Тишина в бараке была обманчивой. За тонкими простынями, огораживающими их жалкий квадрат, слышалось тяжёлое дыхание десятков спящих мужчин, храп, скрежет зубов, бормотание. Но для Коли и Насти это был единственный островок относительного уединения. Темнота, прорезанная лишь тусклым светом уличного фонаря из окна, скрывала их друг от друга, но не могла скрыть напряжение, витавшее в воздухе густым, почти осязаемым облаком.

Настя лежала на спине, уставившись в потолок, затянутый паутиной теней. Каждая мышца в её теле ныла — и от дневной работы в импровизированном медпункте, и от того, что случилось днём в душевой. Она чувствовала призрачное жжение в заднем проходе, солоноватый привкус на губах, будто застрявший там навсегда. Но хуже всего была пустота внутри, холодная и зияющая. Она боялась пошевелиться, боялась, что её дрожь выдаст Колю.

Рядом на узкой койке скрипнули пружины. Тяжёлая, тёплая рука накрыла её холодные пальцы, сжатые в кулак на одеяле.

«Насть...» — его шёпот был едва слышен, хриплый от сдерживаемых эмоций.

Она повернула голову. В полумраке его лицо было суровым, но в глазах, ловящих отблеск света, плескалось море боли и чего-то ещё, чего она не могла понять. «Я тут, Коленька», — прошептала она в ответ, и её голос прозвучал странно хрупко.

Он переплел свои пальцы с её пальцами, сжал так, что кости похрустели. «Прости меня. Я... я ничего не мог сделать».

«Не надо, — она приподнялась на локте, её длинные распущенные волосы серебристым водопадом упали на плечо. — Ты сделал всё, что мог. Ты остался ждать. Это... это главное. Вместе мы всё переживём. Правда же?»

Он молча смотрел на неё. Потом его рука потянулась к её лицу, большие, шершавые от работы пальцы осторожно коснулись её щеки, смахнули непрошеную слезинку, которая выкатилась сама. Прикосновение было таким нежным, таким родным после грубых лап Виктора, что у Насти перехватило дыхание. Она прижалась щекой к его ладони, закрыла глаза, вбирая в себя это тепло, эту единственную безопасную гавань.

«Всё переживём», — глухо подтвердил он, и в его голосе прозвучала не просто надежда, а какая-то железная клятва.

Он наклонился, и его губы коснулись её лба. Это был не поцелуй страсти, а поцелуй-печать, поцешь-оберег. Потом спустились к её сомкнутым векам, к влажным ресницам, к уголкам губ. Каждое прикосновение было воплощением нежности, контрастирующей с жестокостью всего дня. Настя вздохнула, и её тело начало понемногу оттаивать от внутреннего льда.

Её рука потянулась к нему, нащупала твёрдые мышцы его плеча под простой футболкой. Она притянула его к себе. Он был осторожен, невесом, будто боялся её раздавить. Они лежали бок о бок на её узкой койке, тесно прижавшись друг к другу, искали утешение в близости.

«Коля... — её шёпот стал гуще, в нём появилась давно забытая за день нота желания. — Дай мне почувствовать, что я твоя. Только твоя. Хоть сейчас».

Он замер, потом кивнул в темноте. Его губы нашли её губы. Этот поцелуй был уже другим — глубоким, жаждущим, полным немого вопроса и страха. Настя ответила ему всей силой своей перепутанной, раненой души. Она впивалась в его губы, в его язык, как утопающий в соломинку, пытаясь заглушить память о других вкусах, других прикосновениях.

Его руки скользнули под её большую футболку, которую она использовала как ночнушку. Его ладони, шершавые и тёплые, обошли её рёбра, легли на её спину, прижимая её ещё ближе. Она вздрогнула, когда его пальцы коснулись кожи там, где ещё могли быть следы от грубых хваток. Но это были его пальцы. Колины. И этот контраст — между тем, что было, и тем, что есть сейчас, — вызвал в ней неожиданную, острую волну возбуждения.

Она сама стянула с себя футболку, помогая ему. Холодный воздух коснулся обнажённой кожи, заставив соски напрячься. Коля приглушённо ахнул, его дыхание стало горячим на её шее. Он склонился к её груди, взял один сосок в рот. Нежно, ласково, заботливо. Совсем не так, как это делал Виктор. Настя закинула голову назад, подавляя стон, который рвался наружу. Она вцепилась пальцами в его коротко стриженные волосы, прижимая его к себе. Это было исцеление. Это было возвращение.

