Продолжение...

Позже..

Сон не шёл. Тело Алёны, несмотря на ледяной душ, всё ещё пылало изнутри. Каждый нерв будто кричал, отзываясь эхом на память о горячем пару, ударах веника и... том образе, проступившем сквозь мокрую ткань. Она ворочалась в огромной пустой кровати, и простыни казались ей шершавыми, неудобными. Воздух в комнате был спёртым. В голове стучало: «Через пятнадцать минут. Через пятнадцать минут».

Он ждал. Хозяин дома. Свекор. А она, его невестка, должна была прийти по его зову. Не прийти — означало бросить вызов. А вызов бросать в этом доме её уже отучили.

Она накинула поверх пижамы — скромных шортиков и тонкой майки — лёгкий шёлковый халатик, подарок Артёма, который она почти не носила. Он был нежно-голубого цвета, слишком тонкий, слишком женственный, и завязывался на один поясок. Под ним всё отчётливо угадывалось. Она не надела лифчик. Мысль о том, чтобы стягивать себя тканью, была невыносима.

Кухня, освещённая лишь тусклой подсветкой над плитой, тонула в полумраке. Игорь Владимирович сидел за массивным дубовым столом. Перед ним стоял бокал для коньяка, золотистая жидкость в котором играла бликами в слабом свете. Он был в тёмном халате, расстёгнутом на груди. От него пахло дорогим табаком, парфюмом с нотками цитруса и табака и мужчиной, который не ждет первого шага от женщин.

— Не спится? — спросил он, не оборачиваясь. Его голос в ночной тишине звучал глубже, бархатистее.

— Да... — прошептала она, останавливаясь у порога.

— Садись. Выпей чего. Молока, что ли, — он махнул рукой в сторону холодильника, но в его тоне не было заботы. Была констатация факта: раз пришла, будь рядом.

Она налила себе стакан воды и села напротив, на почтительном расстоянии. Тишина висела тяжёлым, напряжённым покрывалом. Он медленно потягивал коньяк, его взгляд, уставший и пронзительный одновременно, блуждал где-то за её спиной.

— Мать Артёма, — начал он вдруг, — Ольга. Любила такие же ночные бдения. Не могла уснуть, приходила сюда, пила чай. Сидела вот на этом самом месте.

Алёна молчала, не зная, что сказать.

— Она была сильной женщиной, — продолжил он, и в его голосе впервые зазвучала не холодная оценка, а что-то вроде уважения. — Не из таких, как нынче модно — худых, пищащих. Крепкая. Хозяйка. Дом держался на ней. После неё... — он сделал паузу, глотнул коньяка, — дом опустел. Стал просто строением. В нём не стало хозяйки.

Он произнёс это слово, и его взгляд медленно, неспешно переполз на неё. Остановился на её лице, на её губах, которые она в нервном напряжении слегка прикусила, сделав их ещё более пухлыми, влажными.

— Хозяйка в доме — не та, что уборку делает. Та, что дух в него вдыхает. Тепло. Жизнь. — Он отпил ещё. — Артём... хороший сын. Старательный. И муж, я уверен, прекрасный, — он сделал ударение на слове «уверен», будто в этом были какие-то сомнения. — Но он... мягкий. Не от мира сего. Он не умеет держать. Ни бизнес, ни... женщину.

Он отставил бокал. И, не меняя позы, протянул руку через стол. Его большая, тяжёлая ладонь с печаткой на мизинце легла ей на колено, поверх тонкого шёлка халата. Она вздрогнула, как от удара током. Тепло его руки жгло кожу даже через ткань.

— Тебе повезло с ним, — сказал он, и его пальцы слегка сжали её колено, нежно, почти по-отечески. — Но ему повезло с тобой больше. Ты... ты из тех, на ком дома держатся, — он перевёл взгляд на свою руку, лежащую на её ноге, потом снова на её лицо. — Дочка.

Это «дочка» прозвучало не как ласковое обращение, а как присвоение. Как клеймо. Ты теперь моя. Часть семьи. Моя ответственность. Моя... собственность.

Алёна замерла. Её собственная рука лежала на столе рядом со стаканом. Она должна была отодвинуться, убрать его руку. Но её тело парализовало. Не страхом. А тем самым, тлетворным, разъедающим любопытством. Что будет дальше? Чего он хочет? Его рука была тяжёлой, тёплой, и это тепло растекалось по её бедру, поднималось выше.

— Лимон к коньяку не нарежешь? — спросил он внезапно, убирая руку.

