Московский марафон

Глава 4. Шпильки и рейтузы

Среда выдалась на удивление спокойной. Выставка дышала уже не так бешено, как в первые дни, народу поубавилось, и я успел обойти те стенды, до которых раньше не доходили руки. Ближе к пяти вечер наконец-то позвонил Володя.

— Стас! — заорал он в трубку так, будто мы не виделись год, а не три дня. — Я вернулся! Давай встретимся, а то с ума сойду в этой Москве один.

— Давай, — обрадовался я. Перспектива сидеть в номере снова одной показалась тоскливой: — Куда поедем?

— Есть тут одно место, — услышал я в динамике телефона: — Паб с бильярдом. Недалеко от тебя. Пиво там отличное, кухня приличная, и народ не бесит. Через час сможешь?

— Легко.

Через час я уже входил в паб на Большой Грузинской. Место оказалось уютным: тёмное дерево, приглушённый свет, несколько бильярдных столов в глубине зала, запах хорошего табака и жареного мяса. Володя сидел за столиком в углу, с бокалом тёмного пива, и махал мне рукой.

Мы обнялись, хлопнули друг друга по плечам. Володя был таким же, как всегда — худощавый, подтянутый, с интеллигентным лицом и вечно живыми, любопытными глазами. Строительный бизнес у него шёл неплохо, но выглядел он скорее как университетский профессор, чем как девелопер. Лёгкая небритость, дорогой, но неброский свитер, часы на тонком ремне.

— Ну, рассказывай, — сказал он, протягивая мне меню: — Как выставка? Как Москва? Успел уже чего?

Я заказал пива, сделал глоток, и сам не заметил, как понесло. Про Алину рассказывать не стал — та ночь вышла смазанной, пьяной, неинтересной. А вот про Олю...

Володя слушал, откинувшись на спинку стула, и чем дальше я рассказывал, тем больше разгорались его глаза. Про пятый размер, про танец, про то, как она сама осталась.

— Ни хрена себе, — выдохнул он, когда я закончил: — Пятый размер, говоришь? И сама осталась?

— Вот это девка, — Володя покачал головой: — А я тут сижу, скучаю...

— А ты чего? Жена не пускает?

Он скривился, махнул рукой.

— Ой, не говори, — Володя закатил глаза, отхлебнул пива и поставил кружку на стол с таким видом, будто собирался исповедоваться. — Женился на молодой — думал, рай с моделью. Пятнадцать лет разницы, она у меня красавица, все друзья завидовали. А теперь...

Он махнул рукой, и в этом жесте было столько обречённости, что я невольно усмехнулся.

— Что теперь?

— А теперь она меня пасёт хуже, чем, если бы я на двадцать лет моложе был, — Володя понизил голос, хотя вокруг никого не было. — Телефон проверяет каждую ночь. Я уже пароль сменил — так она делает вид, что спит, а сама подглядывает, как я пальцем тыкаю. Выучила, представляешь?

— Серьёзно?

— И это ещё не всё, — Володя наклонился ближе, заговорщицки: — Она мою страницу в соцсетях мониторит. Всех друзей женского пола перебрала, некоторых удалила. Я проснулся, а у меня половина контактов пропало. "Кто это?" — "А это Наташа из института, мы двадцать лет не общались!" — "А зачем она тогда в друзьях?".

— И что ты?

— А что я? Поругался, конечно. Но она потом две недели дулась и спала в другой комнате. Так что я сам теперь удаляю всех, на кого она косо посмотрит. Легче жить.

Я покачал головой. Вспомнилась Тина — её дикая, иррациональная ревность, от которой у меня самого иногда зубы сводило. Но чтобы до такой степени...

— Слушай, — сказал я. — А зачем ты тогда на ней женился? Знал же, наверное, характер?

— Знал, — Володя вздохнул. — Но когда перед тобой стоит девушка с такими данными, ты вообще перестаёшь соображать. Не до характера. Думаешь: "Красивая, молодая, чего ещё надо?" А потом выясняется, что надо было на характер смотреть.

Я хмыкнул.

— И что, данные действительно того стоили?

Володя мечтательно закатил глаза.

— Стас, ты бы видел. Третий размер, натуральный, без силикона. Талия — перехватишь, ноги — от ушей. Когда она впервые при мне разделась, я забыл, как меня зовут. Минут пять просто стоял и хлопал глазами. Думал, что мне с такими данными любой характер по фигу.

— А оказалось?

— А оказалось, что сиськи — это сиськи, ты с ними спишь. А характер — это характер, с ним ты живёшь. И когда она тебе устраивает скандал из-за того, что ты на соседку в лифте посмотрел, даже самые красивые сиськи не спасают.

Мы оба заржали.

— Ладно, — Володя махнул рукой: — Давай лучше про баб поговорим. А то я сейчас опять расстроюсь.

Я усмехнулся и поймал себя на мысли: а ведь Тина — та же хрень. Та же ревность, те же подозрения. Только у Володи жена ревнует без повода, а у меня Тина ревнует, хотя сама изменяет всем подряд — и сожителю своему, и мне, её постоянному любовнику. И это, блин, вообще никакой логике не поддаётся.

Я представил, как она там, в Риге, сидит сейчас с кем-нибудь в кафе или уже в постели, и при этом умудряется меня ревновать. И ведь искренне! С её стороны это не игра, не манипуляция — она реально бесится, когда думает, что я могу посмотреть на другую. Хотя сама рассказывает мне о своих похождениях, смакуя детали, и ждёт, что я буду это спокойно лушать.

— Ты чего задумался? — спросил Володя, прерывая мои мысли.

— Да так, — я мотнул головой: — Про свою любовницу вспомнил. Ревнивая до чёртиков, сама при этом... ну, не ангел. Забавно получается.

Володя вопросительно поднял бровь, но я не стал углубляться. Не хотелось вываливать на него всю эту историю — про Тину, про её похождения, про то, как она мне изменяет, но при этом ревнует так, будто я её собственность. Это было слишком личным, слишком сложным. Да и сам я до конца не понимал, как мы до такого докатились.

— Ревнивые — они такие, — Володя философски пожал плечами: — Логики в них нет. Моя Лена, например, если бы узнала, что я ей изменяю, убила бы. Но сама при этом на мужчин заглядывается, а я молчу. Потому что спорить бесполезно.

— Вот-вот, — кивнул я: — Та же фигня.

Мы чокнулись. Пиво было холодным, терпким, и мысли о Тине постепенно растворились в его горечи.

— Бабы, — философски заметил Володя: — Ладно, давай лучше про приятное.

Он допил пиво, заказал ещё и вдруг подался вперёд, понизив голос:

— Слушай, есть тут одна... Соня. Ты бы видел! Красивая, просто пиздец. Длинные ноги, рыжая, глаза зелёные, грудь — не пятый, конечно, но третий точно. И талия — перехватишь. Я с ней пару лет встречался, пока не женился. Она как-то в разговоре обмолвилась, что у неё есть фантазия...

— Какая? — спросил я, уже догадываясь.

— Ну..., — Володя подмигнул: — С двумя мужиками сразу. Я тогда не придал значения, а сейчас думаю... Может, устроим?

— Она что, проститутка? — спросил я, скорее для порядка.

— Да нет, ты что! — Володя даже обиделся: — Живёт с парнем в гражданском браке. Нормальная девушка, просто... ну, бывает, подрабатывает иногда. Индивидуалка. Когда деньги сильно нужны. А сейчас вроде притихла, с сожителем живёт, но...

— И сколько?

— Деньги? — переспросил я, скорее для проформы.

— Сто баксов с двоих, — Володя усмехнулся: — Смешная сумма, сам понимаешь. Для неё это не заработок, а так... приятный бонус. Повод, чтобы совесть не мучила.

Я задумался. Сто долларов на двоих — действительно ерунда. В Риге за такие деньги даже массаж не сделают. А тут — живая, красивая девушка, компания своя, и главное — никакого агентства, никаких диспетчеров с их дурацкими правилами «не целоваться», «без рук», «только в презервативе». Просто живая девушка, которой хочется разнообразия. И судя по тому, как Володя её описывал, — девушка очень даже ничего.