Он ласкал её грудь, переходя от одной к другой, его язык вырисовывал сложные узоры на её нежной коже. Его рука между тем спустилась ниже, скользнула под резинку её простых трусиков. Настя замерла, когда его пальцы коснулись спутанных, уже влажных от её собственного возбуждения волос. Она была мокра. От стыда, от страха, от воспоминаний, но и от него, от его близости, от этой невероятной нежности после всего ада.

«Я... я грязная», — выдохнула она, отвернувшись.

«Ты прекрасна, — перебил он её, его губы коснулись её уха. — Ты моя. И всё, что с тобой происходит...» Он замолчал, будто поймав себя на чём-то. Потом продолжил, и голос его стал низким, почти гипнотическим: «Мы это переживём. Вместе. Каждую секунду».

Его пальцы нашли её клитор. Он не тер его, не давил, а начал мягко, медленно водить по нему подушечкой пальца, изучая её реакцию. Настя закусила губу, чтобы не застонать. Удовольствие было острым, почти болезненным, потому что шло вразрез со всем, что она чувствовала несколько часов назад. Её тело, уже наученное грубым насилием, откликалось на эту ласку с удвоенной силой. Внутри всё сжималось и разжималось в ожидании.

«Коля, пожалуйста... — зашептала она, её бёдра сами собой начали двигаться навстречу его руке. — Мне нужно... почувствовать тебя... внутри. Настоящего».

Он снял с себя майку и штаны. В темноте он казался гигантской, тёплой скульптурой из твёрдых мышц. Его член, твёрдый и толстый, упёрся ей в бедро. Настя потянулась к нему, обхватила его ладонью. Он был горячим, живым, её. Она почувствовала, как он пульсирует в её руке, и новая волна влажности хлынула из неё.

Он натянул презерватив, который они берегли для особых моментов — теперь этот момент был самым особым из всех. Потом, глядя ей в глаза, он медленно, с невероятной осторожностью, вошёл в неё.

Настя вскрикнула, но тут же зажала рот своей же ладонью. Звук превратился в сдавленный стон. Он заполнил её полностью, но это была другая полнота. Знакомая, любимая, желанная. Она обвила его ногами за спину, притягивая глубже, стараясь стереть из памяти ощущение другой, чуждой, насильственной полноты. Коля замер, давая ей привыкнуть, его лицо было искажено борьбой между наслаждением и мукой.

«Я тебя люблю, — прошептал он, начиная медленно двигаться. Каждый толчок был клятвой. Каждое движение — обещанием. — Мы выдержим. Мы всё выдержим, Насть. Всё, что угодно».

Она кивала, не в силах вымолвить ни слова. Слёзы снова потекли по её вискам, но теперь это были слёзы облегчения, катарсиса. Она подняла бёдра навстречу ему, их ритм стал единым, тихим, отчаянным танцем в темноте барака. Она прижимала его к себе, цеплялась за его мощные плечи, впивалась губами в его шею, чтобы заглушить звуки удовольствия.

Его движения ускорились. Он искал её губами, целовал, шептал обрывки фраз: «Моя... моя хорошая... моя сильная...» Настя почувствовала, как знакомое, долгожданное тепло начинает разливаться у неё в низу живота. Оно было другим — не взрывным и унизительным, как днём, а глубоким, нарастающим волнами, идущим из самого сердца. Она сжала его внутри себя, и он застонал, прижавшись лбом к её плечу.

«Я... я сейчас...» — выдавила она.

«Да, — просто сказал он. — Со мной».

Оргазм нахлынул на неё не как удар, а как тёплое, целительное излияние. Он вымыл из неё часть стыда, часть боли. Её тело затрепетало, сжимая его внутри в серии долгих, сладких спазмов. Она закусила его футболку, чтобы не кричать, её ногти впились ему в спину.

Её конвульсии стали последней каплей для него. Он глухо вскрикнул, вогнал в неё свой член в последнем, мощном толчке и замер, его тело била дрожь. Он лежал на ней, тяжело дыша, и Настя чувствовала, как его сердце бешено колотится о её грудную клетку.