Она, словно очнувшись от транса, кивнула и встала. Её ноги были ватными. Она взяла нож и лимон, встав у столешницы спиной к нему. Чувствовала его взгляд у себя за спиной, на своей попе, которую тонкий шёлк халата обрисовывал как вторую кожу.

Раздался скрип стула. Шаги. Он подошёл сзади, совсем близко. Она замерла с ножом в руке.

— Спасибо, что не спишь и тут со мной, — прошептал он ей над ухом, и от его дыхания, сдобренного коньяком, по её шее побежали мурашки. Его руки обхватили её с двух сторон, упёршись ладонями в столешницу, заперли её в клетке из своих рук. А затем правая рука опустилась ей на правую ягодицу. Не шлепок. Тяжёлое, владетельное прикосновение. Ладонь полностью обхватила округлость, пальцы впились в мягкую плоть через шёлк. Он просто держал её так, как держат то, что принадлежит им по праву.

Она застыла, сжимая нож, смотря на жёлтый лимон, не в силах пошевелиться. Её сердце колотилось где-то в горле. А между ног... между ног снова потеплело, стало влажно. Это бесило её. Унижало. И возбуждало до потери пульса.

— Режь, не отвлекайся, — сказал он, и его рука на её попке слегка погладила её, затем убралась.

Она, дрожа, дорезала лимон, чувствуя, как её халат от движения расходится, обнажая большую часть спины и верх ягодиц.

Когда она повернулась с блюдечком, он снова был у стола. Она поднесла ему лимон. Он взял дольку, его пальцы коснулись её пальцев. Потом он схватил её за талию и притянул к себе в порыве якобы благодарности, обняв. Это был объятие свекра, но не такой. Его правая рука легла ей на спину, а левая... левая прижалась к её боку, а затем скользнула вперёд и обхватила её левую грудь через халатик.

Алёна ахнула, застыв. Его ладонь была огромной, горячей. Он сжал её грудь не грубо, а крепко, оценивающе, как будто проверяя спелость фрукта. Его большой палец провёл по соску, который мгновенно затвердел и выступил под двумя слоями тонкой ткани. От этого прикосновения по всему её телу пробежала судорога, и она невольно прижалась к нему сильнее.

— Повезло ему, — прошептал он хрипло ей в волосы, не отпуская грудь. — Красивая, крепкая жена. Настоящая женщина.

Она делала вид, что не замечает его руки на своей груди. Говорила что-то бессвязное, сама не помня что: «Да, Артём... он... я...». А его ладонь лежала на ней, и её тело отвечало ему — грудь наливалась тяжестью, сосок будто сам тянулся к его пальцу. Халатик от движений ещё больше распахнулся, и теперь его рука, лежавшая на одной груди, оказалась почти на голой коже, а пальцы его мизинцем и безымянным коснулись нижней округлости второй груди, лежавшей рядом. Он водил ими по этой границе, едва касаясь, и это было в тысячу раз возбуждающее, чем прямая ласка.

Она стояла, прижатая к его мощному телу, чувствуя его возбуждение где-то ниже, ощущая его руки на своём теле, и сама была на грани. Влажность между ног стала явной, пульсирующей. Она не могла говорить. Не могла двигаться.

Он продержал её так ещё минуту, может, две — вечность. Потом медленно, с неохотой, убрал руки. Отстранил её от себя. Его лицо было спокойным, почти невозмутимым, лишь в глубине глаз горели угли.

— Всё, дочка. Иди спать. Поздно, и я, надо выспаться перед отьездом — сказал он, и его голос снова стал ровным, отеческим.

Он наклонился и поцеловал её в щёку. Жёсткие, колючие волоски его щетины коснулись её кожи. Его губы были сухими, тёплыми. Инстинктивно, в каком-то забытьи, она повернулась и тоже коснулась губами его щеки. Это был поцелуй почтительной невестки. Но в контексте только что произошедшего он был поцелуем Иуды.

— Спокойной ночи, Игорь Владимирович, — выдохнула она и, не оглядываясь, почти побежала из кухни.

Она летела по тёмному коридору, её тело горело, разум молился о забвении. Проходя мимо комнаты Максима, она заметишь, что дверь приоткрыта, а из-за неё льётся синеватый свет экрана. Любопытство, сильнее страха, заставило её замедлиться и заглянуть в щель.