— А парень её? — спросил я на всякий случай.

— А что парень? — Володя махнул рукой. — Он постоянно таксует. У него график сумасшедший: сутки за рулём, потом сутки спит, потом снова. Его дома почти не бывает. А если и бывает — то спит без задних ног.

— И не боится, что узнает?

— А кто ему скажет? — Володя усмехнулся: — Она скажет, что с подругами в кафе сидела. Или в кино ходила. Она умеет, не впервой.

Я представил рыжую с зелёными глазами, которая врёт своему парню про подруг, а сама едет к двум мужикам за смешные сто баксов. Не ради денег — ради драйва, ради ощущения, что она ещё живая, что ей есть для кого раздеваться. И от этой картинки почему-то стало ещё интереснее.

— Давай попробуем, — решился я: — Звони.

Володя довольно кивнул, достал телефон и набрал номер. Разговор был коротким — он явно знал, что говорить.

— Алло, Сонь? Привет, это Володя. Да, давно не виделись. Слушай, тут такое дело... я с другом сижу, хотим встретиться, посидеть, расслабиться. Ты как?

Пауза. Володя слушал, хмурился, потом кивнул своим мыслям.

— Понял. Да, конечно. Тогда завтра? Во сколько? В семь нормально? Адрес скинешь? Договорились.

Он положил трубку и развёл руками.

— Сегодня не может. Парень дома отдыхает. Так что если мы сейчас приедем, он нас не так поймёт.

— А завтра?

— Завтра в семь. Она обещала адрес скинуть. Там недалеко, вроде от твоего отеля. Подъедем, посидим, разопьём, а там видно будет.

— Завтра так завтра, — кивнул я: — После выставки как раз.

Мы чокнулись пивом, и Володя довольно потёр руки.

— Ну, Стас, завтра будет жарко. Ты даже не представляешь, какая она в постели. Я помню, как мы с ней... — он мечтательно закатил глаза: — Она такие вещи вытворяет, что у меня крышу сносило. А уж с двумя...

— Не дразни, — усмехнулся я: — Давай лучше в бильярд сыграем, пока я от предвкушения не лопнул.

Мы перешли к столу, разложили шары. Володя играл хорошо, с ленцой, но метко. Я тоже неплохо, но сегодня мысли были далеко.

— А Соня, говоришь, рыжая? — спросил я, целясь в шар.

— Рыжая, — подтвердил Володя: — Натуральная. И глаза зелёные. И родинка вот тут, — он провёл пальцем по шее, у самого уха: — Сводит с ума.

Я ударил кием, шар покатился, но мимо лузы. Мысли явно были не об игре.

— А помнишь, — Володя вдруг усмехнулся, прицеливаясь, — как мы в институте на практике на стройке подрабатывали и тех двух сестёр сняли?

Я рассмеялся, вспомнив эту историю. Лето, общежитие, мы зелёные совсем, а они оказались такими опытными, что мы потом неделю ходили гордые.

— Ещё бы не помнить!.

— Я тогда вообще первый раз в жизни с двумя сразу, — Володя довольно прицелился и загнал шар в лузу: — Эх, молодость...

Мы играли дальше, но разговор всё крутился вокруг того самого. Вспоминали общагу, случайных девчонок, ночные похождения, как уходили от комендантши через окно. Володя разошёлся не на шутку, рассказывал, как они с будущей женой первый раз встретились — она тогда ещё студенткой была, и он её с дискотеки увёл прямо из-под носа у какого-то мажора.

— А у неё грудь была — закачаешься, — мечтательно протянул он:— А сейчас?

— А сейчас она моя жена и ревнует меня к каждому столбу.

Я усмехнулся и снова поймал себя на мысли об Оле. О её танце, о том, как она смотрела, как брала в рот, как стонала подо мной. Член сразу дёрнулся, пришлось сменить позу, чтобы Володя не заметил.

— Слушай, — Володя вдруг остановился с кием в руках. — А может, мы зря завтрашний вечер ждём? Может, сейчас куда-нибудь рванём?

— Куда? — я посмотрел на часы. — Восемь вечера всего. Рано ещё.

— А чего рано? — Володя заговорщицки понизил голос. — На Ленинский проспект когда-нибудь заезжал вечерком?

— Нет, а что там?

— Там их, — он выразительно поднял бровь: — знаешь сколько? Группами стоят, как на параде. И цены смешные. За сто евро можно такую ночь устроить, что завтрашняя Соня покажется монашкой.

Я задумался. Сто евро — действительно смешные деньги после расценок агенств. А вечер только начинался, в номере делать нечего.

— И что, прямо сейчас поедем?

— А чего тянуть? — Володя уже воодушевился. — Яндекс закажем — за копейки будет катать нас хоть весь вечер. Туда-сюда, если что — по кругу гонять. Удобно же.

Я представил: вечерняя Москва, Ленинский проспект, такси, вереница машин, девушки у обочины... Адреналин уже начал разгонять кровь.

— А Лену твою не боишься?

— Лена думает, я с тобой до одиннадцати в баре сижу, — Володя махнул рукой. — Потом скажу, что к тебе в отель бухать перебрались.

Я усмехнулся.

— Ладно, уговорил. Поехали, посмотрим.

Володя довольно потёр руки, бросил на стол последнюю купюру за игру, достал телефон и за пару минут накликал такси.

— Через пять минут будет. Погнали.

Мы вышли из бара, на улице уже смеркалось, фонари зажигались, снег сыпал мелкий, противный. Через пару минут подъехала белая «Киа» — молодой парень за рулём, видно, что таксует недавно, смотрит на нас с любопытством.

— На Ленинский проспект, — бросил Володя, залезая на переднее сиденье. — Покатаемся, может, остановки будем делать.

Парень кивнул, даже не удивившись. Видимо, не первый такой заказ.

Я откинулся на заднем сиденье и смотрел в окно. Вечер только начинался.

***

Мы отъехали от бара, и такси неторопливо покатило по вечерним улицам. За окнами горели огни — Москва уже давно погрузилась в зимнюю темноту, хотя час был всего восемь вечера. Народ спешил по делам, кто-то возвращался с работы, кто-то, наоборот, выезжал в рестораны и клубы. А мы с Володей, как два охотника, высматривали добычу, устроившись в тёплом салоне белой «Киа».

Таксист попался неразговорчивый — молодой парень, видно, что недавно таксует, но своё дело знал. Володя объяснил ему примерный маршрут: Ленинский проспект, не спеша, с возможными остановками. Парень только кивнул — видимо, не первый такой заказ.

— Смотри, — Володя ткнул пальцем в окно, когда мы вырулили на Ленинский: — Вон там, на повороте. Первая группа.

Я пригляделся. На углу, у небольшого скверика, зажатого между высотками, толпились девушки. Человек десять-двенадцать, не меньше. Стояли кучно, курили, переговаривались, то и дело поглядывали на проезжающие машины. Некоторые прятали руки в карманы коротких курток — вечер был холодный, снежок покапывал, а они все на каблуках, в тонких колготках.

— Тормозни здесь, — сказал Володя таксисту, и мы прижались к обочине метрах в двадцати от группы.

И тут, буквально из ниоткуда, рядом с нашей машиной возникла женщина. Я даже не заметил, откуда она выскочила — то ли из припаркованного рядом чёрного джипа, то ли из-за дерева выплыла. Бойкая, лет пятидесяти, в короткой норковой шубке, с ярко-красной помадой на губах и с таким цепким взглядом, что сразу становилось ясно: эта своего не упустит.

Она постучала костяшками пальцев по стеклу Володи — коротко, деловито, будто к своим зашла.

Володя опустил стекло. В салон ворвался холодный воздух и запах её духов — тяжёлых, сладких, слишком навязчивых.