Они лежали так несколько минут, слившись воедино, пока дыхание не выровнялось. Потом он осторожно вышел из неё, снял и убрал презерватив, и снова прилёг рядом, притянув её к себе. Она прижалась к его груди, слушая стук его сердца.

«Всё будет хорошо, — прошептала она уже твёрже. — Просто надо терпеть. Вместе».

Он поцеловал её в макушку. «Вместе».

*

Утро пришло грубым и неумолимым. Рев сирены, крики десятника, скрежет металла. Коля, натягивая телогрейку, чувствовал на себе взгляды. Они были повсюду: в столовой, где он ел безвкусную кашу, в раздевалке, на пути к месту работы.

Сергей, тот самый молодой бурильщик, шлёпнул его по плечу так, что Коля едва не уронил лопату. «Ну что, Колян, как ночка? — его глаза блестели наглым весельем. — Небось, свою кралю отмывал от нашей грязи? А то мы там вчера... немножко запачкали».

Смешки вокруг. Коля стиснул зубы, продолжая копать траншею. «Отстань, Серёга».

«Да я что! — развёл тот руками, обращаясь к окружающим. — Я забочусь! Девка-то у него сочная, нежная. Наша баня ей, я смотрю, понравилась. Так и норовила подставить то одно, то другое. А уж как ротиком работала...» Он свистнул, похабно.

Коля почувствовал, как кровь ударяет в голову. Его пальцы так вцепились в черенок лопаты, что побелели костяшки. Но он молчал. Штраф. Выговор. Несчастный случай. Слова Виктора звенели в ушах.

Подошёл Виктор, солидный, с хищной усмешкой. «Что-то ты, Коль, сегодня кислый. Жена не дала? Или дала, но вспоминал, как мы с ней в душе баловались?» Он подошёл вплотную, и его дыхание, пахнущее табаком и перегаром, обдало Колю лицо. «Не переживай. Она у нас теперь общая. Как банный тазик. Чистая, ухоженная, всем на пользу. Ты же не жадный?»

Коля опустил глаза, видя лишь грязные сапоги Виктора. «Не жадный», — пробормотал он.

«Вот и славно. А сегодня вечером, кстати, банный день у неё опять. Мы там, малость, компанию собрали. Чтоб не скучно было. Ты не против?»

Глаза Коли потемнели. Он чувствовал, как по его спине стекает холодный пот. «Нет», — выдавил он.

«Умница! — Виктор похлопал его по щеке, как ребёнка. — А то я уж думал, ты нас ревновать начнёшь. Нехорошо это. Коллектив у нас дружный».

Они ушли, оставив его одного с лопатой и сжигающим душу стыдом. И снова, под этим стыдом, в самом низу, шевельнулось то самое тёплое, липкое чувство. Картина: Настя, мокрая, окружённая мужскими телами... Его член, к его ужасу, слабо дрогнул в тесных рабочих штанах. Он с силой вонзил лопату в мерзлую землю, пытаясь зарубить на корню и эту картину, и это чувство.

*

Настя тем временем пыталась работать. Её «медпункт» был закутком в том же бараке, с аптечкой и раскладушкой. Рабочие шли к ней с мелкими травмами: порезами, ссадинами, ушибами. И каждый взгляд, каждое прикосновение было окрашено двусмысленностью.

Молодой парень с вывихнутым пальцем, пока она накладывала шину, упёрся взглядом в вырез её халата. «Доктор, а у вас тут сердце не болит? — спросил он с притворной заботливостью. — Я могу помассировать. Я, между прочим, умею».

«Всё в порядке, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул, и потуже затянула бинт, заставив его взвизгнуть. — Следующий!»

Пришёл пожилой рабочий, с воспалением на пояснице. Ей пришлось попросить его лечь на живот и приподнять футболку, чтобы наложить согревающую мазь. Пока она втирала мазь, его рука потянулась назад и ладонью провела по её голой лодыжке, потом выше, под подол её простого платья.

«Мягкая какая... — прошептал он. — Прям как шёлк».

Настя отдернула ногу, будто её ужалили. «Не надо, пожалуйста».

«Да я что, я ничего, — захихикал он, но руку убрал. — Просто оценил».

Она закончила процедуру, чувствуя, как её лицо горит от стыда. Но внутри, как заведённая пластинка, крутилась её mantra: Ничего. Просто потерпеть. Они поиздеваются и отстанут. Просто потерпеть. С меня не убудет.

