Утро воскресенья началось с запаха кофе и звука кастрюль. Я сидел на краю стола на кухне, стараясь не смотреть прямо на маму, но это было невозможно. Ирина, моя мама, двигалась между плитой и холодильником в той самой облегающей белой майке, которая, как обычно, была без бюстгальтера. Сейчас это было особенно очевидно.

Каждый ее шаг был мелким землетрясением для ее груди.

Сисечки — она сама так их называла в своих грубых шутках — были огромными. Седьмой натуральный размер. Это не просто цифра. Это была физическая реальность, которая доминировала в пространстве нашей небольшой кухни. Под тонкой синтетической тканью майки они были четко очерчены, каждое движение приводило к их медленному, весомому покачиванию. Соски, твердые и явные, выпирали через материал, образуя две темные, напряженные точки. Когда она наклонялась к духовке, чтобы проверить яичницу, ее груди чуть ли не были на уровне ее собственного живота, а майка растягивалась, обнажая нижний полукруг каждой молочной железы.

— «Соня, кофе будешь?» — ее голос был обыденным, словно она не стояла передо мной почти полуобнаженной.

Я пробормотал что-то положительное, глаза были прикованные к тому месту, где ее левая грудь почти выскользнула из майки, когда она повернулась со сковородой в руке. Она поставила ее передо мной.

— «Кушай, пока горячее. Ты весь какой-то замороженный, будто опять всю ночь над учебниками сидел. Или... над чем другим?» — она ухмыльнулась, ее глаза, яркие и насмешливые, метнули на меня.

Я чувствовал, как кровь приливает к моему лицу.

— «Нет, просто спал».

— «Спал? Нормальные ребята в твоем возрасте уже по бабам шныряют, а ты спишь. Наша соседка, Нина, говорит, что ее сын, а ему кстати как тебе, уже третью девку привел домой. А ты...» — она протянула руку и резко, но с лаской, потрепала мои волосы.

— «Мой ты оболтус. Чистенький, неиспорченный. Девственник.»

Слово «девственник» она произнесла с такой откровенной, почти грязной интонацией, что мой желудок сжался. Это было не просто заявление. Это было оружие. Она знала это. Она использовала это.

— «Мама, ну...» — тут же я начал, но она уже отвернулась, ее внимание вернулось к кофе. Движения ее тела были медленными, преднамеренными. Она знала, что я наблюдаю. Она всегда это знала.

— «Что «ну»? Факты, Сережа. Факты. Ты даже на мои сиськи смотреть без дрожи в коленках не можешь, а о реальной бабе что говорить?» — она хихикнула, наливая себе кофе.

— «Вот они, реальные. Седьмой размер. Натуральные. Никакого силикона. Хочешь, могу рассказать, как они реагируют, когда их... ну, используют. Ты только в своем телефоне картинки видел.»

Я сидел, парализованный смесью стыда и возбуждения. Она говорила так легко, как будто обсуждала погоду. Мои глаза не могли оторваться от линии ее талии, от того, как майка обтягивала ее живот, а выше... выше эта пара массивных, подающих надежды грудей, которые сейчас, когда она подняла чашку к губам, слегка приподнялись, а соски затвердели еще явнее.

— «Завтрак съел? Иди уже, не торчи тут.» — она сказала это, не глядя на меня, снова поворачиваясь к раковине.

Мое сердце заколотилось. Она знала. Она всегда знала о моих тайных наблюдениях, о моих ночных сессиях в ванной, когда звук ее смеха в гостиной заставлял меня сжимать в руках член. Она использовала это знание. Это была ее форма контроля. Строгая, требовательная мать, которая могла в один момент перейти к откровенно сексуальному издевательству.

Я встал, стараясь не показать, как штаны уже стали тесными в области паха.

— «Я пойду... в комнату.»

— «Уроки делать? Да делай. Только не забудь, что учебники — это не единственное, что нужно изучать в жизни. Биология, например. Практическая часть.» — она бросила мне этот взгляд — половина строгости, половина похабной насмешки.

Я бежал в свою комнату, закрыл дверь и прислонился к ней - дыхание было неровным. Через тонкую стену я мог еще слышать ее движения на кухне, тихий звон посуды. Мой член был твердым, болезненно напряженным. Я не мог сопротивляться. Рука потянулась к нему, еще через ткань домашних треников. Это был быстрый, отчаянный контакт. Я представлял ее грудь, эти огромные, мягкие массы, которые я видел так близко. Я думал о ее сосках, о том, как они выглядели бы без майки, темные и крупные. Я думал о ее словах, о ее голосе, который издевался над моей неопытностью.

Представляя ее сиськи я кончил. Быстро, тихо, со стоном, зажатым в зубах. Пятно теплой влаги расплылось на ткани штанов.

Весь день я пытался заниматься учебниками, но ее образ преследовал меня. Каждые несколько часов она проходила через коридор, иногда в той же майке, иногда уже в другом, но всегда слишком открытом наряде — спортивных штанах и тонкой футболке, которая нисколько не скрывала очертаний ее груди. Она комментировала мою позу, мою концентрацию.

— «Спина кривая будет, потом ни одна баба не захочет, даже если член рабочий будет.»

Я молчал, стараясь не реагировать. Но внутри меня бушевало. Это была смесь гнева, бессилия и неукротимого, грязного желания. Она была моей матерью. Она должна быть защитной, поддерживающей. Но она была... этим. Строгой, требовательной, но одновременно откровенно сексуальной, провокационной, использующей свою физическую власть — эти огромные груди, это уверенное тело — чтобы дразнить меня, чтобы держать меня в состоянии постоянного, мучительного возбуждения и стыда.

К вечеру атмосфера в доме сменилась. Мама сказала, что будет заниматься йогой, «чтобы сиськи не обвисли и держать себя в форме». Она прошла в гостиную, где расстелила коврик. Я сидел в своей комнате, но знал, что сейчас происходит. Это был ритуал. Моя часть ритуала — наблюдать.

Я выждал несколько минут, затем, на цыпочках, вышел в коридор. Гостиная была открыта, свет был приглушен. Она была уже в другом наряде — простой серой футболке без бюстгальтера и коротких спортивных шортах. Футболка была тонкой, почти прозрачной при таком свете. Я скрылся в темном уголке коридора, откуда мог видеть ее через полуоткрытую арку.

Мама начала с медленных дыхательных упражнений. Затем она перешла к позам. Сначала простые, потом более сложные. Но мои глаза были прикованы не к ее гибкости, а к тому, что происходило с ее грудью.

Когда она наклонялась вперед в позе «собака мордой вниз», ее футболка оттянулась вперед, и обе груди, эти огромные семерки, полностью вывалились из-под ткани, свисая почти вертикально. Они были тяжелыми, массивными, их форма была четкой — полные, круглые, с крупными, темными сосками, которые теперь были направлены прямо к полу.

Кожа была белой, гладкой, и при каждом ее мелком движении для баланса груди слегка колебались - их вес очевидно тянул их вниз.

Мое дыхание остановилось. Рука автоматически потянулась к моему уже возбужденному члену, скрытому под домашними штанами. Я не трогал его, просто сжал через ткань, ощущая, как пульсирует кровь.

Она перешла в позу «кошка». На коленях и руках, она выгибала спину, затем прогибала ее. При прогибе ее груди прижались к верхней части бедер, сжимаясь, их форма деформировалась под футболкой, но все равно очевидно выступала. Затем она сделала что-то, что заставило мое сердце биться еще быстрее — позу «ребенка», сидя на коленях и наклоняясь вперед, так что ее груди полностью расплющились на коврике перед ней. Футболка была теперь просто тонкой оболочкой, скрывающей детали, но очертания были ясны — две огромные мягкие массы, раздавленные под ее весом, распространившиеся в стороны.

«Ммм...» — она издала тихий звук, вероятно от растяжки.

Для меня это был звук чистого возбуждения. Я начал медленно, осторожно двигать рукой по своему члену через штаны. Это было запретно, опасно. Если она увидит...

Но она была занята, ее глаза были закрыты в медитации.

Но затем она открыла глаза и, не меняя позы, посмотрела прямо в зеркало на противоположной стене. В зеркале она могла видеть свое отражение... и могла видеть отражение коридора? Мой угол? Я замер, но ее взгляд не остановился на мне. Она просто наблюдала себя, ее лицо было спокойным, но ее глаза... они казались слишком осознающими.

Она перешла в позу «лотоса», сидя прямо. И затем, медленно, она подняла руки над головой для растяжки, и футболка поднялась вместе с ними, обнажая ее живот, и затем... нижнюю часть ее грудей. Я видел мягкую выпуклость, нижний край каждой сисечки, белый, гладкий. Соски были скрыты, но это было достаточно. Я был уже на грани.

Движения моей руки стали быстрее, более решительными через ткань штанов. Я представлял не просто ее грудь, я представлял ее руки на них, ее собственные руки, которые могли касаться их так свободно, так естественно. Она жила с этим телом, с этими огромными источниками желания, которые для меня были недоступными, запретными, но для нее были просто частью себя.

Когда она опустила руки и начала медленно массировать свои плечи, одна рука случайно (или не случайно?) прошла близко к боковой части ее груди, слегка касаясь ее через футболку. Это было последней искрой.

Я коннчил. Быстро, с тихим, подавленным рычанием. Тепло распространилось по моим штанам, еще одно пятно влаги, еще один стыд. Я остался в углу, парализованный, наблюдая, как она завершает упражнения, как она медленно встает, как ее груди, теперь свободные от давления, возвращаются к своему естественному, весомому покачиванию при каждом шаге.

Она потянулась - теперь ее руки над головой, и футболка еще на мгновение поднялась достаточно высоко, чтобы я увидел нижнюю линию ее грудных мышц, самую нижнюю часть тех огромных сисек. Затем она выключила торшер и пошла из гостиной, прямо в мою сторону.

Я отпрянул назад в свою комнату, закрыл дверь и быстро сел на кровать, делая вид, что читаю учебник. Мой пульс был бешеным. Штаны были влажными и я прикрылся книгой.