Максим сидел на краю кровати, спиной к двери. На нём были только боксеры. Его спина была худая, подростковая. В одной руке у него был телефон. А другой... другой рукой он медленно, ритмично дрочил свой стоячий член. На экране телефона, который он держал перед собой, было фото. Нечёткое, сделанное, видимо, камерой на скорую руку. Но Алёна присмотрелась и узнала себя. Это было её фото в спортзале, в том самом топике и лосинах, во время выпадов. Вид сбоку, акцент на изгибе спины и округлости ягодиц.

Она зажала рот ладонью, чтобы не вскрикнуть. Не от отвращения. От шока. Так вот кто был в душевой! Или все ж кто-то другой? Но Максим... тихий, робкий Максим, обожествлявший её... он тоже этого хотел. По-своему. Грубо, по-мальчишески.

Она отпрянула от двери и, не издав ни звука, скрылась в своей комнате. Заперла дверь на ключ, впервые. Прислонилась к ней спиной и сползла на пол. Её тело тряслось. Её трогал свекор. На неё дрочил деверь. А мужа не было.

И самое ужасное — её киска была мокрая. Очень. И рука, будто сама собой, потянулась вниз, под шортики. Она засунула пальцы внутрь себя и застонала в темноте, тихо, безумно, представляя одновременно тяжёлую ладонь на своей груди и образ Максима с телефоном. Кончила быстро, судорожно, укусив кулак, чтобы не кричать. После этого её накрыла волна такого стыда, что хотелось исчезнуть.

На следующее утро за завтраком царило неловкое молчание. Игорь Владимирович читал газету, как ни в чём не бывало. Максим не поднимал глаз от тарелки. Алёна чувствовала на себе их взгляды — один открытый, владетельный, другой — украдкой, полный вины и желания.

После завтрака Максим, краснея до корней волос, подошёл к ней.

— Алёна... если не занята... там новый фильм, арт-хаус, про искусство. Я думал, ты... тебе может быть интересно. Посмотреть вместе. А то я... один. Скучно.

Она посмотрела на его искреннее, испуганное лицо. На мальчика, который вчера ночью использовал её фото для своих нужд. И на которого она, в свою очередь, только что кончила в своих фантазиях. Это был замкнутый круг. Грех. И невероятное возбуждение.

— Хорошо, Максим, — тихо сказала она. — Посмотрим. Как нибудь вечером.

Он просиял, как ребёнок, получивший подарок, и убежал.

Игра становилась слишком сложной. В ней было слишком много игроков. И Алёна, сама того не желая, уже не была пешкой. Она становилась призом. И все они — отец, брат, муж (даже в отъезде) — начали свою охоту. А она, с её телом, которое откликалось на каждого по-своему, уже не знала, кто из них страшнее. И кто... желаннее.

Глава 6: Уроки для Максима и звонок

Следующий день начинался с осколков нормальности. Солнце билось в высокие окна особняка, выхватывая из полумрака пылинки, кружащие в воздухе. Алёна, словно автомат, выполняла привычные ритуалы: приготовила завтрак, разбудила Максима. За столом они сидели в тягостном молчании, прерываемом лишь звоном ложек. Вчерашний вечер висел между ними плотной, электрической завесой. Его робкое прикосновение к её груди, её позволение — всё это было ещё горячим, стыдным и невероятно возбуждающим секретом.

Её спасали звонки. Утром позвонил Игорь Владимирович который уже уехал. Его голос в трубке был деловым, без эмоций, но Алёна, слушая, невольно провела языком по губам, вспоминая солёный привкус.

«Через два дня Дмитрий вернётся. Повредил руку в небольшой аварии. Ему понадобится помощь. Будь готова».

Фраза «будь готова» прозвучала многозначительно. Готова к чему? Ухаживать? Или к чему-то ещё? Мысль о возвращении старшего брата мужа и АВАРИЯ.. его циничного, оценивающего взгляда, его грубых рук, заставила её сглотнуть. Это было новое измерение опасности, но и новое, тревожное ожидание.

Потом позвонил Артём. Его голос был уставшим, но ласковым.

«Скучаю, солнышко. Как ты там?»

«Всё хорошо, — ответила она, глядя в окно на пустой сад. — Скучаю очень».

И это была правда. Она скучала по простому, понятному миру, где её муж был её мужем, а не тенью в доме своего отца. Но даже в этой правде была ложь, потому что, произнося эти слова, она чувствовала, как между ног по-прежнему тепло от воспоминаний о вчерашнем.

«Перезвоню вечером, перед сном», — пообещал он.

Это обещание повисло над её днём, как дамоклов меч. Граница. Крайняя точка, до которой можно падать.