В обеденный перерыв в её «кабинет» зашёл Семён Семёныч, прораб. Коренастый, лысый, с маленькими глазками-щелочками. Он сел на табуретку без приглашения, развалившись.

«Ну что, медсестричка, как работается? Жалоб нет?»

«Всё нормально, Семён Семёныч», — ответила Настя, стараясь занять себя раскладыванием бинтов.

«Нормально-то оно нормально, — протянул он, и его взгляд, словно слизняк, пополз по её фигуре, останавливаясь на груди, на бёдрах. — А вот условия у тебя, я смотрю, не очень. Холодно тут. Драть тебя некому, чтоб согреться».

Настя замолчала, чувствуя, как ком подкатывает к горлу.

«Я вот думаю, — продолжил он, вставая и подходя ближе, — может, тебе условия улучшить? Отдельную комнатку... ну, не комнатку, но угол потише. А? Всё лучше, чем с мужем на виду у всех под простынями трястись. Согласна?»

Он стоял так близко, что она чувствовала запах его немытого тела, дешёвого одеколона. Его рука легла ей на плечо, большой палец начал водить по её ключице.

«Я... я с Коленькой, — выдохнула она. — Мне и так хорошо».

«Хорошо? — он фыркнул. — Да тебя тут каждый второй в туалете по-тихому трахнуть норовит. А я предлагаю защиту. Мою защиту. Я — бригадир. Слово скажу — и все как шелковые будут. Но за всё надо платить, красавица. Ты платить готова?»

Он наклонился, его губы почти коснулись её уха. «Вечером, после бани, зайди ко мне в конторку. Обсудим детали. А то твоему Коленьке завтра на самую грязную, самую опасную работу наряд выпишу. Поняла?»

Он не ждал ответа. Похлопал её по щеке и вышел, оставив её в ледяном оцепенении. Плата. Детали. Защита. Слова кружились в голове, смешиваясь с её вечным «потерплю». Но теперь в этом «потерплю» появилась новая, горькая нота. Придётся.

*

Вечер. Баня. Настя стояла у двери, обняв себя за плечи, хотя в предбаннике было душно. Её тело, помытое днём под ледяным душем, снова было чистым. Но она чувствовала себя грязнее, чем когда-либо. Внутри, за дверью, слышались голоса, смех, плеск воды. Не два. Больше.

Дверь открыл Сергей, уже голый, с мокрым торсом. Он ухмыльнулся. «Заходи, красавица. Компания в сборе».

Она вошла, и её ноги едва держали. Пар резал глаза. Под кранами стояли, мылились или просто ждали пятеро: Виктор, Сергей, ещё двое рабочих, которых она видела в столовой, и... Семён Семёныч. Бригадир сидел на деревянной лавке, как паук в центре паутины, его пухлое, волосатое тело было распарено, маленькие глазки блестели ожиданием.

«Ну вот и наша главная банная принадлежность подошла, — сказал Виктор, и все засмеялись. — Раздевайся, Настенька. Не заставляй ждать».

Дрожащими пальцами она расстегнула халат. Он соскользнул на мокрый пол. Потом — платье, трусики. Она стояла перед ними совершенно голая, стараясь прикрыться руками, но понимая всю тщетность этого. Их взгляды, тяжёлые, похотливые, ползали по её коже, будто оставляя следы.

«Подойди сюда, к дяде Семёну, — скомандовал бригадир. — Да поближе».

Она сделала несколько шагов, её колени подгибались. Он взял её за руку, потянул к себе, посадил на колени спиной к себе. Его волосатые, толстые руки обхватили её со всех сторон, одна легла на живот, другая на грудь, сжимая её без церемоний.

«Какая нежная... — прошептал он ей в ухо, и его дыхание пахло водкой. — Прям куколка. Ну, ребята, вы чего встали? Банный день начался. Кто первый?»

Первым, как и в прошлый раз, оказался Сергей. Он подошёл и взял её за подбородок, направляя своё лицо к своему уже стоящему колом члену. «Открывай, милая. Скучал по твоему ротику».

Настя закрыла глаза. Потерпеть. Просто потерпеть. Она открыла рот. Он ввёл его сразу, глубоко, заставив её снова подавиться. Семён Семёныч сзади застонал от удовольствия, его пальцы начали теребить её соски.