Через минуту дверь открылась без предупреждения. Она стояла там, в той же футболке и шортах, ее волосы были немного влажными от усилий, а лицо спокойным.

— «Уроки?» — ее голос был обычным.

— «Да, » — я сказал, стараясь не поднимать глаза.

Но она уже видела. Она сделала два шага внутрь, ее глаза пали на мою промежность, где темное пятно на светлых трениках было видно.

Она ухмыльнулась. Не просто улыбнулась. Это была широкая, откровенная ухмылка, полная знания и насмешки.

— «Опять? Сергей, ты сегодня уже второй раз? Или третий?» — она сказала тихо, почти с сочувствием, но это сочувствие было фальшивым, ядовитым.

Я ничего не сказал, мое лицо было горячим.

— «И все это... просто от наблюдений? От моих упражнений?» — она сделала еще шаг ближе. Теперь я мог чувствовать тепло ее тела, видеть каждую деталь ее груди на таком близком расстоянии. Футболка была тонкой, я мог почти видеть очертания ее сосков.

— «Мои сиськи действительно так мощно работают? Они действительно могут заставить молодого мальчишку...»

— «Мама, пожалуйста...» — я пробормотал.

— «Пожалуйста что? Пожалуйста, продолжай? Или пожалуйста, уйди?» — она немного наклонилась, ее грудь теперь была прямо перед моим лицом, на уровне моих глаз. Вес их был ощутим даже по тому, как они оттягивали ткань футболки.

— «Когда все это закончится? Когда ты найдешь себе какую нибудь девчонку? Только и можешь играть в свои глупые игры! Ты только и делаешь что играешь и смотришь всякую херню в интернете. И кончаешь в штаны. Это твой максимум? Так нельзя, сыночек...— она повернулась, чтобы уйти, но затем остановилась, снова взглянув на меня. «Если бы ты был настоящим мужчиной, ты бы уже что-то сделал. Но ты... ты просто мой сын. Мой маленький мальчик. И это все, чем ты будешь. Пора взрослеть, малыш.»

И она ушла, закрыв дверь с мягким, но окончательным щелчком.

******

Понедельник встретил меня серым небом и ощущением, будто я иду на эшафот. Школа – это место, где я должен был отвлекаться, но сейчас оно казалось лишь продолжением того кошмара, что творился дома. Каждый урок был пыткой, потому что мои мысли упрямо возвращались к вчерашнему дню. Вернее к маме. А если быть точным - то к ее огромным сиськам. К этим постоянно твердым соскам. И эти ее шуточки, замечания по поводу того что я все еще девственник...я никогда не понимал почему для нее это имело такое большое значение. Может, она и переживала за мои взаимоотношения с девушками, но когда она кидала упреки с хитрой улыбкой, а передо мной качались из под футболки ее громадные бидоны - это казалось чем то странным. У меня до сих пор не укладывается в голове, как она могла сочетать в себе теплоту по отношению ко мне, но в ту же секунду подобные упрёки и шутки.

На большой перемене я сидел в дальнем углу столовой, ковыряя вилкой бесформенную массу, которую здесь называли пюре. Шум голосов, смех, грохот подносов – всё это сливалось в один оглушительный гул. И сквозь этот гул я услышал его голос.

— «Серега! Сидишь тут, как затравленный щенок!»

Кирилл опустился на стул напротив, поставив на стол свой поднос. Он не был крупным, но заметно выше и крепче меня. Уверенный, наглый, не оставляющей места для сомнений - так однажды про него сказала мама. Я тогда не понял что она имеет ввиду.

— «Привет, » — пробормотал я, не поднимая глаз.

— «Что то случилось? Опять те с параллели что то крикнули? Я ж им в прошлый раз сказал что ебало набью!»

— «Нет, все норм. Просто...блин, мама достала уже. В последнее время только и делает что шутит надо мной. Типа я девственник. Так еще и ходит в этих майках, под которыми словно вот-вот выскочат ее сиськи!»

— «Твоя мамка, братан... она вообще не с этой планеты. Седьмой размер. Седьмой! Я только и делаю что дрочу на нее когда домой прихожу. Да и любой бы радовался, что такая зрелая мамочка ходит дома во всяких тоненьких футболках!»

Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Хоть и Кирилл был моим близким другом и всегда готов был помочь, его слова про маму были через чур откровенными.

— «Кирилл, давай не...»

— «Не что?» — он перебил меня, положив вилку. Его глаза блестели знакомым мне ехидным огоньком. Он любил это. Любил растравливать мою рану. И в школе, где он был моим единственным щитом от других, эта его привычка казалась особенно горькой. Он мог вступиться за меня перед группой старшеклассников, а через час, наедине, ткнуть носом в мою же несостоятельность.

— «Ты же сам все видел. Она же специально так одевается. Эти топики, футболки... они же тоньше бумаги. Я, блять, соски видел. Четко. Темные, большие. Ты представляешь, какими они должны быть без этой тряпки?»

— «Перестань, » — я сказал слабее, чем хотел.

— «Не буду я переставать. Ты живешь в одном доме с эталоном, с мечтой, а ведешь себя как монах в затворе. Это же неправильно. Это против природы.» Он наклонился через стол, понизив голос, но от этого его слова стали только весомее, только грязнее. «Я вот, например, четко представил. Она лежит на той же кровати, где ты ночью дрочишь. На спине. Грудь... она же в стороны расползется немного, от тяжести. Широко. Я бы сначала просто сел рядом и смотрел. Потом... потрогал бы. Не сразу, а так, кончиками пальцев. По краю. Представляешь, какая она должна быть? Теплая. Мягкая, но упругая. Кожа тонкая, венки синие чуть видны.»

Я закрыл глаза, но образ был уже внутри, яркий, неумолимый. Моя мама. На моей кровати. Ее грудь, растекающаяся по сторонам под собственным весом. И его пальцы...

— «Потом, » — продолжал Кирилл, и его голос стал хрипловатым, будто он сам возбуждался от своего же рассказа, — потом я бы взял ее полностью. В ладонь. Но одной ладонью не охватить, это же ясно. Пришлось бы помогать второй. Сжал бы. Не сильно. Просто чтобы почувствовать, как она заполняет все пространство между пальцами. Как эта плоть поддается, но потом упирается. И сосок... он бы сразу стал твердым. От одного прикосновения. Он бы вытянулся, стал как большая пуговица. Темно-коричневая. Я бы его зажал между пальцами, покрутил...»

— «Хватит!» — я шикнул, оглядываясь. Но никто не слушал. Шум столовой поглощал всё.

— «Хватит? Ты еще не слышал самое интересное, » — Кирилл усмехнулся. Он откинулся на спинку стула, и я видел, как напряглась ткань его джинсов на уровне паха. Он даже не стеснялся этого. «Дальше я бы лег между ее ног. Раздвинул их. А эти сиськи... они бы тогда нависли прямо над моим лицом. Как две огромные спелые дыни. Я бы мог просто повернуть голову и уткнуться в одну. Носом, ртом. Чувствовать этот запах кожи, тепла, может, немного пота от йоги. А потом... язык.»

Мой собственный член дернулся в тесном белье, наливаясь кровью так быстро, что у меня потемнело в глазах. Я стиснул зубы, пытаясь подавить волну жара. Но его слова лились, как разогретый мед, липкий и сладкий, проникая прямо в мозг.

— «Я бы вытянул язык и провел им снизу вверх. По самой нижней, самой тяжелой части груди. Потом кругами, к соску. Охватил бы весь этот ореол губами. Он бы не поместился полностью в рот, конечно. Но я бы сосал. Слегка. Потом сильнее. И она бы застонала. Твоя мама. Она бы запрокинула голову и застонала, а я бы в это время мял ее вторую грудь рукой, сжимал, чувствовал, как она переливается между пальцами.»

Я встал. Стул громко заскреб по полу. «Мне надо... в туалет.»

Кирилл лишь широко ухмыльнулся. «Иди, иди. Только штаны не забрызгай, а то опять маме стирать. Хотя... она, наверное, уже привыкла.»

Я почти бежал по коридору, сгорбившись, чтобы скрыть выпирающую шишку в джинсах. Сердце колотилось где-то в горле. Его слова звенели в ушах, смешиваясь с гулом крови. Картина была слишком ясной. Слишком реальной.

Туалет был относительно пуст. Я заскочил в дальнюю кабинку, щелкнул замком и прислонился лбом к прохладной перегородке. Дышать было трудно. Через тонкую ткань джинсов и белья я чувствовал пульсацию своего члена, он был твердым, болезненно напряженным. «Контроль» — прошептала где-то в глубине сознания мамина фраза. «Ты должен контролировать свои реакции»

Но как? Как контролировать это, когда в голове звучит его низкий, настойчивый голос, описывающий каждый миллиметр ее тела? Когда я сам, своими глазами, видел все это вчера? Тонкий хлопок, обтягивающий каждую выпуклость, каждую венку...

Я расстегнул джинсы, потянул за пояс белья. Мой член выпрыгнул наружу, уже слегка влажный на кончике. Я обхватил его ладонью. Кожа была горячей, натянутой. Одно прикосновение — и волна удовольствия ударила в низ живота. Я застонал, прикусив губу.

Она лежит. Грудь растекается в стороны. Ее сосок темный, большой...

Я начал двигать рукой, медленно, ощущая каждую прожилку, каждую пульсацию. Его фантазия управляла мной. Я представлял не себя на его месте. Нет. Я представлял его. Кирилла. Его уверенные, наглые руки, сжимающие мамину грудь. Его рот, сосущий ее сосок. А себя... себя я представлял стоящим в углу. Наблюдающим. Униженным. Возбужденным до потери сознания от этого зрелища.

«Я бы кончил ей на грудь, » — вспомнилось мне его неоконченное предложение еще в пятницу. «Прямо на эти огромные сиськи. Горячей спермой...много. Она бы растекалась по коже, затекала в ложбинку между ними...»