Вечером, когда сумерки окрасили небо в лиловый цвет, Максим, краснея и запинаясь, предложил:

«Алёна... я... я защитил курсовую на «отлично». Хотел бы... отметить. Есть хорошее вино. И... может, посмотрим что-то?»

В его глазах была мольба и та самая, окрепшая после вчерашнего надежда. Она колебалась всего секунду. Одиночество, предвкушение возвращения Дмитрия, накопившееся напряжение — всё толкало её в эту тихую воронку.

«Да, Максим, — тихо сказала она. — Давай отметим, только ни кому ни слова».

Он обрадовался, как ребёнок. Принёс бутылку дорогого, бархатистого французского красного вина. Они сидели на том же ковре в его комнате, опираясь на диван, но на этот раз атмосфера была иной. Вино согревало, делало границы размытыми. Он выбрал фильм — не арт-хаус, а красивую, чувственную мелодраму с откровенными сценами.

Алёна была в своей тонкой шёлковой ночнушке цвета слоновой кости и коротком, открывающем бёдра халатике. Она чувствовала его взгляд на себе, скользящий по её ногам, по вырезу на груди. После первого бокала она, как и в прошлый раз, для удобства слегка опустила бок ему на колени, устроившись полулёжа. И снова под её бедром, теперь лишь через тонкую ткань её ночнушки и его мягких домашних штанов, она почувствовала знакомую, твёрдую выпуклость. Его член уже был возбуждён, ожидая её. Она не подала виду, сделала глоток вина, чувствуя, как тепло разливается по животу.

На экране герои целовались. Страстно, с голодом. Камера показывала крупным планом сплетения языков, руки, срывающие одежду. Алёна почувствовала, как её собственные губы становятся сухими. Она облизнула их. И в этот момент, будто повинуясь незримому сигналу, её рука, лежавшая на полу, поднялась, и она положила свою голову ему на колено, устроившись ещё удобнее. Её щека почти касалась того самого, вздымающегося бугра. От него, от Максима, пахло чистым мужским телом, мылом и лёгким, возбуждающим запахом пота. Она вдохнула этот запах, и внизу живота ёкнуло.

Его рука, лежавшая на его собственном колене, дрогнула. Потом, с видимой осторожностью, он поднял её и положил ей на голову, нежно поглаживая волосы. Потом его пальцы спустились к её виску, к щеке. И затем, будто случайно, скользнули вниз, к её шее, к ключице, и, наконец, легли ей на грудь. На этот раз не на край, а прямо туда, где под ночнушкой была её грудь, полная и тяжёлая, без всякого бюстгальтера.

Алёна замерла. Его ладонь была горячей, немного потной. Он не двигался, просто держал её грудь в своей руке, как бы осваиваясь. На экране герой сейчас склонился над обнажённой грудью героини и начал ласкать её языком. Звуки — влажные, томные — заполнили комнату.

И Максим, ведомый этим примером, вином и своим желанием, начал двигать рукой. Сначала просто водил ладонью по округлости, ощупывая её форму, её упругость. Потом его пальцы нашли сосок. Он затвердел, выступив под шёлком. Максим коснулся его подушечкой большого пальца, сначала легко, потом, почувствовав её резкий вдох, начал тереть, массировать его через ткань.

От этого прикосновения волна жара накатила на Алёну с головы до ног. Она тихо застонала, прикрыв глаза. Её собственная рука, лежавшая у неё на животе, потянулась вниз, к его колену, а затем скользнула выше, к тому месту, где под тканью штанов пульсировал его член. Она накрыла его своей ладонью, ощутила всю его длину, толщину, и начала мягко мять, и сама не заметила как начала водить вверх-вниз.

Максим застыл на секунду, поражённый её смелостью. Потом издал сдавленный стон. Его вторая рука тоже потянулась к ней, и теперь он ласкал уже обе её груди, сжимая их, перебирая сосками, которые стали твёрдыми, как камни, и невероятно чувствительными.

На экране страсть нарастала. Герой уже был внутри героини. Алёна, почти не соображая от возбуждения, потянулась к поясу его штанов. Её пальцы нашли пуговицу, расстегнули её. Молния пошла вниз сама. Она засунула руку внутрь, под бельё, и её ладонь, наконец, обхватила его горячий, бархатистый член. Он был длинным, ровным, с выступающей веной. Она, немного неумело, начала дрочить его, скользя кулаком вверх-вниз.

