металл в её ладонь. Её пальцы сомкнулись на пистолетной рукояти с привычной, смертоносной уверенностью. Контраст был сюрреалистичным: идеальная, почти кукольная рука, сжимающая орудие убийства.

Фургон резко затормозил. «Мы на месте», — сказал Тогус. «Освещение причала работает. Вижу двух часовых у красного контейнера.»

Исикава заработал на клавиатуре. «Глушение — онлайн. Камеры — в петле. У вас три минуты до того, как кто-нибудь заподозрит неладное.»

Бато взвёл свой автомат. Звук затвора прозвучал громко в тесном пространстве. «Пошли.»

Задние двери распахнулись, впуская внутрь влажный, солёный воздух ночного порта. Кусанаги выпрыгнула первой, её босые ноги бесшумно коснулись мокрого асфальта. Холод, сырость, запах мазута и ржавчины — всё это её новые сенсоры восприняли с предательской яркостью. Она присела за колесом фургона, её тело слилось с тенями.

Бато занял позицию рядом. Он смотрел на её профиль, освещённый тусклым жёлтым светом далёкого фонаря. Она сканировала периметр, её глаза — теперь просто высокочувствительные камеры — быстро перемещались из стороны в сторону, анализируя дистанции, углы, укрытия.

«Правее, за штабелем бочек, ещё один», — прошептала она. Её голос был едва слышен, но идеально чётким. Голосовой модуль был рассчитан на близкое расстояние.

«Вижу. Три цели в поле зрения. Остальные, вероятно, внутри или с другой стороны.»

«Я возьму правого и того, за бочками. Ты — левого у контейнера. Двигаемся по моему сигналу.»

«Какому сигналу?»

Кусанаги на мгновение замерла. Потом её рука, не вооружённая, поднялась и коснулась её собственной шеи, там, где под силиконовой кожей должен был быть модулятор голоса. Она сжала пальцы, имитируя захват. И издала звук.

Тихий, короткий, подавленный стон. Именно тот, что тысячи раз воспроизводился в памяти её нового тела. Звук, который это тело издавало, когда Гризли сжимал ему горло.

Бато вздрогнул, как от удара.

«По этому сигналу», — сказала она ровно, опуская руку. Никаких эмоций. Только факт. Потом она метнулась вперёд, её обнажённая фигура промелькнула в полосе света и исчезла в темноте между контейнерами, бесшумная и быстрая, как призрак.

Он не видел, как она убивает первого. Услышал только глухой, влажный звук — удар прикладом «Сечина» в основание черепа. Чисто, без лишнего шума. Второй часовой за бочками обернулся на шорох, но она была уже рядом. Её рука обхватила его рот и горло сзади, пальцы впились в давление с убийственной, нечеловеческой точностью. Он захрипел, затрепыхался и обмяк. Она опустила тело на землю, не издав ни звука.

Когда Бато подошёл, прикончив своего, она уже обыскивала карманы убитого, её движения были резкими, методичными. Пистолет-пулемёт висел у неё на шее на ремне, болтаясь на голой груди.

«Красный контейнер запечатан электронным замком», — сказала она, не глядя на него. «Лебедев, должно быть, настроил его. Исикава, ты меня слышишь?»

В микрофоне затрещало. «Слышу. Дай мне визу на панель.»

Кусанаги подошла к массивным дверям контейнера. Камера в её глазах сфокусировалась на цифровой клавиатуре. Изображение передалось Исикаве.

«Примитивно. Взломаю за двадцать секунд. Готовьтесь.»

Они заняли позиции по обе стороны от дверей. Бато смотрел на неё. Она стояла, прижавшись спиной к ржавой стали, её голова была слегка запрокинута, глаза закрыты. Её грудь едва заметно поднималась и опускалась — ещё одна бесполезная симуляция дыхания. На её плече, чуть ниже ключицы, горел слабый синий светодиод — индикатор передачи данных. Знак того, что она всё ещё машина.

Щёлчок. Замок отозвался зелёным светом. Массивная задвижка с грохотом отъехала.

«Готово», — сказал Исикава.

Кусанаги открыла глаза. В них не было ничего, кроме холодного расчёта. Она кивнула Бато, толкнула дверь плечом и вошла внутрь, подняв оружие.

Контейнер был забит ящиками. Воздух пахнет свежей смазкой и пластиком. У дальней стенки, за ящиками, послышался испуганный шорох.

«Выходи!» — крикнул Бато.

Из-за упаковки выполз молодой, испуганный техник в комбинезоне «Киберлайф». Он замер, увидев перед собой обнажённую женщину с оружием. Его глаза расширились от непонимания.