— Добрый вечер, мальчики! — затараторила женщина, наклоняясь к окну и заглядывая в салон. Глаза её быстро обшарили нас обоих — одежду, часы, обстановку в машине. Оценили. — Девушек посмотреть? У нас есть на любой вкус, самые красивые в этом районе. Вам каких — за пятьдесят или за сто?

Володя усмехнулся, глянул на меня, потом снова на неё. В глазах его плясали чёртики — он явно входил во вкус этой ночной игры.

— Нам хороших, — ответил он коротко.

Женщина поняла мгновенно. Профессионал. Она выпрямилась, хлопнула в ладоши — звонко, как дрессировщица в цирке — и крикнула в сторону группы:

— Девушки по сто — построились!

И началось представление.

Из толпы, которая до этого бестолково топталась на месте, отделились несколько. Но одновременно с этим заскрипели дверцы припаркованных рядом машин — двух чёрных иномарок, одного белого «Мерседеса» и старого потрёпанного минивэна. Оттуда тоже начали выбираться девушки. Видимо, грелись по очереди, потому что на улице было откровенно холодно, а стоять на морозе в туфлях — удовольствие ниже среднего.

Минивэн качнулся на рессорах, когда оттуда выпрыгнули сразу трое. Из чёрного «Мерседеса» вылезла высокая блондинка, поправляя короткую шубку из светлой норки, накинутую, судя по всему, прямо почти на голое тело — под шубкой мелькнула полоска кожи и кружево бюстгальтера. Из второй машины — две брюнетки, почти близняшки, в одинаковых коротких куртках и с одинаковыми стрижками. Из джипа вышли ещё две, из минивэна — трое. Всего набралось два десятка, может, чуть больше.

Они выстроились в ряд прямо у обочины, под фонарями, и я смог рассмотреть их нормально.

Ночь была холодная — минус пять, наверное, а то и все семь. Снежок сыпал мелкий, противный, тут же таял на асфальте. Девушки, судя по всему, только что переобулись — из тёплых сапог в туфли на каблуках. Ноги в тонких колготках, которые на таком ветру казались совсем бесполезными. Некоторые колготки были в сетку, некоторые — обычные, телесные, но все одинаково не спасали от холода.

Девушки переминались с ноги на ногу, стараясь хоть как-то согреться. Кто-то пританцовывал на месте, кто-то хлопал себя по бокам, делая вид, что это просто такая поза. Некоторые кутались в короткие куртки, накинутые поверх кружевных топов или вообще на голое тело. Изо ртов вырывались облачка пара, смешанного с сигаретным дымом — многие курили, нервно затягиваясь, видимо, не столько от желания, сколько чтобы занять руки и хоть немного согреться изнутри.

— Те, что за пятьдесят, у нас тоже есть, — зачем-то добавила «мамочка», видимо, на всякий случай. — Но вы же хороших хотите? Хорошие — только по сто. За пятьдесят — это если попроще, без изысков. Но я вам не советую, мальчики. Вы же приличные люди, вижу.

Никого за пятьдесят в строю не осталось. Все, кто вышел, позиционировали себя как «элиту». Хотя «элита» ёжилась на ветру и прятала покрасневшие руки в карманы. Одна из блондинок чихнула, прикрываясь ладошкой, и виновато улыбнулась в сторону «мамочки». Та метнула на неё быстрый взгляд — строгий, предупреждающий.

Я скользнул взглядом по ряду, стараясь разглядеть каждую.

Крайней стояла высокая блондинка — длинные волосы, точеные ноги, тонкая талия, перетянутая ремнём на джинсах. Лицо — кукольное, с большими голубыми глазами и пухлыми губами, явно тронутыми силиконом. Она улыбалась профессиональной улыбкой, но в глазах читалась усталость — глубокая, привычная.

Рядом с ней — две брюнетки, почти близняшки, с одинаковыми стрижками каре и одинаковыми надутыми губами. Одна чуть выше, другая чуть ниже, но обе в одинаковых коротких куртках и одинаковых позах — рука на бедре, взгляд чуть в сторону, лёгкий прогиб в спине. Будто их учили в одной школе.

Дальше — ещё блондинка, помельче, но с выразительной грудью, выпирающей из-под расстёгнутой шубки. Грудь была явно натуральная, большая, тяжёлая, и она это знала — чуть выпятила её вперёд, поигрывая плечами.

Потом рыжая, с кукольным лицом и пустыми глазами. Веснушки на носу, зелёные глаза, но взгляд... взгляд был стеклянным, будто она уже здесь, но не совсем.

За ними — ещё несколько. Высокая брюнетка в чулках, видных из-под короткой юбки. Блондинка с хвостиком, похожая на студентку. Две девушки азиатской внешности, тонкие, гибкие, с длинными чёрными волосами. Одна улыбалась застенчиво, другая смотрела с вызовом.

Они стояли, позировали, кто-то улыбался, кто-то смотрел с вызовом, кто-то — устало, будто уже миллион таких машин останавливался и уезжал, и ещё миллион остановится после нас.

В полумраке, при свете фонарей, лица было толком не разглядеть — только силуэты, фигуры, длинные волосы, развевающиеся на ветру. Красивые, да. Но ни одна не зацепила. Ни искры, ни того самого «вау», от которого сердце ёкает и член встаёт по стойке смирно.

Я посмотрел на Володю. Он тоже скользил взглядом по ряду, и в глазах его читалось то же самое: равнодушие. Он задержался на блондинке с большой грудью, потом на азиатках, потом покачал головой.

— Ну что? — спросил он, не поворачивая головы.

— Не то, — ответил я коротко.

Он кивнул, высунулся в окно и бросил «мамочке», которая всё это время стояла рядом, готовая в любой момент начать торг:

— Спасибо, не надо.

Лицо женщины на мгновение вытянулось — видимо, она уже мысленно делила наши деньги. Но она тут же взяла себя в руки, профессионально улыбнулась и махнула рукой:

— Заезжайте ещё! Девушки всегда рады! У нас каждый вечер свеженькие бывают!

Володя поднял стекло. Таксист тронулся с места.

Я обернулся. Ряд девушек так и стоял, провожая машину взглядами. Кто-то уже разворачивался, чтобы спрятаться обратно в тёплый салон. А «мамочка» уже бежала к следующей подъезжающей машине — чёрному джипу, который притормозил метрах в пятидесяти.

— Ну тебя, — сказал Володя, отворачиваясь: — Мороз же, бедные. А мы привередничаем.

— А ты хотел с первой попавшейся?

— Нет, но... — он замялся. — Ладно, поехали дальше. Там впереди ещё группы будут. Я знаю это место — тут их через каждые метров двести. И дальше, к университету, тоже.

Такси медленно покатило вперёд. А эти пусть греются в своих минивэнах.

Мы объехали ещё пару таких групп. Остановились у одной, у второй — всё то же самое. Те же ряды озябших девушек, те же бойкие мамочки в шубах, те же профессиональные улыбки и пустые глаза. Будто клонов девочек штамповали на одной фабрике, только мамочки разные — одна пониже, другая повыше, одна в норке, другая в песце, одна с накрашенными губами, другая с перетянутым лицом.

После вчерашней Оли меня вообще никто не мог зацепить. Слишком свежи были воспоминания — её танец, её кожа, её глаза, её грудь, которая так и стояла перед глазами. Я сравнивал каждую из этих девушек с ней, и каждая проигрывала ещё до того, как я успевал разглядеть лицо.

Володя, покосившись на меня, только кивнул:

— Понимаю. После твоей Оли тебе тяжело на обычных смотреть. Но мы же не сдаёмся?

— Да, уже и не знаю... — усмехнулся я, хотя энтузиазм уже угасал.

Мы развернулись и уже собирались ехать обратно, как вдруг я заметил их.