Максим, потеряв остатки контроля, наклонился к ней. Его лицо было близко. Он попытался поцеловать её. Это был неловкий, юношеский, влажный поцелуй. Он не попадал точно в губы, целовал уголок рта, щёку. Но сама попытка, его горячее, прерывистое дыхание, вкус вина на его губах — всё это сводило её с ума. Она ответила, повернув голову и поймав его губы своими. Их языки встретились, робко, затем жадно.

В фильме герой снова склонился к груди партнёрши. Максим, оторвавшись от поцелуя, последовал примеру. Он приник к её шее, целуя и покусывая кожу, потом спустился ниже. Его губы нашли выпуклость соска под мокрым от его дыхания шёлком. Он присосался к ней ртом, облизывая и посасывая сосок через ткань. От этого Алёна выгнулась, тихо вскрикнув. Она ускорила движения руки на его члене.

Потом она сама, в порыве, откинулась назад, дав ему доступ. Он, дрожа, стянул с неё халатик, а затем, замирая на каждом движении, стянул бретельки ночнушки. Шёлк соскользнул с её плеч, обнажив обе её груди полностью. Они были великолепны в полумраке комнаты, освещённые лишь мерцанием телевизора: большие, пышные, с широкими тёмно-розовыми ареолами и твёрдыми, вытянувшимися от возбуждения сосками. Максим смотрел на них, заворожённый, как на чудо.

— Трогай... — прошептала Алёна хрипло.

Он послушно опустил голову и начал ласкать её груди губами и языком уже без преград. Он облизывал ареолы, засасывал в рот соски, переходя от одной груди к другой. Алёна стонала, запрокинув голову, её рука продолжала работать над его членом, который стал совсем мокрым от смазки.

Потом он, будто вспомнив что-то из порно или собственных фантазий, взял свой член в руку и провёл его головкой по её соску. Тёплая, упругая плоть члена скользила по её сверхчувствительному соску, смазывая его влагой. Это зрелище и ощущение были настолько похабными, настолько грешными, что Алёна почувствовала, как влага хлынула из неё, пропитав трусы. Она была на грани. Ещё немного, и она кончила бы просто от этого.

И в этот самый момент, оглушительно громко, зазвонил её телефон. Мелодия, специально установленная для Артёма, прорезала шёпоты и стоны в комнате, как нож.

Ледяной ужас обрушился на неё. Она оттолкнула Максима, чуть не вскрикнув.

— Муж... — прошептала она, в глазах паника.

Максим замер, его член, всё ещё влажный и возбуждённый, глупо торчал из расстёгнутых штанов. На его лице был ужас и растерянность.

Алёна схватила халат, накинула его на голые плечи, не успев даже прикрыть грудь, и выбежала из комнаты, почти спотыкаясь. Телефон не умолкал, его звонок эхом нёсся по тёмному коридору. Она ворвалась в свою комнату, захлопнула дверь и, задыхаясь, нажала на зелёную кнопку.

— А... алло? — её голос дрожал, она пыталась его выровнять.

— Солнышко, я не разбудил? — голос Артёма был тёплым, сонным.

— Нет... нет, я... я не спала ещё, — она прислонилась к двери, её сердце колотилось так, что, казалось, он слышит его в трубке. Её грудь, обнажённая под халатом, тяжело вздымалась.

— Что-то голос у тебя странный. Всё в порядке?

— Да... да, просто... фильм смотрела. Напугал. — Она солгала легко, и это её напугало ещё больше.

— Ага, — он, кажется, купил это. — Ну ладно. Я просто хотел пожелать спокойной ночи. Люблю тебя.

— И я тебя люблю, — автоматически ответила она, и эти слова обожгли её, как раскалённое железо. Она только что изменяла ему с его братом, а теперь лгала ему в трубку.

— Не скучно?Одна уже? — спросил он, и в его тоне прозвучала тень беспокойства.

«Одна?» — мысленно усмехнулась она. На другом конце коридора сейчас сидел его брат с голым членом и её слюной на губах.

— Конечно, одна. Всё хорошо. Спокойной ночи, — она почти выдохнула, торопясь закончить разговор.

Он что-то ещё сказал, но она уже не слушала. Положив трубку, она медленно сползла по двери на пол. Халат распахнулся, обнажив её тело, ещё возбуждённое, ещё помнящее прикосновения Максима. На сосках блестела слюна и смазка. Руки пахли им. А внизу... внизу было мокро от её собственного предательства.