«П-пожалуйста, — вымолвила она сквозь член, заполнивший ей рот, обращаясь ко всем и ни к кому. — Я Коленьку люблю... очень очень...»

«Люби, люби, — ухмыльнулся Виктор, подходя сбоку. — А мы его жену любить будем. Иначе».

Он встал перед ней на колени. Его огромные, жилистые руки обхватили её бёдра, раздвинули их. Он плюнул на свои пальцы, на её влажную уже от страха и унижения щель, и без прелюдий ввёл в неё два пальца. Настя вскрикнула, но звук снова потерялся. Он был груб, его пальцы двигались внутри неё, как ковш экскаватора, растягивая, исследуя.

«Тесновато ещё, — констатировал он. — Но ничего, разойдётся».

Тем временем один из незнакомых рабочих, коренастый мужик с татуировкой волка на груди, подошёл сзади к Семёну Семёнычу и что-то прошептал. Бригадир кивнул. «Давай, поддержи её».

Мужик встал сзади, обхватил Настю под мышки, фактически приподняв её с колен бригадира и взяв на себя часть её веса. Теперь она висела между ними, как кукла, её рот работал на Сергее, её бёдра были раздвинуты для Виктора, а грудь и живот оставались в руках Семёна Семёныча.

«А теперь — анальная фаза, — объявил Виктор, вытащив мокрые пальцы. Он плюнул на свой огромный, тёмный член и приставил его не к её киске, а ниже, к тому самому, всё ещё болезненному от вчерашнего, местечку. — Расслабься, красотка. Принимай подарок».

Он упёрся и надавил. Боль, знакомая и ужасающая, пронзила её насквозь. Она забилась, пытаясь вырваться, но руки, державшие её, были железными. Слёзы брызнули из её закрытых глаз. Она мычала и давилась, её тело извивалось в бессильной попытке избежать этого вторжения.

«Тише, тише, — шипел Семён Семёныч, шлёпая её по животу. — Не ори. А то твой Коля услышит и расстроится. Или мы его позовём, чтоб посмотрел, как его жена умеет терпеть?»

Имя Коли снова подействовало как ледяной душ. Она замерла, сжавшись внутри, пытаясь принять невероятную толщину, которая медленно, неумолимо раздвигала её. Виктор рычал от наслаждения, вгоняя в неё себя по миллиметру. «Вот... вот так... хорошая шлюха... принимает всё, что дают...»

Когда он вошёл полностью, Настя почувствовала, что её разорвало. Боль была всепоглощающей. Но потом, как и в прошлый раз, её тело, предательское, адаптивное тело, начало подстраиваться. Боль притупилась, сменившись тем же странным, извращённым чувством полного, абсолютного заполнения. Её собственное дыхание стало прерывистым, в низу живота затеплился тот самый, ненавистный ей самой, огонёк.

Виктор начал двигаться. Медленно сначала, потом всё быстрее. Каждый толчок отдавался эхом во всём её теле, заставляя сжиматься горло на члене Сергея. Звук шлепков кожи о кожу, тяжёлое дыхание мужчин, её собственные сдавленные всхлипы — всё смешалось в похабную симфонию.

Сергей, чувствуя, как её горло судорожно сжимается в такт толчкам Виктора, застонал и начал двигать её головой быстрее. «Да... вот так... глотай, сучка...»

Настя перестала сопротивляться. Она плыла по этому морю боли, унижения и странного, извращённого возбуждения. Её сознание сузилось до точки ощущений. Огромный член в заднице, толкающий её вперёд. Другой член, затыкающий ей рот. Грубые руки на груди, на бёдрах. Запах пота, спермы, пара. И внутри — нарастающая, неконтролируемая волна. Её тело, уже наученное, уже развращённое, стремилось к разрядке.

Виктор, чувствуя, как её внутренние мышцы начинают судорожно сжиматься вокруг него, зарычал: «Она щас кончит! Смотрите все! Шлюха кончает от того, что в жопу её долбят!»