Вы правы, извините за неточность. Вот исправленный вариант:

Они стояли чуть поодаль от основной группы, у самого поворота в арку соседнего дома, метрах в тридцати от остальных. Не толпились вместе со всеми, не курили, не переминались с ноги на ногу, как остальные. Они просто стояли на самом виду — так, чтобы их фигуры просматривались со всех сторон, чтобы каждый проезжающий мимо успел заметить, оценить, захотеть. Свет фонарей падал на них, высвечивая длинные ноги, тонкие талии, изгибы бёдер. И от них невозможно было оторвать взгляд.

— Тормози, — сказал я таксисту, и голос мой сел.

Володя тоже их увидел. Он присвистнул тихонько и подался вперёд, вглядываясь в темноту.

— Вот это да... Это не те, что в строю стояли. Это штучный товар. Смотри, какие ноги...

Я смотрел и не мог отвести взгляда.

Короткие мини-юбки — одна чёрная, обтягивающая, другая тёмно-синяя, чуть расклешённая — открывали ноги такой длины и формы, что у меня перехватило дыхание. Ноги — боже, какие ноги! Длинные, идеально ровные, с тонкими лодыжками и изящными коленями. В телесных колготках, которые на таком морозе казались безумием, но выглядели так сексуально, что я забыл, сколько на улице градусов. Икры — точёные, бёдра — округлые, манящие. Каблуки — почти десять сантиметров, не меньше, делали их походку особенной, летящей, хотя они стояли на месте. Такие каблуки либо носят те, кто умеет, либо те, кто хочет, чтобы на них смотрели. Они умели.

Фигуры — точеные, с тонкими талиями и округлыми бёдрами, которые мини-юбки подчёркивали идеально. У одной бёдра чуть шире, у другой — уже, но обе — само совершенство. Короткие куртки — одна чёрная кожаная, другая светло-бежевый пуховичок — были расстёгнуты, открывая тонкие обтягивающие свитера. Под свитерами угадывалась грудь — небольшая, но аккуратная, стоящая.

Лиц пока было не разглядеть — они стояли вполоборота, но даже так, в свете фонарей, было видно, что они красивы. Настоящей, живой красотой, не кукольной. Одна — с тёмными, почти чёрными волосами, собранными в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. Другая — с каштановыми, чуть вьющимися волосами, рассыпанными по плечам. Именно каштановыми — тёплого, шоколадного оттенка, который хочется трогать.

Они заметили нашу машину. Переглянулись, и, не сговариваясь, направились к нам. Походка была плавной, уверенной, без той суетливой торопливости, с которой обычно подбегают к клиентам. Они знали себе цену.

Подошли, наклонились к окну. Я опустил стекло, и в салон ворвался холодный воздух, смешанный с запахом их духов — лёгких, свежих, не тех тяжёлых, которыми обычно пользовались девушки с Ленинского. Пахло чем-то цветочным, дорогим.

— Здравствуйте, — сказала брюнетка, чуть улыбнувшись. Голос у неё был низкий, с лёгкой хрипотцой. Глаза — тёмные, глубокие, с хитринкой. Щёки раскраснелись от мороза, придавая лицу живой, почти деревенский румянец: — Хотите повеселиться?

— А где? — спросил Володя, уже предвкушая.

Каштановая махнула рукой в сторону арки.

— Там за углом, наша компания...

Они говорили просто, без той профессиональной скороговорки, которую мы слышали у мамочек. И это подкупало.

— Выходим, — сказал я Володе.

Мы вышли из такси, попросив водителя подождать. Девушки повели нас за угол соседнего дома. Там, в небольшом тупике, стоял чёрный микроавтобус, и несколько легковых а рядом с ним — мамочка. Но другая, не похожая на предыдущих. Моложе, лет сорока, в длинном чёрном пальто с меховым воротником, с идеальной укладкой и хищным, оценивающим взглядом. Такая скорее похожа на владелицу эскорт-агентства, чем на уличную сутенёршу.

— Вечер добрый, — сказала она, окидывая нас взглядом с головы до ног. Оценила часы, обувь, куртки. Удовлетворённо кивнула: — Девушек хотите? У нас разные. По пятьдесят, по сто...

— А те две, — перебил Володя, кивая в сторону наших красавиц, которые стояли чуть поодаль, делая вид, что не слушают: — Которые сюда заманивают?

Мамочка оживилась, глаза её блеснули профессиональным интересом.

— Ой, эти... — она понизила голос до заговорщицкого шёпота: — Те дорогие, мальчики. Элита. По сто пятьдесят. Но они того стоят, поверьте.

Володя глянул на меня. Я едва заметно кивнул — оно того стоило. Сто пятьдесят за таких — даже дёшево, если подумать.

— Слушай, — Володя подался вперёд, понижая голос до заговорщицкого шёпота: — Давай по сто долларов. И тебе лично, — он вытащил из кармана бумажник, достал тысячерублёвую купюру, помахал ею в воздухе: — Наша премия. Тысяча рублей. Твоя личная, прямо сейчас. Если договоримся быстро и без лишних вопросов.

Мамочка смотрела на купюру, и в глазах её заплясали огоньки. Тысяча рублей наличными, которые не надо ни с кем делить, не проводить по бухгалтерии, не отстёгивать крыше. Чистые, живые деньги плюс её обычный процент.

— Эти девушки по сто пятьдесят обычно берут, — задумчиво протянула она, но взгляд её был прикован к тысяче: — Элита всё-таки...

— Мы не торгуемся, — перебил Володя, пряча купюру обратно в бумажник, но медленно, чтобы она успела рассмотреть: — Мы предлагаем. Двести баксов за ночь плюс твоя тысяча. Или мы едем дальше, там ещё полно групп.

Мамочка махнула рукой, сдаваясь.

— Ладно, уговорили. Только быстро, пока я не передумала. И чтобы без глупостей — девушек не обижать.

Володя достал тысячу и две стодолларовых купюр, протянул ей.

Мамочка кивнула, быстро спрятала деньги во внутренний карман пальто.

— Алёна, Лера! — крикнула она девушкам, но те и так уже подходили, наблюдая за торгом: — Подойдите!

Девушки подошли. Мамочка что-то быстро прошептала им, те кивнули — спокойно, деловито, без лишних эмоций. Видимо, не впервой такие ночные приключения. И направились к микроавтобусу.

Одна открыла боковую дверцу, другая — заднюю. Достали оттуда объёмные целлофановые пакеты — два больших, с логотипами каких-то брендов. В них угадывалась одежда и обувь.

— Мы готовы, — сказала брюнетка, подходя ко мне с пакетом в руке. Теперь, вблизи, я рассмотрел её лучше. Тёмные глаза, пушистые ресницы, родинка над верхней губой. Губы — чуть припухшие, накрашенные прозрачным блеском. От неё пахло духами — цветочными, с нотками ванили.

— Едем, — сказал я, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло.

Мы вернулись к такси. Девушки сели на заднее сиденье, я устроился рядом с ними, Володя — спереди. Таксист покосился в зеркало заднего вида, окинул взглядом наших спутниц, но промолчал — видимо, не впервой такие ночные пассажиры.

В салоне сразу стало тесно от их присутствия, от их запаха, от их близости. Брюнетка сидела слева от меня, почти касаясь бедром. Каштановая — справа, устроив пакет у ног. Я чувствовал тепло их тел даже через одежду, чувствовал, как они дышат.

— Давно стоите? — спросил Володя, оборачиваясь.

— Часа два, — вздохнула брюнетка.

Такси тронулось. За окнами поплыли огни вечерней Москвы, а я сидел рядом с двумя девушками и думал о том, что вечер только начинается. И что вчерашняя Оля была прекрасна, но сегодня... сегодня будет что-то другое.

Брюнетка повернулась ко мне, заглянула в глаза.

— Ты какой-то напряжённый, — сказала она: — Расслабься. Мы хорошие девочки. Обещаем, тебе понравится.

Я улыбнулся в ответ.

— Я уже расслабляюсь.