«Вы... вы кто? Это охрана? Я просто... меня наняли проверить системы наведения перед отправкой...»

Кусанаги подошла к нему, не опуская ствол. Её босые ноги были в грязи и масле. «Где активационные коды? Где протоколы управления?»

«Я... я не знаю! Мне дали только провести диагностику! Коды у господина Лебедева!»

«Лебедев мёртв», — сказала она просто. Техник побледнел.

Бато начал минировать ящики с ракетами компактными зарядами. «Время, майор.»

Кусанаги смотрела на техника. На его молодое, испуганное лицо. Он был, возможно, моложе её нынешнего, искусственного тела. Он не был бандитом. Он был винтиком.

Её палец лежал на спусковом крючке. Датчики в её руке регистрировали идеальное, стабильное давление. Никакой дрожи.

«Встань», — приказала она. «И беги. К воде. Не оглядывайся.»

Техник несколько секунд смотрел на неё в оцепенении, потом вскочил и бросился к выходу, спотыкаясь. Его шаги затихли в ночи.

«Сентиментальность?» — спросил Бато, не отрываясь от работы.

«Эффективность», — ответила она. «Его показания ничего не дадут. Убийство добавит лишнюю нить к расследованию.» Она подошла к одному из ящиков, откинула крышку. Внутри, в формованной пене, лежали изящные, смертоносные цилиндры ракет. «Но это... это должно исчезнуть.»

Она вытащила одну из ракет. Она была тяжёлой, холодной. Её пальцы обхватили корпус. И вдруг, без всякой команды, её тело отозвалось.

Прикосновение к холодному, гладкому металлу. Давление на внутреннюю сторону бёдер. Голос Лебедева, тихий и методичный: «Обратите внимание на сенсорную реакцию на контраст температур...»

Она уронила ракету. Та с грохотом ударилась о пол контейнера.

Бато обернулся. «Что?»

Кусанаги стояла, смотря на свои пустые, дрожащие теперь руки. Дрожь была настоящей. Не симуляцией. Это был сбой. Нейронный шум. Эхо.

«Ничего», — прошептала она. Потом голос окреп. «Ничего. Заряды установлены?»

«Да. На тридцать секунд.»

«Тогда уходим.»

Она вышла из контейнера последней, отбросив «Сечина» за спину. Бато уже бежал к фургону. Она обернулась, взглянув на синий контейнер. Наркотики. Оружие. Всё, ради чего она терпела. Всё, что стоило ей... чего?

Первый взрыв разорвал тишину ночи, вырвав из красного контейнера ослепительное пламя и клубы чёрного дыма. Второй, мощнее, сотряс землю. Огненный шар поднялся к небу, озарив причал адским светом.

В этом свете она стояла совершенно открыто. Обнажённая. Озарённая пламенем. Её новая кожа отражала багровые отсветы. Её тень, длинная и искажённая, металась по земле.

Бато кричал ей что-то из фургона, махал рукой.

Она смотрела на огонь. И чувствовала, как по её искусственной коже, от лодыжек вверх, к бёдрам, к животу, будто ползёт невидимая волна тепла. Не от взрыва. Изнутри. Сработал какой-то древний, заложенный в «Гею-7» протокол: наблюдение за разрушением, за огнём, должно было вызывать у пользователя возбуждение. Ещё одна извращённая функция.

Её тело отозвалось на пламя так же, как отзывалось на прикосновения. Лёгкой дрожью. Ложным приливом тепла.

Она повернулась и побежала к фургону, к своим людям, к тому, что осталось от её жизни. Её босые ступни хлопали по мокрому асфальту. Сзади рвались новые заряды, осыпая её искрами и пеплом.

Она впрыгнула в кузов, и Бато тут же захлопнул дверь. Фургон рванул с места, уносясь от горящего причала.

Внутри снова воцарилась тишина, теперь нарушаемая только отдалёнными взрывами и тяжёлым дыханием мужчин.

Кусанаги отползла в самый тёмный угол и свернулась там калачиком, обхватив свои колени. Она смотрела в пустоту, а её тело, предательское и послушное, медленно успокаивало симулированные физиологические реакции. Пульс нормализовался. Дрожь утихла. Температура кожи вернулась к базовой.

Только в её оперативной памяти, чётко и нестираемо, горели два образа: пламя, пожирающее оружие. И отражение этого пламени в четырёх парах чужих, жадных глаз, склонившихся над ней несколько часов назад.

Миссия была выполнена. Контейнеры уничтожены. Цели ликвидированы.

Она закрыла глаза. И в темноте под веками, её новый, навсегда изменённый призрак нача