Его слова стали спусковым крючком. Волна накрыла её с такой силой, что у неё потемнело в глазах. Это был не оргазм, а взрыв. Яркий, пронзительный, унизительный до слёз. Всё её тело выгнулось в немой судороге, мышцы живота и внутренние мышцы сжались в серии болезненно-сладких спазмов. Она закричала, но тут же зажала себе рот обеими ладонями, отталкивая голову Сергея, и её крик превратился в дикий, приглушённый вопль, застрявший у неё в горле. Конвульсии били её, пока она беспомощно висела в мужских руках.

Её оргазм стал сигналом для остальных. Сергей вырвал свой член из её рта, встал перед её лицом и, держа её за волосы, начал яростно дрочить, целясь ей в лицо. Горячие струи ударили ей в щёки, в губы, в закрытые веки. Виктор, с рыком, вогнал в неё свой член до предела и замер, его тело били спазмы. Она почувствовала, как внутри её задницы что-то горячее и жидкое заполняет её. Семён Семёныч сзади, стиснув её грудь, тоже застонал, и она почувствовала, как что-то тёплое и липкое разливается у неё на животе.

Её отпустили. Она рухнула на мокрый, скользкий пол, не в силах пошевелиться. Она лежала, раскинувшись, покрытая спермой, потом, её собственными выделениями, чувствуя, как из двух её отверстий что-то вытекает. Вокруг стояла тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием мужчин.

А потом случилось неожиданное. Виктор, отдышавшись, наклонился, взял её на руки, как ребёнка, и отнёс под тёплый душ. «Ну что, разошлась наша банная фея? — сказал он, но голос его был уже не грубым, а почти... ласковым. — Ничего, ничего».

К нему присоединился Сергей. Они вдвоём начали аккуратно, с мылом, отмывать её. Их движения были осторожными, даже нежными. Они смывали сперму с её лица, с груди, мыли её спину, ноги.

«Красивая ты у нас, Настенька, — бормотал Сергей, проводя мочалкой по её ягодицам. — Прости нас, дураков. Не сдержались».

«Да, — подхватил Виктор, поливая её тёплой водой из ковша. — Не виноваты мы. Просто ты такая... вся из себя. Смеёшься, светишься. Как устоять?»

Семён Семёныч, утираясь полотенцем, кивнул. «Мужики простые. Сила есть — ума не надо. Но ты молодец. Стерпела. Уважаю».

Настя, всё ещё в полуобморочном состоянии, слушала их сквозь туман в голове. Комплименты? Извинения? Она не ожидала этого. После грубости, после насилия — эта... забота? В её избитой, униженной душе что-то дрогнуло. Слёзы, на этот раз не от боли, а от этой нелепой, неожиданной ласки, хлынули из её глаз. Она расплакалась, тихо, бессильно.

«Ой, заплакала наша фея! — засуетился Сергей. — Не плачь, не плачь». Он присел рядом, обнял её за мокрые плечи, прижал к своей груди. «Всё, всё, успокойся. Больше не будем. Ну, не так грубо».

Его объятия, его тёплое тело, его утешения... Они растопили последние остатки её сопротивления. Она обвила его шею руками и рыдала, выплёскивая весь накопившийся за эти дни ужас, стыд, отчаяние. А он гладил её по мокрым волосам, целовал в макушку.

И вот тогда, в этой атмосфере покаянной нежности, что-то переключилось. Виктор, стоя на коленях перед ней, снова начал ласкать её влажную, чистую теперь киску. Но уже не грубо, а медленно, соблазнительно. «Может, ещё разок? — прошептал он. — Только теперь... по-хорошему? Для тебя?»

Настя, всё ещё всхлипывая, посмотрела на него сквозь слёзы. А потом посмотрела на Сергея, на Семёна Семёныча, на других двоих, которые смотрели на неё уже не с похотливой жаждой, а с каким-то странным обожанием. И в ней, сквозь слёзы и опустошение, пробился росток её вечного, неистребимого жизнелюбия. А почему бы и нет? Раз уж так вышло... Раз они просят прощения... Раз они теперь ласковые...

Она медленно кивнула.

И всё началось снова. Но теперь это был другой секс. Медленный, чувственный, почти любовный. Виктор уложил её на разостланные на лавке полотенца, раздвинул её ноги и опустился между ними. Он вошёл в неё, в её киску, на этот раз, с долгим, глубоким движением, заставляя её выдохнуть от неожиданного удовольствия. Он не торопился, каждый толчок был выверенным, направленным на её точки наслаждения.