Когда мы подъехали к гостинице, я поймал взгляд таксиста в зеркало заднего вида. Парень смотрел на наших спутниц, выходящих из машины, и в глазах его читалась откровенная зависть — такая, что даже сквозь усталость после долгой смены пробилась. Он проводил взглядом длинные ноги в мини-юбках, то, как девушки поправляли волосы на ветру, и, кажется, даже вздохнул, когда мы захлопнули дверцу. Я усмехнулся про себя — понимаю, брат. Я и сам ещё не до конца верил, что это со мной.

В лифте мы поднимались молча. Девушки стояли рядом, и в замкнутом пространстве кабины их запах — лёгкий, цветочный, свежий, без той тяжёлой приторности, которой обычно пользовались девушки с Ленинского, — казался особенно ощутимым. Володя поглядывал на меня с хитрой улыбкой, я чувствовал, как внутри разгорается предвкушение, от которого кровь быстрее бежала по венам.

Когда мы вошли в номер, девушки скинули куртки, и мы с Володей буквально онемели.

Перед нами стояли две такие красавицы, что я на секунду забыл, как дышать. Мы попали в десятку. Нет, в самое яблочко. В яблочко, в центр мишени, в ту самую точку, о которой даже не мечтаешь, когда едешь ночью по Ленинскому проспекту в поисках приключений. В тот момент, глядя на них, я понял, что все предыдущие остановки, все просмотренные группы замёрзших девушек — это была просто дорога к этому моменту. К ним.

Алёна — брюнетка, чуть повыше ростом. Тёмные, почти чёрные волосы тяжёлыми, густыми волнами спадали на плечи, отливая в свете лампы глубокой синью, как вороново крыло. Лицо у неё было удивительно правильным, с тонкими, словно выточенными резцом опытного скульптора чертами. Русская красота, но с налётом какой-то южной страстности — высокие, чётко очерченные скулы, прямой нос с лёгкой, едва заметной горбинкой, которая не портила, а только добавляла лицу характера. Чуть пухлые губы, тронутые прозрачным блеском, который делал их влажными, манящими, создавал эффект постоянного, едва уловимого поцелуя.

Глаза — тёмно-карие, почти чёрные, с длинными, пушистыми ресницами, которые отбрасывали тени на верхнюю часть щёк. Эти глаза смотрели открыто, с лёгкой, чуть насмешливой хитринкой, которая заставляла теряться в догадках: она смеётся над тобой или заигрывает? Брови — тонкие, вразлёт, придавали лицу выражение едва уловимой надменности, которая не отталкивала, а только подчёркивала её красоту, делала её не кукольной, а живой, настоящей, с характером.

Лера — миниатюрная, с каштановыми волосами, чуть вьющимися на концах, рассыпанными по плечам мягкими, тёплыми прядями, в которых хотелось утонуть руками. Она была чуть ниже Алёны, но пропорции её тела — тонкая, осиная талия, округлые, женственные бёдра, длинные, стройные ноги — заставляли забыть о росте. Она была как дорогая фарфоровая статуэтка — совершенная в каждой линии, в каждом изгибе.

Лицо у Леры было более мягким, округлым, с ямочками на щеках, которые появлялись каждый раз, когда она улыбалась. Эта улыбка делала её почти ребёнком, беззащитным и трогательным, пока не встречаешься взглядом с её глазами. Глаза — светло-карие, с золотистыми искорками, смотрели ласково, но в этой ласковости опытным взглядом угадывалась женщина, которая знает себе цену, знает, что такое мужское желание, и умеет дарить мужчинам рай. Губы — чуть уже, чем у Алёны, но такие же манящие, с аккуратно нанесённой помадой нежного розового оттенка, который подчёркивал их естественную красоту, делал их сочными, живыми.

Они были чем-то похожи — чуть-чуть, едва уловимо. Может быть, общим выражением лиц, той самой русской статью, которая чувствуется в правильных чертах, в чистой, словно фарфоровой коже, в естественном румянце на щеках, который даже самый умелый макияж не мог скрыть. Может быть, той особенной породой, которая выдаёт в девушке не просто красивую куклу, а женщину с историей, с характером, с душой.

И глядя на них, я поймал себя на мысли, которая не укладывалась в голове, которая царапала где-то глубоко внутри: как такое совершенство может быть на продажу?

Как эти лица, эти фигуры, эта порода — может иметь ценник, может быть выставлена на ночной торг у обочины Ленинского проспекта? Ведь обычно за деньги предлагают что-то попроще, погрубее, с налётом усталости и безнадёги в глазах. Девушки с пустыми взглядами, с отработанными движениями, с профессиональной улыбкой, которая не греет, а только напоминает, что это работа.

А тут — настоящие русские красавицы, которых в пору на обложки глянцевых журналов ставить или замуж за олигархов брать. Таких в кино снимают, такими музеи искусств украшают. И они здесь, в моём номере, с пакетами из круглосуточного супермаркета и замёрзшими на морозе щеками, готовые за сто долларов провести с нами всю ночь.

— Ты чего замер? — спросила Алёна, заметив мой пристальный, почти гипнотический взгляд. В голосе её не было осуждения, только лёгкое, тёплое любопытство. — Рассматриваешь?

— Любуюсь, — честно ответил я, и голос мой прозвучал хрипло, почти благоговейно: — Вы правы, мы в десятку попали. В самую точку. Даже не верится, что такая красота... ну, вы понимаете.

Она усмехнулась, но в глазах мелькнуло что-то тёплое, благодарное. Не за деньги, не за комплимент, а за то, что я увидел в них не просто товар, а живых людей.

— Понимаю, — сказала она тихо, чуть склонив голову набок, отчего тёмные волосы скользнули по плечу, открывая длинную, тонкую шею: — Мы и сами иногда офигеваем. Но жизнь такая, Стас. Бывает. Иногда выбираешь не из хорошего, а из того, что есть.

Она усмехнулась, и в этой усмешке вдруг проскользнуло что-то... задорное, что ли. Будто она не стеснялась, а наоборот — чувствовала в этом какой-то свой, молодой кураж.

— А вообще, прикольно, — она поправила волосы, откинув их назад. — Мы тут типа элита, — она произнесла это с лёгкой иронией, но в глазах плясали весёлые искорки. — Московские, блин, штучки. Не каждая сюда попадёт. А мы — да. Мы крутые.

Лера, услышав это, засмеялась и кивнула, жуя виноградину.

— Ага, — добавила она с набитым ртом: — Мы типа лицо Москвы, — и захихикала, прикрывая рот ладошкой.

Алёна снова повернулась ко мне, и в её тёмных глазах теперь не было ни капли стеснения — только уверенность и лёгкое, дразнящее кокетство.

— Так что ты не парься, — сказала она мягче, положив ладонь мне на колено: — Серьёзно. Расслабься и кайфуй. Мы для этого здесь.

— И откуда вы? – спросил Володя.

— С Кемерово мы, — засмеялась Лера, заправляя непослушную каштановую прядь за ухо. Жест был таким естественным, таким домашним, что на секунду я представил её не здесь, а где-нибудь на кухне, в уютном халате, с чашкой чая: — Там таких много.

— Стас, пора нам переезжать в Кемерово! – улыбнулся Володя.

Девушки переглянулись, и в этом коротком взгляде было что-то такое... доверительное, что ли. Будто они знали друг о друге всё и могли общаться без слов, на каком-то своём, женском языке. Языке, понятном только им двоим.

— Располагайтесь, — сказал я, наконец обретя способность двигаться: — Чувствуйте себя как дома. Вернее, лучше, чем дома.

Мы накрыли стол. Всё, что успели купить по дороге в супермаркете, пока ехали сюда: недорогой вермут, бутылка коньяка, коробка шоколадных конфет в золотистой обёртке, пирожные в прозрачной упаковке — нежные, с кремом, печенье, виноград крупными зелёными ягодами, яблоки. Ничего особенного, никаких изысков, но для такого вечера вполне достаточно. Главное было не на столе, главное стояло сейчас посреди номера, скидывая куртки и поправляя волосы.

— Вы как, голодные? — спросил Володя, открывая вермут. Пробка выскочила с лёгким хлопком, и по комнате разлился терпкий, чуть сладковатый запах.