Моя рука ускорилась. Дыхание стало прерывистым, хриплым. Я прижал лоб к перегородке, стиснув зубы, чтобы не закричать. Представление стало еще отчетливее. Вот он, Кирилл, уже не между ее ног, а над ней. Его член, крупный, напряженный, он водит им между ее грудями, сжимая их руками вокруг своего ствола. А она смотрит на него снизу, ее губы приоткрыты, в глазах – не насмешка, а что-то другое... темное, жаждущее. И он начинает двигаться. Ее груди, эти массивные, мягкие горы, обхватывают его, их кожа блестит от слюны, от его смазки...

«Ах...» — вырвалось у меня сдавленное хрипение.

Я кончил. Кончил быстро, судорожно, как всегда. Струи горячей спермы ударили в стенку кабинки, часть закапала на пол. Тело затрясло в немых спазмах, а в голове гудело пустотой и стыдом. Я стоял, опираясь на стену, с опущенной головой, слушая, как за дверью кабинки хлопают другие двери, слышны голоса, смех.

Девственник. Кончаешь в штаны. Кончаешь в школьном туалете, представляя, как твой друг трахает грудь твоей матери.

Стыд был таким острым, таким всепоглощающим, что хотелось исчезнуть. Но вместе со стыдом, как это ни было отвратительно, было и странное, извращенное облегчение. Потому что в его фантазии не было места для меня. Мне не нужно было быть мужчиной. Мне нужно было только наблюдать. И этого... этого было достаточно, чтобы меня возбудило. Эта мысль была самой унизительной.

Я привел себя в порядок, с отвращением вытирая остатки спермы дешевой туалетной бумагой. Когда я вышел из кабинки, у раковины никого не было. Я умыл лицо холодной водой, пытаясь смыть с себя это выражение потерянности и вины. В зеркале на меня смотрел бледный, осунувшийся парень с темными кругами под глазами. Бракованный ресурс, — эхом отозвалось в памяти. Да, кажется именно это писал Джек Лондон в своей книге «Мартин Иден». Бракованный ресурс...

Оставшуюся часть уроков я просидел в оцепенении. Учителя что-то говорили, я механически записывал, но слова не имели смысла. Мои мысли крутились вокруг одного: как я буду смотреть маме в глаза сегодня вечером? Знал ли Кирилл, как сильно его слова на меня подействовали? Чувствовал ли он эту мою грязную, тайную реакцию?

После последнего звонка Кирилл нагнал меня у раздевалки. Он швырнул свой рюкзак на плечо и хлопнул меня по спине.

— «Что, выжил?»

— «Выжил, » — буркнул я, надевая куртку.

— «А я все думал, о чем мы не договорили, » — он сказал, и его голос снова принял тот же интимный, настойчивый тон. Мы шли по почти пустому коридору. «Насчет того, как я бы ее трахнул.»

Я остановился. «Кирилл, серьезно, хватит.»

— «Серьезно? Да я серьезней не бываю. Это же не просто болтовня. Я тебе стратегию продумываю.» Его глаза заблестели азартом. «После того, как с грудью наигрался... ну, ты понял. Я бы ее перевернул. На живот. А эти сиськи... они бы под ней расплющились. Раздались в стороны, как тесто. Я бы тогда сзади вошел. Без резинки, естественно. Зачем она? К тому же ты ведь знаешь как я люблю твою мамочку. В таких надо только внутрь кончать!»

Меня снова начало заливать жаром. Я попытался идти, но ноги стали ватными. Он шел рядом, не обращая внимания на мое состояние.

— «Представляешь? Она лежит, ее огромная задница приподнята, а эти сиськи свисают вниз, качаются в такт. Я бы держал ее за бедра и долбил. Сильно. Чтоб она чувствовала, кто тут главный. А потом... потом я бы кончил. Глубоко. Прямо в матку. Выпустил бы в нее все, что есть. И сказал бы: «Вот, Ирина, принимайте. Это вам за то, что вы такая красивая женщина!»

Мы вышли на улицу. Осенний холодный воздух ударил в лицо, но не охладил пылающую кожу. Я чувствовал, как снова начинается то самое предательское напряжение в паху. Это было безумие. Это была пытка.

— «И ты думаешь, она бы позволила?» — вдруг вырвалось у меня. Голос звучал хрипло.

Кирилл остановился и посмотрел на меня с такой уверенностью, что стало страшно. -«Серега, она уже позволяет. Она же все понимает. Она видит, как я на нее смотрю, когда прихожу в гости. Слышит, что я говорю. И она не прогоняет. Не закрывается. Она... проверяет. Проверяет, на что я готов. И на что не готов ты.» Он ткнул пальцем мне в грудь. «Она же тебе сама говорила — слабость не терпят. Я не слабый. А ты — да. И она это использует. Меня она, может, использовать захочет по-другому.»

Его логика была чудовищной. И, что самое ужасное, она имела смысл. Мама не была пассивной жертвой его домогательств. Она участвовала в этой игре. Она подыгрывала. А я был просто зрителем. Или хуже того — разменной монетой.

— «Я... я не знаю, » — пробормотал я, отводя взгляд.

— «Знаешь. Просто боишься признаться. Боишься, что я прав. Боишься, что приду однажды, и дверь в ее спальню будет открыта.» Он усмехнулся. «А знаешь, что я сделаю, если это случится?»

Я молчал, не в силах пошевелиться.

— «Первым делом позвоню тебе. На видео. Чтобы ты все видел. Как я раздеваю ее. Как эти сиськи наконец вываливаются из бюстгальтера. Как я их целую, кусаю. Как она стонет. Как я в нее вхожу. А ты будешь смотреть. И, может, впервые в жизни сделаешь что-то по-мужски — выльешь всю свою злость и обиду не в штаны, а глядя на то, как твою маму по-настоящему ебут.»

Он хлопнул меня по плечу, как будто только что поделился планами на рыбалку.

— «Ладно, я пошел. Дела есть. А ты... готовься. Учись смотреть! Ладно, шучу я. Ты сам особо не обижайся - ты ведь знаешь я по дружески!»

И он ушел, оставив меня стоять на холодном ветру с каменным членом в штанах и с головой, взрывающейся от противоречивых, запретных образов.

*****

Вечер того же дня выдался тихим и напряженным. Я сидел в своей комнате, пытаясь читать учебник, но буквы сливались в кашу. В голове гудело одно: я проговорился. Сорвалось. После школы, за ужином, мама как всегда отпустила какую-то колкость насчет моей неопытности, сравнила с «тепличным растением». А я, взвинченный до предела вчерашними и сегодняшними разговорами с Кириллом, вдруг выпалил, глядя в тарелку:

— «А Кирилл, между прочим, тебя трахнуть мечтает. Прям так и сказал.»

Сказал и сразу похолодел. Что я наделал?

Но реакция мамы была не той, которую я ожидал. Я ждал гнева, презрения, ледяного молчания. Вместо этого она отложила вилку, медленно вытерла салфеткой губы и посмотрела на меня. В ее глазах не было ни гнева, ни удивления. Была... оценка. И любопытство.

— «Да? — произнесла она спокойно. — Прямо так и сказал? «Мечтаю трахнуть»?»

Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

Мама откинулась на спинку стула, и ее грудь под простой домашней футболкой плавно поднялась и опустилась.

— «Интересно. А он подробности рассказывал? Как именно мечтает?»

— «Мам...» — попытался я запротестовать, но голос сорвался.

— «Что «мам»? Ты начал — заканчивай. Он, я так понимаю, в деталях описал?» Ее губы тронула та самая ухмылка, от которой у меня всегда сводило желудок. Ухмылка человека, который знает, что держит все ниточки в своих руках.

— «Ну... да. Говорил... про тебя. Про... грудь.» — я сглотнул.

— «Про мои сиськи, значит, — поправила она без тени смущения. — Ну что ж. Молодой, симпатичный парень... У меня давно мужика не было, если честно». Она задумалась на секунду, ее взгляд скользнул по моему лицу, читая мой ужас. «Так что пусть приходит. Сегодня. В гости. Обсудим его... мечты.»

— «Мам, ты серьезно?» — вырвалось у меня.

— «Абсолютно. А почему бы и нет? Ты же не против?» — ее вопрос прозвучал как приказ. Как вызов. Посмей только возразить.

Я не посмел. Я просто сидел, чувствуя, как мир вокруг теряет твердые очертания. Она позвонила Кириллу сама. Говорила спокойно, деловито, как будто договаривалась о времени ремонта. «Да, да, Сережа все рассказал... Нет, я не против. Приходи, чайку попьем, поговорим... Да, сегодня, хорошо.»

*****

И вот он здесь.

Стук в дверь прозвучал как выстрел. Я не двинулся с места. Мама сама пошла открывать. Я слышал их приглушенные голоса в прихожей — ее спокойный, его, чуть взволнованный, но быстро взявший под контроль. Потом шаги.

Они вошли на кухню, где я уже сидел, прикованный к стулу. Кирилл выглядел собранным, даже нарочито спокойным, но в его глазах горел тот самый азартный огонь. Он был в чистых темных джинсах и простой черной футболке, подчеркивавшей рельеф его торса. Мама — в своих домашних штанах и той самой облегающей майке, которая оставляла мало для воображения. Соски четко вырисовывались под тканью.

— «Ну что, — начала мама, разливая по кружкам только что заваренный чай. — Обсудим сложившуюся ситуацию. Сережа мне кое-что пересказал. Но хочется из первых уст.»

Кирилл сел напротив нее, откинувшись на спинку стула. Его поза была открытой, уверенной.

— «Что обсуждать-то, теть Ир? Все просто. Вы — нереальная женщина. Самая красивая! А я — парень с глазами и здоровыми потребностями. Вижу цель — хочу ее достичь.»

— «Цель, — повторила мама, прихлебывая чай. Ее глаза сузились. — Я у тебя как цель? Как мишень?»

— «Самая лучшая мишень на свете, — не моргнув глазом, ответил Кирилл. — Семерочка грудь, фигура... Да вы сами все знаете. Не маленькая девочка.»

Мама усмехнулась. «Не маленькая. И давно уже не девочка. Но молодых парней это, я смотрю, не смущает.»