Она сидела на холодном полу, глядя в темноту. Она перешла очередную черту. Физическую. Теперь она не просто объект вожделения. Она — активная участница. Она сама дрочила ему. Сама позволила всё это.

А завтра вернётся Дмитрий. И послезавтра — Игорь Владимирович. И где-то там, в другом городе, её муж, ничего не подозревая, ложится спать с мыслями о своей «скромной» жене.

Грех приобрёл вкус, запах, тактильность. И, как оказалось, этот вкус был сладким, пьянящим и невероятно страшным. Но остановиться она уже не могла. Тело, разбуженное по-настоящему, уже не хотело возвращаться в спячку. Оно требовало продолжения. И, судя по всему, продолжение не заставит себя ждать

Глава 7: Возвращение хищника

Тишина после звонка мужа была болезненной для ее мыслей. Алёна сидела на полу, прислонившись к двери, и слушала, как её сердце постепенно сбавляет бешеный ритм. Но тело не успокаивалось. На сосках ещё горели следы Максимова языка, ладонь помнила упругость и тепло его члена, а между ног пульсировало влажное, стыдное эхо возбуждения. Она сжала кулаки, пытаясь загнать обратно эту волну похоти, но она лишь отступала, чтобы вернуться с новой силой, смешанной с леденящим страхом.

Она провела так почти час, пока дрожь в коленях не утихла. Потом поднялась, скинула халат и прошла в ванную. В зеркале на неё смотрело отражение с растрёпанными волосами, распухшими от поцелуев губами и большими, тёмными глазами, в которых читалась невинность, уже безвозвратно утраченная. Она провела пальцами по своим соскам — они всё ещё были твёрдыми, чувствительными. Её рука сама потянулась ниже, но она резко опустила её под ледяную струю воды. «Нет. Хватит. Это уже слишком», — сказала она себе. Но её тело молчало, зная, что это ложь.

На следующее утро за завтраком Максим не появился. Алёна, дрожащей рукой наливая себе кофе, нашла на холодильнике записку: «Уехал к другу на пару дней. Нужна передышка. М.» Она скомкала бумажку и выбросила. Он сбежал. Испугался последствий. Испугался её. Или себя самого. Обида кольнула её, но тут же сменилась облегчением. Так проще. Не нужно смотреть ему в глаза, вспоминая, как он сосал её грудь.

Весь день дом был по-настоящему пуст. Она бродила по комнатам, и каждая из них напоминала ей о чём-то: кухня — о ночных беседах со свекром, спортзал — о грубых руках Дмитрия, баня — о шокирующем зрелище с Инной, комната Максима... Она обходила её стороной. Эта пустота была хуже любого присутствия. Она звенела, как натянутая струна, и Алёна знала — скоро кто-то сорвёт эту струну.

И этот «кто-то» объявился вечером следующего дня. На пороге, опираясь на костыль и с гипсом на левой руке, стоял Дмитрий. Его лицо было бледным от боли или усталости, но в глазах горел всё тот же холодный, оценивающий огонь. Увидев её, он усмехнулся, криво, без юмора.

— Что, деревня, скучала? — бросил он, проходя мимо в прихожую. Его запах — лекарств, пота и мужской агрессии — ударил ей в нос. — Поможешь дойти до комнаты. С этой дурацкой штукой, — он кивнул на костыль.

Она, молча, подошла и взяла его под здоровую руку. Его тело, даже ослабленное, было тяжёлым, мускулистым. Он навалился на неё, и она почувствовала каждый его бицепс, каждое напряжение. Он вёл её не в его обычную комнату, а в спальню на первом этаже, которую редко использовали.

— Отец сказал, ты тут за главную, пока нас нет, — сказал он, тяжело опускаясь на кровать. Он сбросил куртку, под ней была обтягивающая футболка, которая подчёркивала рельеф его груди и пресса. Гипсовая рука лежала на животе, как белое, неуклюжее клеймо. — Так что, ты теперь и моя сиделка.

— Что случилось? — спросила она, стараясь звучать нейтрально.

— Авария. Мотоцикл. Я — дурак, асфальт — жёсткий, — отрезал он. — та блин сломана в двух местах. Теперь я здесь, как привязанный. И, кажется, единственное развлечение — это ты.

Последнюю фразу он произнёс с таким откровенным, наглым намёком, что у неё похолодело внутри. Но вместо страха, к её собственному ужасу, внутри шевельнулось то же любопытство, что и раньше. Каким он будет, этот хищник, лишённый своей главной силы — физической мощи?