— Немного, — ответила Алёна, садясь на диван и закидывая ногу на ногу. Юбка задралась ещё выше, открывая стройные, идеально ровные бёдра, обтянутые телесными колготками, которые в свете лампы отливали лёгким блеском: — Но согреться не помешает. Замёрзли мы там конкретно. Стоять на морозе в туфлях — это жесть.

— Давайте за знакомство, — Лера взяла бокал, который я ей протянул, и улыбнулась. Ямочки на щеках сделали её лицо совсем детским, беззащитным, хотя в глазах читалась взрослая, опытная женщина, готовая на многое.

Мы выпили. Я смотрел на девушек и не мог насмотреться, впитывая каждую деталь, каждое движение, каждый взгляд.

Алёна сидела напротив в кресле, откинувшись на спинку, и смотрела на меня с лёгкой, чуть насмешливой улыбкой. В её тёмных глазах было что-то оценивающее, но не навязчивое — она изучала меня, как изучают интересную книгу перед тем, как начать читать, наслаждаясь предвкушением. Иногда она облизывала губы — машинально, не специально, и от этого движения у меня внутри всё сжималось.

Лера устроилась на диване рядом с Володей и что-то рассказывала, оживлённо жестикулируя тонкими пальцами с аккуратным маникюром — нежным, с перламутровым блеском. Она то и дело касалась его руки, будто невзначай, и я видел, как Володя буквально тает от этих прикосновений.

Я рассматривал их лица, впитывая каждую чёрточку.

Алёна — чуть более резкие, породистые черты, но от этого не менее женственные. Её тёмные глаза блестели в свете ламп, волосы при каждом движении отливали глубокой синевой, переливались, как дорогой шёлк. Когда она смеялась, обнажались ровные белые зубы, и на мгновение она становилась похожа на девушку с обложки глянцевого журнала, только живую, настоящую, доступную.

Лера — мягче, теплее, с золотистыми искрами в карих глазах и той самой детской улыбкой, которая так контрастировала с её опытным, чуть лукавым взглядом. Она слушала Володю, наклоняя голову, и каштановые локоны падали на плечи, закрывая щёку, и так хотелось отвести их рукой, коснуться этой нежной кожи.

Мы пили не спеша, маленькими глотками, разговаривали о ерунде — о погоде, о Москве, о том, как они попали в эту профессию. Девушки не жаловались, не рассказывали страшных историй о тяжёлой жизни, не пытались вызвать жалость. Говорили легко, с юмором, с самоиронией, и от этого в номере становилось всё уютнее, всё теплее, всё интимнее.

Алёна взяла пирожное, откусила маленький кусочек, прикрыв глаза от удовольствия. Она жевала медленно, смакуя, и я ловил себя на том, что не могу оторвать взгляд от её губ — как они двигаются, как блестят, как язык появляется, чтобы слизнуть крошку. Лера чистила виноград, отправляя ягоды в рот одну за другой, облизывая пальцы и посмеиваясь над шутками Володи. Иногда она задерживала палец во рту чуть дольше, чем нужно, и смотрела при этом на меня, проверяя мою реакцию.

Они ели с таким аппетитом, с таким искренним удовольствием, будто не ели целый день — хотя, возможно, так оно и было. Стоять на морозе несколько часов, наверное, выматывает похлеще любой работы, и не до жиру. Но в том, как они ели, не было жадности, только наслаждение — простым, тёплым, домашним.

— Вкусно, — сказала Алёна, облизывая пальцы. Кончик её языка медленно, очень медленно провёл по подушечке, собирая остатки крема, и от этого движения у меня внутри всё сжалось, член дёрнулся, напомнив о себе: — Спасибо. Прямо отогреваться начинаю.

Она потянулась за следующим пирожным, и я заметил, как под тонким свитером обозначилась грудь, тугая и манящая.

Я смотрел на неё, на Леру, на Володю, который уже что-то шептал на ухо каштановой красавице, и та тихо смеялась, прикрывая рот ладошкой, и чувствовал, как член начинает наливаться по-настоящему, требуя внимания, требуя действий. Джинсы стали тесны, пришлось чуть поправить их, меняя позу.

Вечер только начинался, а впереди была целая ночь. Ночь с двумя такими красавицами, что голова шла кругом.

Алёна поймала мой взгляд, скользнула глазами ниже, туда, где джинсы уже начинали предательски натягиваться, и улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у любого мужика подкашиваются колени и пропадает дар речи.

Она откинулась в кресле, закинула ногу на ногу, и юбка задралась ещё выше, почти до самого верха бедра. В телесных колготках, блестящих в свете лампы, её ноги казались бесконечными, идеальными, созданными для того, чтобы их гладили, целовали, сжимали.

Я сделал ещё глоток коньяка, чувствуя, как тепло разливается по телу, смешиваясь с жаром, идущим изнутри. Володя переглянулся со мной, и в его взгляде я прочитал то же самое: "Ну что, брат, похоже, мы сегодня не прогадали".

— Расслабься и кайфуй, — повторила Алёна, убирая руку с моего колена и беря бокал с вермутом. Она сделала маленький глоток, глядя на меня поверх хрустальной кромки, и в этом взгляде было обещание.

Я отхлебнул коньяка, чувствуя, как внутри всё гудит от предвкушения. Но прежде чем двинуться дальше, надо было прояснить один момент. Важный момент.

— Девочки, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри уже всё дрожало от желания: — У нас к вам вопрос. По технике безопасности.

Лера подняла бровь, Алёна поставила бокал на стол и чуть подалась вперёд, отчего край полотенца, в которое она была завёрнута, чуть сполз, открывая ложбинку между грудей.

— Весь сервис только в резинке, — сказала Алёна спокойно, но с лёгкой вопросительной интонацией. Голос её звучал твёрдо, профессионально: — Это обязательно. У нас правила такие. Мы за здоровьем следим, и своё бережём, и клиентов.

— И минет? — уточнил я, хотя уже знал ответ.

— И минет, — кивнула Лера, устраиваясь поудобнее на диване и поджимая под себя ноги: — Извините, ребята, но без вариантов. Здоровье дороже. Мы с Алёной это железно соблюдаем.

Я вздохнул про себя. Минет в резинке — это, конечно, совсем не то. Совсем. С Олей вчера было без, и это было офигенно, невероятно, так, что до сих пор мурашки по коже. А тут такие красавицы, такие лица, такие губы — и резина. Для меня минет всегда был одной из главных вещей в сексе, чуть ли не важнее самого процесса. Я получал удовольствие просто от вида женской головы, двигающейся у меня между ног, от ощущения её губ, языка, от того, как она смотрит снизу вверх. И тут такое ограничение.

Но идея пришла мгновенно, как вспышка.

— А если сверху? — спросил я, глядя сначала на Алёну, потом на Леру. Стараясь, чтобы голос звучал уверенно, как у человека, который знает цену деньгам и не боится их тратить: — Сто баксов сверху. За минет без резинки.

Девушки переглянулись. В их взглядах промелькнуло что-то быстрое, неуловимое — они явно обсуждали что-то без слов, как умеют только близкие подруги, знающие друг друга давно и хорошо. Алёна чуть приподняла бровь, Лера едва заметно повела плечом.

— Хм, — протянула Алёна, и в её тёмных глазах зажглись знакомые огоньки — азарта, интереса, предвкушения: — Сто баксов сверху?

— За минет без резинки, — подтвердил я.

Лера прыснула в кулак, быстро зажимая рот ладошкой, но смех всё равно прорвался — звонкий, девчачий, заразительный. Она быстро справилась с собой, но глаза её смеялись.

— А ты настойчивый, — сказала она с улыбкой, заправляя влажную прядь за ухо: — Ну... вообще-то мы так не делаем. Правда, Алён?

— Правда, — кивнула та, но в голосе её не было твёрдости. Скорее — лёгкое колебание, которое она пыталась скрыть.