— «Меня-то точно нет, — Кирилл перевел взгляд на меня, потом снова на маму. — Вопрос в другом. Вас смущает, что я молодой?»

— «Меня смущает только одно, — сказала мама, ставя кружку. — Говорят много, а дела показывают мало. Ты вот мечтаешь... А на что готов, чтобы мечту осуществить?»

Диалог шел так, будто меня здесь не было. Я был мебелью. Свидетелем.

— «На что готов? — Кирилл ухмыльнулся. — На все, что ты захотите, теть Ир. В пределах разумного, конечно. Но если вы спрашиваешь про конкретику... Я готов ебаться. Качественно. Без этих ваших девичьих заморочек.»

Мама покачала головой, но в ее взгляде читалось одобрение. Ей нравилась его грубая прямота. ««Ебаться». Сразу видно, культурный мальчик. А долго ты собираешься этим заниматься? Одним разом удовлетворишь свое любопытство и... до свидания?»

Кирилл серьезно посмотрел на нее

— «Слушайте, теть Ир, если честно... Я хочу вас не на один раз. Вы думаете, я каждый день вижу такое?» Он жестом очертил в воздухе контур ее груди. «Это ж... произведение искусства. С ним нужно время. Изучить. Освоить. Я готов стать вашим... постоянным любовником. Если, конечно, вам понравится, как я справляюсь.»

Тишина повисла в воздухе. Мама медленно провела языком по нижней губе.

— «Постоянным любовником... Это звучит уже интереснее. А Сережа?» Она кивнула в мою сторону.

Кирилл, не глядя на меня, пожал плечами. -«А что Сережа? Он взрослый парень. Живет в одной квартире с сексуальной женщиной, должен понимать, что у нее есть потребности. Он же не будет мешать маме получать удовольствие?» Это был уже прямой вопрос, брошенный мне.

Я открыл рот, но звука не последовало. Мама ответила за меня. «Не будет. Он у меня послушный.» Ее взгляд, брошенный в мою сторону, заморозил меня на месте. Сиди и не рыпайся.

— «Тогда давайте договоримся, — Кирилл снова стал деловитым. — Сегодня я остаюсь с ночевкой. Пробуем. Если вам понравится — обсуждаем график, частоту встреч. Все как у взрослых.»

— «А если не понравится?» — спросила мама, играя с краем кружки.

— «Значит, я не оправдал ожиданий. Уйду и больше не появлюсь. Честно.» Он сказал это так просто, что стало ясно — он уверен в обратном. Глубоко уверен.

Мама задумалась. Потом кивнула. «Ладно. Договорились. Сегодня ночью пробуем.» Она сделала паузу. «Но есть условия. Мы не будем пользоваться резинкой. Как тебе такое?»

Вопрос, заданный так прямо, заставил Кирилла на секунду замереть. «Ого...это же только лучше!»

— «Отлично. Я тоже. Тогда все просто.» Мама отпила чаю. Казалось, они обсудили все детали деловой сделки. И в этой сделке мое присутствие было лишь формальностью.

— «Ну раз все так просто, — Кирилл вдруг ухмыльнулся, — может, сразу и познакомимся поближе? А то ночью, в темноте... Можно и промахнуться.» - Кирилл попытался остроумно пошутить.

Мама подняла бровь. «Что ты имеешь в виду?»

— «А давайте так. Вы хотите знать, на что идете. Я — тоже. Вы просили конкретики. Вот она.» Он, не вставая со стула, расстегнул пряжку на своих джинсах. Мое сердце заколотилось где-то в горле. «Я покажу вам свое хозяйство. А вы мне — свои сокровища. Честный обмен. При Сереже. Чтобы никаких недопониманий.»

Мама не выглядела шокированной. Она выглядела заинтригованной. Ее взгляд скользнул по его рукам, затем метнулся ко мне, поймал мое паническое выражение, и ее губы дрогнули в усмешке. «Ну что ж... Логично. Действительно, зачем ходить вокруг да около.»

Кирилл, не отводя от нее взгляда, медленно потянул за молнию. Звук был громким в тишине кухни. Он засунул руку внутрь, поправил что-то, а затем стянул джинсы и боксеры разом до середины бедер.

И он показал.

Член был крупным. Не просто большим, а именно крупным, с ярко выраженной головкой, толстым стволом, на котором виднелись набухшие вены. Он лежал на его бедре, тяжелый, уже наполовину возбужденный, демонстрируя свой потенциал. Кирилл даже слегка взял его в руку, чтобы лучше показать размер, провел большим пальцем по нижней части головки, откуда уже выступила прозрачная капля смазки.

— «Вот, — сказал он хрипловато. — Инструмент. В рабочем состоянии. Вас устраивает, теть Ир?»

Мама не сводила глаз с его члена. Я видел, как ее зрачки расширились. Как ее дыхание стало чуть глубже. Она медленно, оценивающе кивнула. «Вау...ебать, какой у тебя толстенький. Устраивает!»

— «Ваш ход, теть Ир, — напомнил Кирилл, не убирая руку. — Честный обмен.»

Мама вздохнула, и это вздох звучал не как нерешительность, а как начало какого-то ритуала. Она отодвинула кружку, встала и, не говоря ни слова, взялась за подол своей майки. В одном плавном движении она стянула ее через голову и бросила на соседний стул.

И я впервые в жизни увидел мамину грудь голой.

Она превзошла все мои самые смелые представления. Все тайные фантазии, которые я лелеял, крадучись взглядывая на нее. Это были не просто большие груди. Это были монументы. Огромные, тяжелые, белоснежные сферы, свисающие с ее грудной клетки с таким весом и величием, что захватывало дух. Они были полными, пышными, с идеальной круглой формой снизу и мягко покатыми сверху. Кожа выглядела невероятно нежной, почти фарфоровой, с легким голубоватым отливом от вен, просвечивающих чуть ближе к поверхности. Ареолы были большими, размером с блюдце, насыщенного темно-розового, почти коричневого цвета. Соски — крупными, выступающими, уже твердыми от возбуждения и прохлады воздуха на кухне.

Они просто висели, подчиняясь гравитации, и это зрелище было одновременно шокирующим и ослепительно прекрасным. Я не мог оторвать глаз. Моя собственная кровь ударила в пах с такой силой, что я застонал внутренне.

Кирилл замер. Его уверенность на секунду дрогнула, сменившись чистым, неподдельным благоговением. «Боже... — выдохнул он. — Я... я даже не представлял, что они настолько...» Он не нашел слов.

Мама стояла, позволяя ему смотреть, и на ее лице была странная смесь гордости и вызова. «Ну что? Соответствует ожиданиям?»

— «Превышает, — хрипло сказал Кирилл. Он наконец убрал руку со своего члена, который тут же полностью напрягся, став почти каменным. — Можно... можно потрогать?»

Мама кивнула, едва заметно. «Честный обмен.»

Кирилл встал, не поправляя одежду. Его джинсы все еще были спущены. Он подошел к маме, и его руки, большие, с крепкими пальцами, медленно, почти с благоговением, поднялись к ее груди.

Первое прикосновение было кончиками пальцев к нижней, самой тяжелой кривой правой груди. Он просто прикоснулся, как бы проверяя реальность. Затем его ладони полностью обхватили обе груди снизу, приняв на себя их немыслимый вес.

— «Господи... — прошептал он. — Они... они как будто живые. Такие тяжелые... теплые.»

Он начал мять их. Медленно, с ощутимым давлением. Его пальцы впивались в нежную плоть, которая мягко поддавалась, но затем оказывала упругое сопротивление. Он сжимал, отпускал, наблюдая, как грудь колеблется, как кожа натягивается. Он двигал руками, заставляя эти массивные сферы перекатываться, сдвигаться в стороны, затем снова сводил их вместе. Зрелище было откровенно эротичным и унизительным для меня. Это были мамины груди, а он трогал их так свободно, так властно, как будто они уже принадлежали ему.

— «Соски, — хрипло попросил он. — Они такие твердые...»

Мама не сказала ничего, лишь слегка закинула голову, когда его большие пальцы нашли ее соски. Он начал тереть их, сначала нежно, потом сильнее, зажимая между указательным и большим пальцами, покручивая. Мама тихо ахнула, и ее веки дрогнули.

— «Да... вот так, — пробормотал Кирилл, наблюдая, как соски становятся еще больше, еще более выступающими. — Они идеальные.»

И тогда он наклонился. Не спрашивая больше разрешения. Его рот открылся, и он взял левый сосок целиком в рот, губами охватив не только сам сосок, но и часть ареолы.

Мама вскрикнула — коротко, резко. Ее руки инстинктивно взметнулись, но не чтобы оттолкнуть, а чтобы схватить его за голову, запустить пальцы в его короткие волосы. Она прижала его лицо к своей груди.

Я видел, как работают его щеки. Он сосал. Сначала осторожно, потом все более жадно, с характерными причмокивающими звуками. Его язык облизывал жесткий сосок, кружил вокруг него. Правая рука продолжала мять и сжимать другую грудь, теперь более активно, грубее.

Он оторвался от соска с мокрым звуком. Сосок блестел слюной, был ярко-красным и еще более набухшим. Кирилл перевел взгляд на меня. Его глаза горели триумфом. И тогда он сделал то, от чего у меня внутри все оборвалось.

Он взял обе мамины груди в свои большие ладони, приподнял их и потряс ими. Своими руками. Так, как будто трясет двумя огромными желеобразными мешками. Груди затряслись, заколыхались волной, их тяжелая плоть плескалась и билась о его ладони.

— «Смотри, Серега, — проговорил он, задыхаясь. — Смотри на это! На это чудо! Я об этих сиськах мог только мечтать! А теперь... теперь они вот здесь! В моих руках!»

Мама, вместо того чтобы возмутиться, рассмеялась. Это был не просто смех. Это был тот самый яхидный, вызывающий, полный власти и наслаждения смех, который я слышал, когда она издевалась надо мной. Она смеялась, глядя на мое искаженное лицо, смеялась над тем, как Кирилл демонстративно тряс ее грудью перед ее собственным сыном. Это был смех соучастника, смех человека, который получает удовольствие не только от прикосновений, но и от моего унижения.