— Тебе нужно поесть? — спросила она, отводя глаза.

— Позже. Сейчас нужно раздеться и как-то помыться. А с одной рукой — это проблема, — он посмотрел на неё прямо, выжидающе. — Поможешь, сестрёнка?

Слово «сестрёнка» прозвучало так же похабно, как и «деревня». Это был вызов.

Алёна замерла. Помочь ему раздеться? При его гипсе это значило быть с ним в тесном контакте, касаться его тела...

— Я... может, подождать, пока...

— Ждать? Я воняю, как бомж после больницы. Или тебя смущает? — его голос стал опасным, тихим. — Я думал, мы уже прошли этот этап стеснения. В бане, например.

Напомнив ей об этом, он снова поставил её на место. Она кивнула, не в силах отказать.

— Принеси таз с тёплой водой, полотенца и мои вещи из ванной наверху, — скомандовал он, уже откидываясь на подушки и закрывая глаза, будто обсудил рядовой вопрос.

Она, как в тумане, выполнила его просьбы. Когда вернулась с тазом и полотенцами, он сидел на краю кровати и пытался одной рукой стащить футболку через голову. У него не получалось.

— Иди сюда, помоги, — сказал он, не открывая глаз.

Она подошла. Взяла край его футболки и медленно потянула вверх. Ткань поднялась, обнажая сначала его нижние рёбра, потом рельефный пресс, покрытый тёмными волосами, затем мощную грудную клетку. Когда футболка застряла на голове, ей пришлось встать ближе, почти вплотную к нему, чтобы освободить её. Его дыхание горячими струйками касалось её живота. Наконец, футболка соскочила. Он сидел перед ней обнажённый по пояс. Его торс был идеальным, даже с гипсом. Мышцы играли под кожей при каждом движении. От него исходило концентрированное, животное тепло.

— Штаны, — сказал он просто.

У неё перехватило дыхание. Она опустилась на колени перед ним (поза, которая теперь приобрела для неё новый, грязный смысл) и дрожащими пальцами расстегнула пуговицу на его джинсах. Молния пошла вниз сама. Она потянула за пояс, помогая ему приподняться. Джинсы сползли, обнажив чёрные боксёрки и мощные, покрытые тёмными волосами ноги. В боксерках угадывалась солидная выпуклость. Она отвернулась, чувствуя, как её лицо заливается краской.

— Теперь мойся, сестрёнка, — сказал он, и в его голосе прозвучало удовлетворение от её смущения. — А я посмотрю.

Она, стараясь не смотреть на него, намылила мочалку и начала осторожно водить ею по его спине. Его кожа была горячей, упругой. Мышцы под ней напрягались и расслаблялись под её прикосновениями. Он сидел неподвижно, но она чувствовала, как он наблюдает за ней, как оценивает каждое её движение, каждый её вздох.

Когда дело дошло до груди и живота, ей пришлось встать перед ним. Она мыла его, скользя мочалкой по мощному прессу, обходя гипс. Её пальцы иногда касались его кожи. Он не говорил ни слова, но его глаза, тёмные и хищные, были прикованы к её лицу, а потом опустились к её груди, которая, от волнения и напряжения, тяжело вздымалась под домашней футболкой. Соски, как всегда предательские, выступили и отчётливо проступили сквозь ткань.

— Ты вся красная, — заметил он наконец, его губы тронула усмешка. — Стесняешься? Или... возбуждаешься?

Она не ответила, промокнула его полотенцем.

— Всё, — прошептала она. — Я принесу тебе чистую одежду.

— Не торопись, — он поймал её за запястье здоровой рукой. Его хватка была железной, несмотря на травму. — Ты мне понравилась. В роли сиделки. Будешь ухаживать за мной, пока я не встану на ноги. Каждый день. Понимаешь?

Это не был вопрос. Это был приказ.

— Понимаю, — выдавила она.

Он отпустил её. Она выбежала из комнаты, как ошпаренная. Всё её тело горело. От стыда. От злости. И от того самого, непобедимого возбуждения, которое теперь было связано с его властным тоном, с его обнажённым торсом, с его унизительной просьбой.

Вечером, когда она принесла ему ужин в комнату, он был уже в чистых боксёрках и майке. Он ел, не сводя с неё глаз.

— Садись, — сказал он, кивнув на кресло рядом. — Расскажи, что тут без меня происходило. С Максимом, например.

Его вопрос прозвучал как удар ниже пояса. Она застыла.

— Ничего. Мы... общались.