— Но сегодня можно сделать исключение, — закончила за неё Лера, и они снова переглянулись, но теперь уже с явным согласием: — За сто баксов — можно. Правда, Алён?

— Правда, — кивнула та уже увереннее: — Сто баксов — это сто баксов. Да и вы... нормальные вроде. Чистые, приятные, не какие-нибудь бандиты. И разговариваете по-человечески.

Я довольно кивнул, чувствуя, как внутри разливается тепло от маленькой победы. Но тут вмешался Володя. Он всё это время молчал, потягивая коньяк и наблюдая за переговорами, но я видел, как в его глазах разгорается азарт — тот самый, знакомый ещё со студенческих времён, когда мы вместе охотились за приключениями.

— А если ещё сотку? — спросил он, подаваясь вперёд и ставя бокал на стол. В голосе его звучала та самая хитринка, которую я знал уже много лет: — За анал?

Девушки замерли на секунду. Алёна застыла с бокалом в руке, Лера перестала жевать виноградину. А потом они прыснули уже обе — звонко, заливисто, как девчонки, которые услышали самую смешную шутку в жизни.

— Охренеть, — выдохнула Лера, вытирая выступившие от смеха слёзы и тряся каштановыми кудрями: — Вы сегодня решили оторваться по полной? Совсем с катушек слетели?

— Володя, ну тебя попёрло..., — усмехнулся я, хотя внутри уже всё закипало от мысли, что сейчас может быть: — Вечер только начинается, а ты уже всё хочешь?

— А чё? — Володя развёл руками с самым невинным видом, на который только был способен. — Я по старой памяти. Помнишь, Стас, как мы в институте? Я всегда анал любил. Ещё тогда, в общаге, когда мы этих сестёр сняли, я сразу к младшей... А тут такие девушки, такие фигуры... Грех не попробовать.

Я вспомнил наши студенческие похождения. Володя действительно всегда выбирал девушек, которые соглашались на анал. У него это было пунктиком, фишкой, без которой он не считал секс полноценным. Мы тогда ещё подшучивали над ним, но он только отмахивался и говорил, что это "высший пилотаж".

Алёна и Лера переглянулись снова, но теперь в их взглядах было не только удивление, но и лёгкий, едва уловимый азарт. Они явно прикидывали, куда потратят бакшиш.

— По сотке сверху? — уточнила Алёна, и голос её чуть сел — то ли от волнения, то ли от предвкушения. — За минет без резинки и анал?

— Да, — подтвердил Володя, доставая бумажник и демонстративно пересчитывая купюры. — Сто за минет без резинки и по сто за анал. Итого двести баксов сверху к основному тарифу. Идёт?

Девушки переглянулись, и Лера вдруг расплылась в улыбке — той самой, с ямочками на щеках, от которой у любого мужика сердце ёкает.

— Идёт, — сказала она просто, будто речь шла о покупке мороженого: — За такие деньги — идёт. Правда, Алён, мы же справимся?

— Справимся, — кивнула Алёна, и в её тёмных глазах мелькнула гордость — мол, мы профессионалки, нас такими деньгами не испугаешь: — Только аккуратно, мальчики. Мы девочки опытные, но всё равно — без фанатизма. Чтобы всем хорошо было. Договорились?

— Договорились, — кивнул Володя довольно, пряча бумажник обратно.

Я смотрел на них и чувствовал, как кровь быстрее бежит по венам, как член начинает наливаться, требуя внимания. Дополнительные двести баксов на двоих — смешные деньги, по сути. Затонувшая копейка в московском раскладе. Зато за эти деньги мы получим всё, что захотим, от таких красавиц. А для них — отличный бонус к ночи, почти двойная оплата, которой не надо делиться с мамочкой и крышей.

— Ну что, — Алёна встала с кресла, поправила полотенце, которое совсем уже сползло, открывая край груди: — Тогда, наверное, пора переходить к делу? А то разговоры разговорами, а ночь не резиновая.

Лера тоже поднялась, взяла свой бокал и допила остатки вермута одним глотком, запрокинув голову. Кадык на её тонкой шее дрогнул, и я поймал себя на том, что пялюсь на это движение.

— Мы в душ сходим сначала, — сказала она, ставя бокал на стол и подхватывая свои объёмные пакеты: — С мороза-то надо согреться по-настоящему. А вы пока тут... готовьтесь.

Она подмигнула — игриво, дразняще, — и девушки направились к ванной. Алёна уже взялась за ручку двери, когда я вдруг вспомнил. Ту самую картинку, которая засела в мозгу с того момента, как мы увидели их на Ленинском проспекте.

— Девчонки, — окликнул я их. Они обернулись одновременно, вопросительно подняв брови: — Туфли.

— Что? — не поняла Алёна.

— Те, в которых вы были на улице, — я кивнул на их ноги. Они успели скинуть обувь у порога, и две пары изящных туфель на высоченных шпильках так и стояли, брошенные кое-как. Но даже в этом беспорядке они выглядели невероятно сексуально — чёрные, лаковые, с тонкими ремешками вокруг щиколоток: — Когда выйдете из душа... наденьте их. Только их. И больше ничего.

Алёна удивлённо приподняла бровь, а Лера вдруг понимающе усмехнулась. В её глазах зажглись озорные искорки.

— Ах вот оно что, — протянула она, оглядывая меня с ног до головы: — Нравятся наши ножки?

Я не стал отпираться. Да и смысла не было. Они и так всё поняли.

— Знаете, — сказал я, чувствуя, что язык слегка заплетается от волнения и коньяка, но слова сами рвутся наружу: — Когда мы вас увидели на Ленинском, вы стояли там, у арки, в этих мини-юбках и на каблуках. Было уже темно, фонари светили, и вы были такие... такие красивые, что у меня дыхание перехватило. Я ещё подумал: боже, какие ноги. До сих пор перед глазами стоит эта картина.

Лера улыбнулась шире, явно довольная комплиментом.

— И что именно ты запомнил? — спросила она, чуть наклонив голову.

— Всё, — честно признался я: — Твои ноги, Лера, стройные, длинные, в этих телесных колготках, которые блестели в свете фар. Ты тогда переминалась с ноги на ногу от холода — вот так, — я попытался изобразить, но получилось неуклюже, и девушки засмеялись.

Я перевёл взгляд на Алёну.

— А у тебя, Алёна, ты стояла чуть в стороне, опираясь на одну ногу, а вторая была чуть согнута в колене, носок касался асфальта. И эта линия — от бедра, через колено, до щиколотки — она была просто идеальной. Я смотрел на твои ноги и думал: как можно быть такой красивой? Как можно так стоять, так изгибаться, так...

Я запнулся, понимая, что говорю слишком много, слишком откровенно. Но девушки смотрели на меня не с насмешкой, а с каким-то тёплым, почти благодарным интересом.

— Замёрзли мы тогда знатно, — усмехнулась Алёна, но в голосе её не было обиды: — Я думала, сейчас ноги отвалятся к чертям собачьим. Но если ты так просишь...

— Очень прошу, — подтвердил я, стараясь, чтобы это прозвучало как можно убедительнее: — Это будет... это будет завершением картины. Вы без туфель — просто красивые девушки. А в туфлях — богини.

Лера уже подошла к своим туфлям, подняла их, разглядывая на свету. Чёрные, лаковые, с тонкими ремешками вокруг щиколотки и шпилькой сантиметров двенадцать, не меньше. На свету они блестели, переливались, и я представил, как эти ремешки будут обвивать её стройные ноги, как каблуки будут подчёркивать каждый мускул икры.

— Хорошая обувка, — сказала она довольно: — Мы их специально для работы взяли. Мужики тащатся, когда видят девушку на таких каблуках.

— А я о чём? — улыбнулся я.

Алёна тоже подошла к своей паре. Её туфли были чуть выше каблуком, из чёрной матовой кожи, закрытые, но с изящным вырезом, открывающим подъём стопы. На таком морозе иначе нельзя — ноги беречь надо. Но даже в этих закрытых туфлях угадывался идеальный изгиб стопы, переход от пятки к ахиллову сухожилию — то самое место, от которого у многих мужчин сносит крышу.