— «Нравится? — сквозь смех выдохнула она, обращаясь ко мне. — Красиво?»

Я не мог ответить. Я просто смотрел, как ее грудь колышется в его руках, как его член, огромный и напряженный, подрагивает у него между ног.

Кирилл, наконец, отпустил грудь, позволив им тяжело упасть и закачаться на ее груди. Он вытер рот тыльной стороной ладони.

— «Значит, договорились. Сегодня ночью. Я приду...»

Мама, все еще слегка дыша, взяла свою майку. Она не стала сразу надевать ее, просто держала в руках, ее грудь все еще была открыта, сияя влажными от его слюны сосками. «Договорились. Я выпью таблетку сейчас. А ты... будь готов. Я не люблю нерешительных.»

— «Со мной это не грозит, — Кирилл натянул штаны, но не застегнул их, его член все еще отчетливо выпирал. — Тогда я пойду. Вернусь... часов в одиннадцать? С ночевкой.»

— «Хорошо, — кивнула мама. — Сережа, проводи друга.»

Это был приказ. Я механически поднялся. Ноги были ватными. Кирилл, на ходу поправляя одежду, вышел из кухни. Я поплелся за ним к входной двери.

В прихожей он остановился и обернулся. Его лицо было серьезным, но в глазах плескалось торжество. «Ну что, братан? Как тебе шоу?»

Я молчал.

— «Не кисни, — хлопнул он меня по плечу. — Ты же хотел, чтобы у мамы все было хорошо? Вот ей будет хорошо. Очень.» Он понизил голос. «А может, и позовем тебя. Посмотреть. Если заслужишь.»

Он открыл дверь и вышел, оставив меня стоять в темной прихожей с гудящей головой и телом, охваченным диким, неконтролируемым возбуждением. Я слышал, как мама на кухне наливает воду, чтобы запить таблетку. Звук падающей капли из крана отдавался в тишине гулким эхом.

****

Спустя час после ухода Кирилла напряжение в квартире было таким густым, что его можно было резать ножом. Я все еще сидел на своем диване, уставившись в стену, когда мама вышла из своей комнаты. Она была в том же, в чем и раньше — облегающая майка и домашние штаны. Но в ее движениях была нервозная энергия, предвкушение. Она прошла на кухню, и я услышал, как она наливает воду. Потом ее шаги направились ко мне.

Она остановилась в дверном проеме, облокотившись о косяк, и ее взгляд скользнул по мне, а затем прилип к моим штанам. Стояк, который не думал опадать с самого того момента, как Кирилл ушел, был очевиден. Мама усмехнулась — та самая язвительная, знающая усмешка.

— «Что, Сереженька, все еще не можешь успокоиться? — голос у нее был сладким, ядовитым. — Ну конечно, после такого зрелища. Ты же впервые живьем увидел, как мужик твою мать за грудь тискает. И не просто тискает, а смакует. Возбуждает, да?»

Я промолчал, сжав зубы. Мое молчание только раззадорило ее.

— «А я, знаешь, сама вся на иголках, — продолжила она, медленно пройдя в комнату и присев на краешек своей кровати напротив моего дивана. Она намеренно сидела, широко расставив ноги, и майка оттянулась, еще сильнее обрисовывая выпуклости ее сосков. — Такой молодой, наглый... И член, ты видел? Солидный. Не то что у твоего папаши, извини за откровенность. У Кирилла... инструмент настоящий. Рабочий. Я уже представляю, как он будет им орудовать.»

Она говорила это громко, четко, глядя прямо на меня, наблюдая, как я краснею и отвожу взгляд. Каждое ее слово было ударом.

— «Он сказал — всю ночь будет кончать в меня, — она выдохнула, прикрыв глаза, как будто представляя это. — Говорит, спермы у него много, густой, горячей. Что заполнит меня до краев. А я... я давно не чувствовала, как внутри все заливает. С твоим отцом последние годы... фигня была. А тут... молодой бык.»

— «Мам, хватит, — прохрипел я, но это прозвучало жалко.

— «Что «хватит»? Ты сам во все это ввязал, дружка своего привел. Теперь слушай. И смотри. Это тебе наука.» Она открыла глаза, и в них вспыхнула новая мысль. «О, точно! Я же таблетку выпила, которая у меня была, старая. На один раз хватит. Но на всякий случай... Сережа, сбегай в аптеку. Купи мне пачку «постинора» или что-то такое, экстренное. Вон, деньги на тумбочке.»

Я остолбенел. «Ты... ты хочешь, чтобы я...»

— «Чтобы ты сходил и купил таблетки от беременности, да, — она кивнула, без тени смущения. — Потому что твой друг сегодня не просто потренируется. Он, я чувствую, будет заливать меня не один раз. И я не хочу последствий. Так что иди. Живо.»

Это было последней каплей унижения. Не только наблюдать, но и быть посыльным, обеспечивающим безопасность их ночи. Я медленно поднялся, стараясь прикрыть свою выпуклость в штанах. Мама заметила это и фыркнула.

— «Иди так, чего уж там. Все равно весь дом видел, на что ты способен. Только штаны не забудь надеть другие, а то в этих пятно от прошлого раза еще не отстиралось, наверное.»

Я вышел из комнаты, чувствуя, как жар стыда заливает уши. Аптека была в соседнем доме. Продавщица, пожилая женщина, бросила на меня странный взгляд, когда я, запинаясь, попросил «таблетки, экстренные...». Я бормотал что-то про «для мамы», но это только сделало вид более подозрительным. Я схватил коробку, сунул деньги, почти выбежал на улицу.

Возвращался я медленнее. Каждая секунда вне дома была глотком воздуха. Но я должен был вернуться. Куда мне было деваться?

Когда я зашел обратно в квартиру, мама была в ванной. Дверь была приоткрыта, и доносился шум воды. «Сережа, это ты? Положи на тумбочку в комнате!» — крикнула она.

Я сделал, как было сказано. Положил коробку на ее тумбочку рядом с кроватью. Моя собственная постель — диван — стоял в двух метрах. Я сел на него, уставившись на эту коробку. Она выглядела как обвинительный приговор.

Мама вышла из ванной, завернутая в большое банное полотенце. Оно было обернуто подмышками, но верхняя часть груди, влажная и розовая от пара, была открыта. Полотенце было коротким, едва прикрывающим ее бедра. Она прошла мимо меня, пахнущая душем и своим гелем, и села на свою кровать, спиной ко мне.

— «Принес? Молодец, — сказала она, не оборачиваясь. Она взяла коробку, вскрыла ее, достала блистер. Я слышал, как хрустит фольга. Потом звук глотка воды из стакана на тумбочке. — Вот и все. Теперь можно не волноваться.»

Она откинулась на подушки, все еще в полотенце, и взглянула на часы. «Десять. Еще час. Ох, как же тянется время.»

Тишина повисла снова, но на этот раз она была другой. Мама не издевалась. Она просто лежала, иногда проводя рукой по своему плечу, по ключице, ее мысли были явно далеко. И это молчание было даже хуже. Оно было наполнено ожиданием того, что должно было случиться. Я сидел, сжав кулаки, и чувствовал, как возбуждение, несмотря на весь стыд и унижение, никуда не девается. Оно пульсировало в паху тупой, настойчивой болью.

— «Знаешь, что мне в нем нравится? — вдруг снова заговорила мама, все так же глядя в потолок. — Дерзость. Он не юлит. Не строит из себя романтика. Прямо говорит — хочу тебя, хочу твои сиськи, хочу тебя ебать. В этом есть... честность. Мужик видит самку — и хочет ее. Все просто. А я... я чувствую себя самкой. Молодой, желанной. Это приятно.»

Она повернула голову и посмотрела на меня. «Тебе, наверное, странно это слышать. Но поверь, после лет вынужденного воздержания... тело просыпается. И оно хочет не нежностей, а именно этого. Грубо. По-животному. Чтобы взяли и сделали. Чтобы не было времени думать.»

— «Я не хочу это слышать, — выдавил я.

«Но будешь слышать, — парировала она спокойно. — Ты будешь все слышать. Потому что спать мы будем здесь. Все вместе. И, Сережа...» Она приподнялась на локте, и полотенце сползло чуть ниже, обнажив верхнюю часть ее огромных белых грудных шаров. «Я знаю, что у тебя будет стояк. Весь вечер. И всю ночь. И я разрешаю тебе... подрочить. Лежа под своим одеялом. Тихо. Чтобы нам с Кириллом не мешать. Это ведь лучше, чем терпеть, правда?»

Мое дыхание перехватило. Это было одновременно и унизительно, и невероятно возбуждающе. Она давала разрешение. Она контролировала даже это.

— «Ты... ты с ума сошла, — прошептал я.

— «Нет, милый, — она улыбнулась. — Я просто практична. И понимаю мужскую природу. Лучше уж ты тихонько себе под одеялом решишь проблему, чем будешь ворочаться и мешать нам получать удовольствие. Так что запомни: можешь дрочить. Но тихо. И не высовывайся из-под одеяла. Это наш с Кириллом вечер. Ты — зритель. Привилегированный, но тихий.»

Она откинулась обратно, и в комнате снова воцарилась тишина, но теперь заряженная этой новой, чудовищной договоренностью.

****

Он пришел ровно в полночь. Стук был тихим, но уверенным, как будто он стучал не в дверь квартиры, а прямо в стукнувшееся сердце у меня в груди. Я лежал на своем диване, уставившись в потолок, и слышал, как мама быстро, почти бесшумно, прошла в прихожую. Шелковый халат шуршал. Я не видел, но представлял, как он распахнут, как мелькает в щели ее голое тело.

Приглушенные голоса. Низкий смешок Кирилла. Ее ответный, тихий, но с той самой дрожью предвкушения. Потом шаги — его тяжелые, ее легкие. Они вошли в комнату, и воздух сразу же сгустился, стал сладковато-пряным от ее духов и чего-то нового, мужского, от его одеколона или просто от самого его присутствия.

Я притворился спящим, прикрыв глаза щелями, но все видел.