Сергей устроился у её головы, предлагая свой член, но не настаивая. Она сама потянулась к нему, взяла его в рот, и на этот раз её движения были не вынужденными, а... исследовательскими. Она пробовала, сосала, ласкала языком, слушая его стоны.

Семён Семёныч сел рядом, его толстые пальцы ласкали её грудь, живот, щёки. «Какая ты... какая ты хорошая, — бормотал он. — Золото, а не девка».

Один из рабочих взял её руку и направил к своему члену. Другой начал целовать и покусывать её лодыжку, её икру. Она была в центре внимания, в центре ласк. И это было... приятно. Унижение куда-то ушло, осталось только это странное, греющее душу ощущение, что её желают, ею восхищаются, её благодарят.

И тогда в ней проснулось что-то новое. Она перестала быть пассивной куклой. Когда Виктор, застонав, готовился к кульминации, она неожиданно для себя и для всех оттолкнула его, перевернулась и оседлала его сверху. Её длинные мокрые волосы развелись веером. Она смотрела на него сверху вниз, и в её зелёных глазах, уже без слёз, горел какой-то новый, смелый огонь.

«Нет, — сказала она, и её голос звучал непривычно низко и уверенно. — Теперь я».

И она начала двигаться на нём сама, задавая ритм, контролируя глубину. Она откинула голову, выгнула спину, её грудь подпрыгивала в такт движениям. Она видела, как они смотрят на неё с восторгом и удивлением. И это зрелище, эта собственная смелость, довела её до нового, уже осознанного оргазма. Он накатил медленнее, слаще, и она встретила его с тихим стоном, сжимая Виктора внутри себя, её тело выписывало плавные волны наслаждения.

После этого они все ещё долго лежали вокруг неё, дотрагиваясь, целуя, шепча комплименты. Она чувствовала себя не грязной потаскухой, а... богиней. Искалеченной, измученной, но богиней.

Потом Семён Семёныч, теперь уже совершенно серьёзно, завернул её в чистое, сухое банное полотенце, поднял на руки, как невесту, и вынес из бани. Он нёс её по коридору барака, где уже многие спали или притворялись спящими, и громко, на всю железную постройку, объявил: «Всем слушать! Настя теперь под моей личной защитой! Кто тронет без спроса — со мной разбираться будет! Ясны условия?»

В ответ послышалось недовольное бормотание, но никто не возразил. Он отнёс её в её закуток, бережно уложил на койку, накрыл одеялом. «Спи, красавица. Завтра будет новый день». Он наклонился, поцеловал её в лоб, и ушёл.

Настя лежала, закутанная, и смотрела в потолок. Тело ныло приятной усталостью, внутри было странное, умиротворённое опустошение. Она не чувствовала себя грязной. Она чувствовала себя... принятой. Сильной. Пережившей. И главное — защищённой. Слова бригадира звучали в ушах как мантра. Под защитой. Может, теперь всё и правда будет по-другому?

Она уснула с лёгкой, почти счастливой улыбкой на опухших от слёз и поцелуев губах.

Коля вернулся глубокой ночью. Его вызвали на аварийный участок, обвинили в недосмотре, заставили в одиночку перекладывать груду промёрзших труб. Он был измотан до предела, его руки были в ссадинах, спина горела. Он тихо раздвинул простыню и замер.

Настя спала. Лунный свет, пробивавшийся через окно, падал на её лицо. И на этом лице была улыбка. Спокойная, умиротворённая, почти блаженная. Такая, какой он не видел с самого приезда. Ни следов слёз, ни гримасы боли. Только мир.

Он стоял и смотрел на неё, и в его душе бушевал ураган противоречий. Ревность, ярость, стыд за свою слабость, страх за неё... и это чёрное, сладкое любопытство: а что же с ней такое случилось, что она так улыбается? Он видел следы свежих синяков на её плече, видел, как она лежит в странной, раскованной позе. Он знал, что произошло. Слышал, как бригадир нёс её по бараку и объявлял о своей «защите».

И снова, предательски, в самой глубине, шевельнулось то самое чувство. Она была его. И не только его. Ею восхищались, её желали, её... брали. И она... улыбалась.

Он молча разулся, лёг на свою койку, отвернувшись к стене. Сон не шёл. Он лежал и слушал её ровное дыхание, и его рука, будто сама собой, потянулась вниз, к ширинке...