— Общались, — он протянул слово, насмешливо. — Интересно. А почему он сбежал, как крыса, на следующий день после моего звонка? Отец сказал, что парень какой-то странный стал.

Алёна молчала, её сердце колотилось.

— Ладно, не томи, — махнул он рукой, но его глаза стали холоднее. — Я и так всё вижу. Ты ходишь, как надутая, вся в себе. Кто-то уже попробовал этот спелый плод. Максим? Или... может, наш дорогой папаша уже начал свою «подготовку»?

Он говорил это так спокойно, как будто обсуждал погоду. Но каждое слово било точно в цель.

— Не говори ерунды, — смогла выдавить она, но её голос дрогнул.

— Ерунды? — он усмехнулся. — Хорошо. Докажи. Подойди сюда.

Она не двинулась с места.

— Я сказал, подойди, — его голос стал тише, но опаснее.

Она, повинуясь, сделала шаг.

— Ближе.

Она подошла к самой кровати.

— Ты моя сиделка. И я хочу проверить, насколько ты... внимательна к деталям. Разденься до пояса.

Она отшатнулась, как от огня.

— Что? Нет!

— Почему нет? — он наклонился вперёд, его глаза сузились. — Если между тобой и Максимом ничего не было, если ты не становишься игрушкой для отца, то чего тебе стесняться? Простая просьба больного. Я хочу увидеть, за что мой брат так переживает. Или за что наш отец так... интересуется тобой.

Он ловко играл на её страхах и чувстве вины. Она стояла, как парализованная. Мысль отказать ему была, но мысль о том, что он может догадаться о большем, что может рассказать отцу или, не дай бог, Артёму, была сильнее.

Дрожащими руками она взяла край своей футболки и медленно потянула её вверх. Прохладный воздух комнаты коснулся её кожи. Она подняла футболку над головой и сбросила её. Перед ним она стояла в одних шортиках, её большая, пышная грудь полностью обнажённая. Соски, под его тяжёлым, изучающим взглядом, мгновенно затвердели и налились.

Дмитрий не сказал ни слова. Он просто смотрел. Его взгляд был холодным, аналитическим, как у скульптора, оценивающего мрамор. Он смотрел так долго, что она почувствовала, как по её коже бегут мурашки от стыда и... возбуждения. Унижение смешивалось с порочным удовольствием от того, что она, такая сильная и крепкая, вынуждена подчиняться этому калеке.

— Хм, — наконец произнёс он. — Неплохо. Действительно, на редкость. Теперь я понимаю ажиотаж. Можешь одеваться.

Она, торопливо, натянула футболку обратно.

— Завтра продолжим, — сказал он, откидываясь на подушки и закрывая глаза, как будто только что закончил скучную проверку. — А сейчас можешь идти. И принеси мне на ночь обезболивающее. И воду.

Она вышла, чувствуя себя опустошённой и осквернённой. Он только что унизил её, заставил раздеться, и сделал это с такой лёгкостью, будто имел на это полное право. И самое страшное — в каком-то извращённом смысле, он его имел. Пока Артёма не было, а отец отсутствовал, Дмитрий, даже травмированный, был здесь хозяином. И он дал ей понять, что его правила будут ещё жёстче.

Алёна легла спать, но сон не шёл. Она думала о Максиме.... О Дмитрии, который начал свою игру. Об Игоре Владимировиче, который скоро вернётся. Она была в центре этого треугольника желания, власти и опасности. И с каждым днем, с каждым новым унижением, та часть её, что жаждала этого, становилась всё громче и наглее. Она уже не могла представить себя прежней — скромной, наивной девушкой из деревни. Теперь она была их Алёной. И следующая встреча с любым из них обещала быть ещё более откровенной, ещё более грешной.

А завтра нужно было снова идти к Дмитрию. Его сиделка. Игрушка. Жертва, которая уже начинала получать удовольствие от своей роли.

Продолжение будет выходить чаще, если вам понравится.

Больше моих рассказов вы найдёте в моём профиле здесь, на BestWeapon.

ВСЕ КТО ПОТЕРЯЛ ДОСТУП К МОЕМУ БУСТИ НАПИШИТЕ МНЕ В ЛИЧНЫЕ СООБЩЕНИЯ

А также подписывайся на наш Telegram-канал:

https://t.me/tvoyamesti_club

Или пишите мне на почту: tvoyamesti@gmail.com

Личный Телеграмм для связи и вопросов: @tvoyamesti (скопировать и вставить в поиск)