Кирилл был в черных спортивных штанах и темной футболке, в руках — тот же небольшой рюкзак. Он бросил его на пол у кровати, и его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по мне, по моей неподвижной фигуре под одеялом. Он ухмыльнулся, зная, что я не сплю. Зная все.

— «Ну что, теть Ир, скучала?» — его голос был густым, как мед, и таким же липким.

Мама стояла, позволив халату соскользнуть с плеч. Он упал на пол, и она предстала перед ним, передо мной, во всей своей шокирующей наготе. В свете ночника, который она почему-то не выключила, ее тело казалось высеченным из мрамора. Но мрамора живого, дышащего. Грудь... Боже, эти сиськи. Они не просто были большими. Они были вселенной, двумя белыми, тяжелыми планетами, подчинявшими себе все законы физики в этой комнате. Они свисали, оттягивая кожу на ключицах, их нижние круги — полные, упругие — лежали на ее ребрах. Ареолы, огромные, темно-розовые, казались еще темнее в полумраке. Соски — длинные, толстые, уже заостренные камешками — смотрели прямо на Кирилла, будто прицеливаясь.

— «Скучала, — выдохнула мама, и в ее голосе не было ни капли стыда. Только вызов. — По настоящему мужчине.»

Кирилл не стал больше говорить. Он скинул футболку одним движением. Его торс, накачанный, с рельефом пресса, засверкал в свете. Затем он стянул штаны и боксеры вместе. И его член... он был именно таким, каким я его запомнил, но сейчас, в состоянии полной, яростной эрекции, он выглядел почти чудовищно. Толстый, с мощными прожилками, с огромной, темно-багровой головкой, из которой уже сочилась прозрачная капля. Он стоял почти параллельно животу, подрагивая от пульса.

— «Идите сюда, — просто сказал Кирилл.

Мама подошла. Она остановилась в сантиметре от него, и ее огромные груди почти касались его живота. Он обхватил ее за шею, потянул к себе и впился в ее губы. Это был не поцелуй, а захват. Жесткий, влажный, с языком. Я слышал, как их языки шлепаются, как он хрипло мычит, а мама издает короткие, задыхающиеся звуки. Его руки опустились к ее груди, и он впился в нее пальцами. Не лаская, а сжимая, как будто проверяя на прочность. Ее плоть податливо обволакивала его пальцы, но затем оказывала сопротивление. Он мял эти огромные сферы, сдвигал их вместе, потом разводил в стороны, заставляя их колыхаться тяжелыми, неспешными волнами.

— «На колени, — оторвавшись, хрипло приказал он.

Мама, не говоря ни слова, опустилась перед ним на колени на ковер. Ее лицо оказалось на уровне его члена. Она смотрела на него снизу вверх, и в ее глазах горел не просто азарт, а какая-то жадность. Кирилл взял свой член у основания и провел головкой по ее губам.

— «Откройте ротик, тетя Ирочка. Покажите, как вы умеете.»

Мама послушно открыла рот, и он, не медля, ввел головку ей между губ. Она обхватила их вокруг него, и я увидел, как ее щеки втянулись. Она сосала. Сначала осторожно, потом, когда он двинул бедрами вперед, глубже. Звук был мокрым, громким, причмокивающим. Чавк, чавк, чавк. Ее голова начала двигаться вперед-назад, ее волосы падали на лицо. Кирилл положил руки ей на голову, не давя, но контролируя ритм.

— «Да... вот так, мамочка, — застонал он, запрокинув голову. — Глотайте глубже. Вы же любите большие?»

Он начал трахать ее рот. Не быстро, но глубоко, с каждым толчком проталкивая свой толстый ствол все дальше в ее глотку. Мама давилась, из ее горла вырывались хриплые, булькающие звуки, но она не останавливалась. Ее руки уперлись в его бедра, она помогала ему, двигаясь навстречу. Слюна стекала у нее с подбородка, блестящей нитью на ее грудь.

— «Ох, блять, какой ротик... — выдыхал Кирилл. — Глотает, как настоящая шалава. Смотри, Серега, смотри, как твоя мама любит сосать!»

Я не выдержал. Рука сама потянулась под одеяло, нащупала вздувшийся, каменный член в моих домашних штанах. Я обхватил его, и волна жара накатила на меня. Я дрочил, стараясь делать это бесшумно, как она и разрешила, но каждый стон, каждый мокрый звук заставлял мою руку двигаться быстрее.

Кирилл вытащил член из ее рта с громким хлопком. Он блестел слюной. «Теперь сиськами, — скомандовал он. — Хочу посмотреть, как они его обхватят.»

Мама, тяжело дыша, с подбородком, мокрым от слюны, взяла свои огромные груди в руки. Она приподняла их, сжала с боков, создав между ними глубокую, тесную долину из белой, трепещущей плоти. Кирилл наставил свой член и уперся головкой в эту щель.

— «Двигайте ими, — прошептал он.

Мама начала двигать грудью вверх-вниз, обхватывая его ствол. Это было невероятное зрелище. Его толстый член исчезал между этими двумя белоснежными монстрами, скользил по коже, смазанный ее слюной. Она сжимала грудь сильнее, и было видно, как плоть плотно облегает его, как головка показывается сверху, уже покрытая смесью слюны и ее природной влаги. Кирилл закатил глаза от наслаждения.

— «Да... вот это сискотряс! Ох, ебать... Они такие горячие, мягкие...» — он положил свои руки поверх ее рук и начал двигать ее грудью в более быстром, жестком ритме, фактически трахая ее сиськи. Звук был влажным, шлепающим. Шлеп-шлеп-шлеп. Ее грудь хлопала по его животу, по основанию члена.

— «Нравится? Хотите, чтобы я вам на лицо кончил? На эти огромные сиськи?» — рычал он.

— «Да! — выкрикнула мама, и ее голос сорвался. — Да, кончай на них! Покрой их!»

Он выдернул член, откинулся назад, и его рука заработала в бешеном ритме. Через три секунды с его головки брызнули густые, белые струи. Они падали на ее грудь, на ареолы, на соски, растекались по белой коже белыми дорожками. Мама ахнула, глядя на это, и ее язык выскользнул, чтобы слизать каплю, упавшую рядом с ртом.

— «Вот, — тяжело дыша, сказал Кирилл. — Первая порция. Теперь очередь настоящего дела.»

Он схватил ее за руку, грубо поднял с колен и толкнул на кровать. Мама упала на спину, ее грудь, перепачканная спермой, тяжело взметнулась и упала. Кирилл встал на колени между ее разведенных ног. Он даже не стал ласкать ее, готовить. Он направил свой член, все еще твердый и влажный, к ее пизде, натер головку о ее половые губы, собрал ее смазку и свою сперму, и одним мощным, резким толчком вошел в нее.

Мама взвыла. Это был не стон, а именно вопль, полный боли, шока и дикого удовольствия. Ее тело вздыбилось, ноги обхватили его поясницу.

— «Блять! Да! Вот так! Рви ее!» — закричала она, и ее глаза, широко раскрытые, нашли мои в полумраке.

Кирилл начал трахать. Не просто двигаться, а именно трахать, с полной отдачей, с силой молодого быка. Он вгонял в нее свой член до самого основания, с каждым ударом их лобки сходились с громким, сочным шлепком. Его яйца хлопали по ее промежности, отбивая грубый, неприличный ритм. Шлеп-шлеп-шлеп-шлеп. Звук заполнил комнату, заглушил все остальное.

— «Ох, блять! Да! Еби! Еби сильнее!» — мама кричала, запрокинув голову, ее руки впились ему в спину, оставляя красные полосы. Ее грудь, перемазанная спермой, бешено колыхалась в такт его толчкам. Каждое движение заставляло эти массивные сферы подпрыгивать и биться друг о друга, а затем отскакивать, чтобы снова столкнуться. Это было гипнотическое, животное зрелище.

Кирилл, не сбавляя темпа, наклонился и впился губами в ее сосок. Он сосал его, покусывал, при этом его таз продолжал свою разрушительную работу. Мама завыла еще громче.

— «Ах! Сосок! Да! Еби меня и соси мои огромные сиськи! Ох бля! Кирюша... Кончаю! Я кончаю, бляяяять!» — ее тело затряслось в конвульсиях, она заломила руки, ее ноги свело судорогой вокруг него. Кирилл только сильнее вжал ее в матрас, его толчки стали еще глубже, еще более властными.

— «Кончай, шлюха! Кончай на моем хуе! — рычал он ей в ухо. — Всю ночь будешь кончать!»

И она кончила. С громким, протяжным стоном, который перешел в матерный вопль. Ее внутренности сжались вокруг его члена, и он, наконец, позволил себе отпустить контроль.

— «Ааааа, бляяяять! Получай! Держи!» — он -вогнал себя в нее до предела, прижался всем телом, и я увидел, как его яйца подрагивают, как его спина выгибается. Он кончал прямо в нее. Глухо, с хриплым рыком. Его член пульсировал внутри, выплескивая новую порцию спермы в ее уже наполненное лоно. Они оба замерли, соединенные, дрожащие, облитые потом.

Тишина наступила на несколько секунд, нарушаемая только их тяжелым, свистящим дыханием. Потом Кирилл медленно вытащил из нее свой мягкий, но все еще огромный член. Он блестел смесью их соков. Он откатился на бок, и мама лежала, раскинувшись, ее ноги все еще дрожали.

— «Блять... — выдохнула она, глядя в потолок. — Вот это было...»

Кирилл хрипло рассмеялся. «Это только начало, Ирин. Я же сказал — на всю ночь.»

Он встал, его член, уже снова набирающий твердость, болтался перед ним. Он подошел к столу, налил из бутылки воды, отпил и посмотрел на меня. «Что, Серега, не спит зритель? Понравилось шоу? Мама у тебя — огонь. Настоящая пизда. И сиськи...» Он снова подошел к кровати, сел рядом с мамой и взял ее грудь в руку, сжимая, выдавливая из соска остатки спермы, смешанные с молоком? Нет, не могло быть. Просто с влагой. «Сиськи — просто бомба. Такими надо памятники ставить.»

Мама повернула голову и посмотрела прямо на меня. Ее глаза блестели влажностью от слез наслаждения, щеки пылали. «Сынок... Ох, ебать... — ее голос был хриплым, разбитым. — Как же он ахуенно ебет... Ты слышал? Чувствовал? У тебя ахуенный друг. Настоящий мужик. Ох...»

Она застонала снова, когда Кирилл начал играть ее соском, зажимая его между пальцев.

— «Мамочка еще не все, — проворчал Кирилл. — Она просила раком. Давайте, переворачивайтесь»

Он шлепнул ее по бедру. Мама, с трудом оторвавшись от подушки, перевернулась на живот, а затем встала на четвереньки. Ее спина образовала соблазнительную арку, а ее огромная, белая задница поднялась в воздух. Груди свисали вниз, почти касаясь простыни, раскачиваясь маятниками. Кирилл встал на колени позади нее, похлопал своей ладонью по ее ягодице, заставив плоть задрожать.

— «Вот так, — сказал он. — Теперь я буду ебать эту сочную жопу.» Он направил свой уже снова твердый член, и без прелюдий, с силой вошел в нее сзади.

Мама вскрикнула, но на этот раз крик был приглушен подушкой, в которую она уткнулась лицом. Кирилл взял ее за бедра и начал свой мерный, мощный ход. Теперь звуки были другими — более глухими, но от этого не менее интенсивными. Шлеп-шлеп-шлеп. Его живот бился о ее ягодицы, его яйца шлепались о ее клитор и губы с каждым движением. Он трахал ее в таком же бешеном темпе, одной рукой упершись ей в спину, другой снова ухватившись за ее грудь, которая болталась в такт.

Я уже не мог сдерживаться. Моя рука под одеялом работала в бешеном ритме, синхронно с его толчками. Я смотрел, как его мускулистая спина напрягается, как пот стекает по ней, как мамино тело бьется в конвульсиях под его натиском. Ее стоны теперь были приглушенными, но от этого еще более животными.

— «Да! Раком! Еби свою мамочку раком! Ох как хорошо....— выкрикивала она в подушку. — Ох, блять, я снова кончаю! Кончаю! Кончу же сейчас!»

Она затряслась, и ее внутренности, должно быть, снова сжались, потому что Кирилл зарычал и удвоил усилия. Его удары стали короткими, резкими, точными. Он бил в самую ее точку, и мама просто визжала, захлебываясь, ее тело выгибалось, как лук.

— «Прими все! Получай!» — он снова вогнал себя до предела и замер, изливая в нее новую, казалось бы, бесконечную порцию спермы. Его тело содрогнулось в нескольких мощных спазмах, и он рухнул на нее сверху, придавив всей своей тяжестью.

Они лежали так, соединенные, оба покрытые потом, спермой, их дыхание вырывалось хриплыми порывами. Свет ночника выхватывал из мрака блеск влаги на их коже, на спутанных простынях.

Я в этот момент кончил. Тихо, с судорожным вздохом, который я попытался заглушить в подушку. Теплая жидкость залила мою руку и штаны. Волна стыда, облегчения и невероятного возбуждения накатила и отхлынула, оставивая после себя пустоту и оглушительную усталость.

Кирилл, наконец, выскользнул из нее и повалился на спину рядом. Мама медленно перевернулась на бок, лицом ко мне. Ее глаза были полузакрыты, губы растянуты в блаженной, пьяной улыбке.

— «Сережа... — прошептала она так, что только я мог расслышать. — Видел? Вот... вот как надо... Ох, ебать... я... я больше не могу...»

Ее глаза закрылись. Кирилл уже начал похрапывать, положив руку на ее бедро. Но их тела были все еще готовы. Его член, хоть и полувялый, лежал на бедре, липкий и использованный. Из мамы между ног медленно вытекала белая струйка, пачкающая простыню.

Звуки их дыхания, смешанные с тихим храпом Кирилла, стали новым саундтреком моей ночи. А под ними, как бас-партия, в моей голове продолжал отдаваться тот ритмичный, похабный шлеп-шлеп-шлеп его яиц о ее плоть. Я закрыл глаза, пытаясь заглушить его, но он только стал громче. Он заполнил все, как биение какого-то древнего, грязного сердца. Шлепок. Пауза. Шлепок. Пауза. Я проваливался в сон, в странное, липкое забытье, под этот нескончаемый, унизительный, возбуждающий аккомпанемент.

*****

Сон был тяжелым, липким, как будто я тонул в патоке из спермы, пота и тех самых звуков — шлеп-шлеп-шлеп. Я просыпался от каждого стона Кирилла и мамы, от каждого шевеления на кровати. Но в какой-то момент тишина и истощение взяли свое, и я провалился в беспамятство.

Проснулся я от резкого, яркого света, бившего в глаза из окна. Утро. В комнате было тихо, но не пусто. Я мгновенно сообразил, повернул голову. Кровать мамы была пуста. Простыни скомканы, на светлой ткани виднелись темные, засохшие пятна. Следы их ночи. Кирилла тоже не было.

Ушли?

Сердце забилось с непонятной силой — облегчение, смешанное с разочарованием и новой порцией стыда. Я медленно сел. Мои штаны были липкими от вчерашнего, тело ломило, как после марафона. Я встал, пошатываясь, и потянулся к дверям. Нужно было умыться. Смыть с себя все это.

Я вышел в коридор - тишина. Потом до меня донесся тихий, но отчетливый звук. Чавк. Чавк.Знакомый, въевшийся в подкорку звук. И низкий, довольный вздох Кирилла.

Они были на кухне.

Я замер, потом, движимый тем же проклятым, мазохистским любопытством, поплелся на цыпочках к арочному проему, ведущему в кухню. И застыл на пороге, вцепившись в косяк.

Сцена была настолько бытовой и настолько же чудовищной. Кирилл сидел на одном из наших кухонных стульев, отодвинутом от стола. Он был одет только в свои черные спортивные штаны, расстегнутые на пуговице. Его торс был обнажен. Он откинулся на спинку стула, одной рукой держа кружку с дымящимся кофе, которую он только что поднес ко рту. Выражение лица — расслабленное, самодовольное, с легкой ухмылкой.

А перед ним, на корточках, стояла на коленях мама.

Она была в своем коротком шелковом халатике, но он был расстегнут и просто накинут на плечи, не скрывая ровно ничего. Ее тело, все еще влажное, видимо, после утреннего душа, блестело в косых лучах солнца. Но все мое внимание, как всегда, приковали они.

Ее груди. Огромные, тяжелые, белые сферы свисали вниз, почти касаясь пола, так как она сидела на корточках, нагнувшись вперед. Они раскачивались. Медленно, гипнотически, с каждым движением ее головы. А голова ее двигалась вперед и назад, потому что ее рот был плотно обхвачен вокруг толстого члена Кирилла, который торчал из расстегнутых штанов.

Она сосала. Не так яростно, как ночью, а с утренней, почти ленивой сосредоточенностью гурмана, смакующего изысканное блюдо. Ее губы, ярко-красные без помады, были туго натянуты вокруг его ствола. Щеки втягивались, создавая вакуум. Звук был мокрым, мерным, неприличным: чмок... чавк... чмок... Каждое движение ее головы заставляло ее груди колыхаться широкой, тяжелой волной. Они буквально качались из стороны в сторону, их нижние, полные круги мялись о ее собственные колени, а соски... Боже, соски.

Они были огромными, темно-розовыми камешками, длинными и твердыми как гвозди. Они выпирали вперед, будто нацелившись куда-то, напряженные от возбуждения. Каждый раз, когда грудь отскакивала в сторону, сосок подрагивал, упругий и негнущийся. От них, казалось, исходило собственное, греховное тепло.

Кирилл отпил кофе, поставил кружку на стол с глухим стуком и опустил свободную руку на мамину голову. Не чтобы руководить, а просто так, для связи. Его пальцы вцепились в ее влажные от душа волосы. Он провел ими, слегка потянул.

— «Ммм... — пробормотал он, глядя поверх ее головы прямо на меня в дверном проеме. Его глаза встретились с моими, и в них не было ни удивления, ни смущения. Только удовлетворение и насмешка. — Не спеши, Ирин. С утра ведь самое вкусное... Медленнее.»

Мама что-то хрипло пробурчала в ответ, не отпуская его член, и сделала долгий, глубокий заход, так что ее нос уперся в темный, курчавый лобок. Ее щеки втянулись еще сильнее. Груди в этом положении прижались к его внутренней стороне бедер, расплющились, белая плоть обвила его ноги. Затем она медленно попятилась, с громким, сочным звуком высвобождая его изо рта. Член блестел на солнце, весь в ее слюне.

— «Сама не могу... с утра такой вкусный, крепкий... — прохрипела она, ее голос был хриплым, разбитым от ночных криков, но в нем звучало чистое, животное удовольствие. Она лизнула его от основания до головки длинным, плоским языком, как мороженое. — Целую ночь просидел во мне... а он все еще не сдувается. Чудо, а не мужик.»

— «А ты — чудо, а не мясо, — усмехнулся Кирилл, его пальцы снова зашевелились в ее волосах. — Такие сиськи... Такой ротик... С утра просыпаешься — а тебе уже минет делают. Рай.»

Она снова взяла его в рот, и на этот раз ее движения стали более энергичными. Она начала активно работать головой, одной рукой обхватив его яйца, мягко перекатывая их в ладони. Другая ее рука поднялась и взяла свою левую грудь, сжала ее, поднесла к его члену, так что ее сосок скользнул по напряженному стволу.

Я стоял, как вкопанный. Мое дыхание перехватило. Вчерашнее возбуждение, казалось, никогда и не уходило. Оно вспыхнуло с новой, яростной силой. Штаны снова стали тесными. Я чувствовал запах кофе, смешанный с ее духами и едва уловимым, но отчетливым запахом секса, который висел в воздухе.

Они меня видят. Они знают, что я здесь. Им плевать.

Это осознание было одновременно унизительным и освобождающим. Никто не кричал, не требовал уйти. Я был частью интерьера. Мебелью. И эта мысль, вместо того чтобы оскорбить, возбудила меня еще больше.

Именно в этот момент мама вынула член изо рта с громким, не стыдящимся чмоком. Она не обернулась ко мне. Она смотрела снизу вверх на Кирилла, облизывая губы, ее подбородок блестел слюной. Но говорила она явно мне.

— «Сережа, а ты чего встал? — ее голос прозвучал нарочито буднично, как если бы она спрашивала про погоду. — Стоишь, как истукан. Иди, приготовь нам яичницу. А то мы тут с Кириллом... подкрепляемся перед серьезными делами. И я проголодалась»

Она сказала это и, не дожидаясь ответа, снова наклонилась, поймала губами головку члена Кирилла и, смотря ему в глаза, глубоко, с наслаждением заглотила ее.

У меня в голове что-то щелкнуло. Приказ. В такой ситуации. Готовить завтрак. Пока она... это делает. Кирилл, услышав, фыркнул, и его грудь затряслась от беззвучного смеха. Он подмигнул мне поверх маминой головы.

— «Иди, выполни приказ, солдат, — сказал его взгляд. — Твоя мама занята более важным делом.»

Ноги сами понесли меня к холодильнику. Действия были автоматическими, заученными до мелочей. Я достал яйца, молоко, колбасу. Достал сковородку, поставил на плиту, включил огонь. Масло зашипело. Все это я делал под непрекращающийся, мерзкий и восхитительный саундтрек.

Чавк. Чмок. Хлюп.

Тихие, сдавленные стоны мамы. Ее подавленное кряхтение, когда она, видимо, брала его слишком глубоко.

Низкое, довольное ворчание Кирилла.

— «Да... вот так... глотай, шалава...»

Шуршание ее халата по полу, когда она слегка двигалась на коленях.

Чавк. Чавк. Чавк.

Я разбил яйца в миску. Руки дрожали. Желтки размазались. Я взбивал их вилкой, и звук металла о фарфор сливался с теми, другими звуками. Я нарезал колбасу. Взгляд постоянно уплывал туда, в угол кухни. Я видел, как спина Кирилла напрягается, как его рука все сильнее сжимает мамины волосы. Видел, как ее груди, эти белые маятники, раскачиваются все быстрее и амплитуднее. Ее соски теперь были не просто твердыми — они казались каменными, темно-вишневыми точками на фоне белой кожи.

Я вылил яичную массу на сковородку. Зашипело, запахло едой. Но этот нормальный, домашний запах не мог перебить другого. Я помешивал, и с каждым движением лопатки мое собственное возбуждение росло. Было унизительно, невыносимо... и чертовски возбуждающе. Я готовил завтрак для человека, который трахал мою маму всю ночь, пока она в эту самую секунду сосала ему прямо на кухне. И они оба это одобряли. Они хотели, чтобы я это видел и слышал.

— «Ох, Ирин... я скоро... — голос Кирилла стал напряженным, с хрипотцой. — Ты так стараешься...»

Мама ответила нечленораздельным, булькающим звуком и удвоила темп. Ее голова задвигалась в бешеном ритме вперед-назад. Ее груди теперь просто хлопали по его бедрам и по полу, тяжелые, неконтролируемые. Звук стал громче, влажнее, отчаяннее. Чавкчавкчавк!

Я перевернул яичницу. Края уже подрумянились. Рука, держащая сковородку, дрожала.

— «Да! Вот сейчас! Глотай! Глотай все, тетя Ирочка!» — рявкнул Кирилл, и его тело резко подалось вперед. Он вцепился обеими руками в мамину голову, прижал ее к себе, к своему лобку, и замер, выгнув спину. Его лицо исказила гримаса блаженной боли. Я видел, как напряглись мышцы его шеи, как задергался живот.

Мама издала долгий, хриплый звук, похожий на «мммммммм», и ее тело затряслось. Она не пыталась отстраниться. Она сидела на корточках, принимая это, ее груди бешено колыхались от судорожных движений ее собственного горла. Ее руки упали на его бедра, пальцы впились в кожу.

Тишина наступила на пару секунд, нарушаемая только ее тяжелым, хриплым дыханием и шипением яичницы на плите. Потом Кирилл медленно, с глубоким, удовлетворенным выдохом, отпустил ее голову. Мама отстранилась, и я увидел его член — он был все еще тверд, но теперь покрыт густой, белой, стекающей жидкостью. Она сидела на корточках, ее губы и подбородок были перепачканы спермой. Она тяжело дышала, ее глаза были влажными, полузакрытыми от наслаждения. Затем она, не торопясь, провела языком по губам, собирая капли, и проглотила.

— «М-м... с утра — самое то, — прохрипела она, и в ее голосе звучала неподдельная нежность, которая резанула мне сердце острее любой насмешки. Она потянулась к столу, взяла салфетку, вытерла подбородок, но не очень старательно. Пятно осталось.

Кирилл откинулся на стуле, потянулся, как огромный, сытый кот. Его член, все еще мокрый, болтался перед ним. Он смотрел на меня. «Ну что, повар? Готово?»

Я молча сгреб яичницу на два тарелки, добавил колбасу. Руки действовали сами. Я поставил тарелки на стол перед ним и перед пустым местом, где должна была сидеть мама. Потом взял еще одну тарелку, наложил себе. Молча. Автоматически.

Мама поднялась с колен. Ее ноги, видимо, затекли, она пошатнулась и оперлась о стол. Халат окончательно соскользнул с одного плеча, обнажив всю грудь, перепачканную теперь уже только ее слюной. Она даже не попыталась его поправить. Она опустилась на стул рядом с Кириллом, взяла свою вилку. Кирилл расстегнул штаны пошире, устроившись поудобнее, и тоже взял вилку. Они начали есть. Спокойно, с аппетитом. Как будто только что не происходило ничего из ряда вон выходящего.

Я сел напротив них, уставившись в свою тарелку. Есть не хотелось. Горло сжалось. Но я делал вид, ковыряя яичницу вилкой.

Тишину первым нарушил Кирилл, сглотнув кусок. «Нормальная яишница. Не подгорела.» Это была высшая похвала.

Мама кивнула, ее взгляд скользнул по мне, потом вернулся к Кириллу. В ее глазах было что-то новое, какое-то решение. Она отпила из кружки Кирилла, оставив на краю след от своих губ.

— «Кирилл, — сказала она четко, положив вилку. — Я тут подумала за ночь. И сейчас, когда... ну, в общем.» Она сделала паузу, и в комнате повисло напряженное ожидание. Я поднял на нее взгляд.

Она посмотрела прямо на меня, но говорила, обращаясь к нам обоим, объявляя что-то. Ее голос был спокоен, властен, без тени смущения или шутки.

— «То, что было ночью и... сейчас... это не просто разовое веселье. Это не «попробовали и разошлись». — Она положила свою руку на голое, мускулистое предплечье Кирилла. Тот перестал есть, внимательно слушая. — Кирилл — настоящий мужик. Какого я не встречала со времен молодости. Он знает, чего хочет. И дает то, что нужно мне. Нам нужен такой человек в доме. Рядом.»

Мое сердце упало куда-то в ботинки. Я почувствовал, как холодеют кончики пальцев.

— «Поэтому, — продолжала мама, и ее пальцы слегка сжали его руку, — я решила. Кирилл теперь не просто твой друг, Сережа. И не просто мой... ночной гость.» Она сделала паузу для драматизма, ее губы растянулись в улыбке, полной обладания. «Кирилл теперь мой любовник. Постоянный. Со всеми вытекающими. Он будет приходить когда захочет. Оставаться на ночь когда захочет. И мы будем заниматься любовью где захотим и когда захотим. В том числе и здесь, на кухне, как видишь. Или в гостиной. Или в ванной. Ты к этому привыкнешь.»

Она сказала это так просто, как объявляла о новой покупке или смене расписания. Поставила перед фактом.

Кирилл медленно кивнул, его ухмылка стала еще шире. Он перевел взгляд на меня, изучая мою реакцию. «Ну что, Серега? Будешь теперь с нами жить? Втроем? Ты — сынок, я — мамин новый... хм... как там... сожитель? Любовник звучит лучше.»

Я не мог вымолвить ни слова. Воздух словно выкачали из кухни. Я видел их: ее — полуобнаженную, уверенную, с влажными губами; его — развалящегося на стуле, с обнаженным, использованным членом, смотрящим на меня с вызовом. Они были командой. Альянсом. А я — посторонним в своем же доме.

Мама, видя мой шок, усмехнулась. Та самая, язвительная, унижающая усмешка вернулась. «А что ты думал? Что он, накончав мне в киску и рот уйдет и все забудет? Нет, сынок. Хорошего мужика нужно ценить и держать при себе. А он — очень хороший. И член у него... — она бросила томный взгляд на его уже понемногу оживающий инструмент, —. ..очень хороший. Так что привыкай. Теперь у тебя есть... отчим, что ли? Только сексуальный. Официально мы ничего не оформляем. Но в этих стенах — он хозяин. Понял?» — она улыбнулась по ласковому, словно говорила что то хорошее. Они нравились в комнату, а я остался на кухне. Аппетит совсем пропал, и моя яичница почти осталась непритронутой. Через несколько минут я снова услышал чавкающие звуки, а затем и стоны мамы.

«....Еби! Ох как хорошо...вот так, да...»

«...кончай в меня малыш! Наполни мою киску!...»

«....кончаю! Кончаюююю!...»

«...с такими темпами одной упаковки постинора точно не хватит...»

«.....мммфхххх я уже обожаю сосать твой хуй....»

«.....просто еби эти сиськи, детка! Залей их спермой....»

«....в меня еще никто так много и часто не кончал....»

«......все, опять...опять Кирюш...опять кончаю....чавк!чавк!чавк!...»

*******

Послесловие: работа выполнена на заказ.

Напоминаю про свой тг-канал про мамочек и инцест — https://t.me/momsluty. Он, на текущий момент, для многих недоступен( из за блокировки) но в скором времени я создам новый( все так же абсолютно обычный и бесплатный)