— Ладно, — сказала она, подмигивая мне — игриво, обещающе: — Будет вам шоу.

Девушки зашли в ванную, и через секунду оттуда донёсся шум воды, приглушённый смех и звон бокалов — прихватили с собой остатки вермута, видимо, для настроения. Иногда сквозь шум воды прорывались обрывки фраз: "А он ничего такой...", "Туфли им подавай...", "Смотри, Лерка, не влюбись..."

Я откинулся на диван, сделал большой глоток коньяка и закрыл глаза. В голове уже рисовались картинки — одна другой краше. Как они выйдут через несколько минут. Мокрые волосы, разгорячённая после душа кожа, блестящая в приглушённом свете ламп. Капельки воды, стекающие по плечам, по груди, по животу. И эти туфли. Тонкие ремешки, обвивающие щиколотки, высоченные каблуки, от которых икры становятся ещё рельефнее, а ноги кажутся бесконечными, тянущимися куда-то в бесконечность.

— Ну, ты даёшь, — усмехнулся Володя, разливая остатки коньяка по бокалам: — Прямо поэт, ей-богу. Я и не знал, что ты так умеешь комплименты раздавать.

— А ты не смотрел на их ноги, когда мы подъехали? — спросил я, принимая бокал и делая глоток. Коньяк приятно обжёг горло, разлился теплом по пищеводу.

— Смотрел, конечно, — Володя довольно потянулся, закидывая руки за голову: — Красивые девки. Очень красивые. Таких днём с огнём не сыщешь. И мы сегодня с ними. На всю ночь. До сих пор не верится, Стас. Вот честно — не верится.

Мы помолчали, каждый думая о своём. Вода в ванной стихла. Сначала установилась тишина — такая, что слышно было только наше дыхание и тиканье часов на тумбочке. Потом — приглушённые голоса, девичий смех, звонкий, как колокольчик. Потом — шаги. Шаги босых ног по кафелю — лёгкие, быстрые.

И вдруг — цокот.

Резкий, отчётливый, как выстрелы. Цок-цок-цок по кафельной плитке в прихожей. Потом по паркету в комнате.

Сердце забилось чаще, где-то в горле.

Дверь ванной открылась, и они вышли.

Я замер, забыв про бокал в руке.

Они стояли в проёме, и свет из ванной падал на них сзади, создавая вокруг фигур золотистый ореол. Алёна — чуть впереди, высокая, стройная, с тёмными мокрыми волосами, рассыпанными по плечам тяжёлыми, блестящими прядями. Лера — чуть сзади, миниатюрная, с каштановыми кудрями, которые от влаги завились ещё сильнее, обрамляя лицо мягкими локонами.

Их кожа после душа была розовой, распаренной, блестящей — казалось, она светится изнутри. Капельки воды ещё блестели на плечах, на ключицах, стекали по груди, по животу, теряясь там, где начинались бёдра.

Но главное — ноги.

Они были в туфлях. В тех самых, на высоченных шпильках, которые делали их походку особенной — плавной, летящей, кошачьей. Тонкие ремешки обвивали щиколотки, подчёркивая их изящество. Высокие каблуки заставляли икры напрягаться, делая их ещё более рельефными, ещё более соблазнительными. Стопы изогнулись под идеальным углом, и каждый шаг отдавался цокотом, от которого внутри всё сжималось.

И больше на них не было ничего. Совсем ничего.

Я смотрел на них и не мог насмотреться, отмечая каждую деталь, каждую линию, каждый изгиб.

Алёна стояла, чуть опираясь на одну ногу — та самая поза, которую я запомнил ещё на Ленинском. Высокая, тонкая, с длинной шеей. Грудь у неё была небольшой, первого размера, но идеальной для её фигуры — аккуратные, высокие полушария с широко расставленными сосками. Соски — тёмно-розовые, сморщенные после душа, смотрели чуть в стороны, придавая груди естественную, живую форму. Тонкая талия переходила в узкие бёдра — такие бёдра бывают у моделей, когда снимки печатают в глянцевых журналах. Ни грамма лишнего, каждая линия выверена, каждая мышца подтянута. Под гладкой кожей перекатывались рельефы, но не спортивные, не перекачанные, а женственные, естественные. Она была как дорогой рисунок — каждая чёрточка на своём месте.

А рядом Лера.

Если Алёна была графикой, тонкой, чёткой, выверенной, то Лера — живописью. Тёплой, объёмной, насыщенной. Миниатюрная, но в ней не было ничего от хрупкости — только женственность, текучая, мягкая, манящая.

Грудь у Леры была больше, второго размера, и смотрелась на её небольшой фигуре просто невероятно. Тяжёлые, налитые полушария с широкими тёмными ареолами и уже напрягшимися сосками. Они чуть покачивались, когда она дышала, и от этого движения невозможно было оторвать взгляд. Талия — тонкая, но не острая, а плавно переходящая в округлые бёдра. Бёдра — широкие, настоящие, с ямочками по бокам, которые появлялись, когда она чуть поворачивалась. Между ног — тёмный, аккуратный треугольник, ещё влажный после душа.

В ней всё было гармонично, всё было в меру — и грудь, и талия, и бёдра. Такие фигуры называют "песочные часы", и глядя на Леру, я понимал, почему. Каждый изгиб отзывался где-то глубоко внутри, заставляя кровь бежать быстрее.

— Ну как? — спросила Алёна, делая шаг вперёд и останавливаясь так, чтобы свет падал на неё самым выгодным образом: — То, что просили?

Я попытался ответить, но голос пропал. Только кивнул, чувствуя, как член упирается в джинсы так, что, кажется, ещё немного — и ткань лопнет.

— Я в душ – сиганул в ванную Вололя.

Проводив его взглядом, налил в две рюмке остатки вермута — себе уже не хотелось, коньяк и так приятно шумел в голове, разгоняя кровь, расслабляя мышцы, убирая последние барьеры. Протянул девушкам, стараясь не расплескать, но руки слегка подрагивали — то ли от выпитого, то ли от того, что происходило в этом номере.

Алёна взяла бокал, чуть наклонившись вперёд. Движение было плавным, кошачьим — грудь её качнулась, тёмные соски едва не коснулись моей руки, и я почувствовал тепло её тела даже на расстоянии. Она сделала маленький глоток, не сводя с меня глаз, и кончик языка медленно провёл по нижней губе, собирая каплю вермута.

Лера приняла свой бокал, поднесла к губам, но не пила — смотрела на меня поверх хрустальной кромки, улыбаясь той самой улыбкой, с ямочками на щеках. Каштановые кудри, влажные после душа, падали на плечи, закрывая часть лица.

Я стоял перед ними, совершенно одетый, и чувствовал себя лишним в этой компании обнажённых богинь. Рубашка липла к спине, джинсы сдавливали там, где член уже давно требовал свободы. Но они не обращали внимания на мою одежду — смотрели в глаза, пили мелкими глотками, и в их взглядах читалось то самое предвкушение, которое уже разрывало меня изнутри.

Из ванной донёсся шум воды — Володя мылся быстро, по-мужски, без нежностей. Слышно было, как он фыркает, как плещется.

Я переводил взгляд с одной на другую, не зная, на ком остановиться. Алёна стояла, прислонившись к спинке кресла, длинная, стройная, с идеальными линиями тела. Её тёмные мокрые волосы тяжёлыми прядями спадали на плечи. Лера присела на край дивана, подобрав под себя ногу. Туфель на высоченной шпильке смотрелся на её миниатюрной фигурке особенно контрастно — тонкая щиколотка, изящный подъём, идеальный изгиб стопы.

Вода стихла. Через минуту дверь распахнулась, выпуская облако пара и Володю.

Он вышел абсолютно голый, мокрый, с каплями воды на груди, на плечах, стекающими по коже. Волосы прилизаны назад, открывают живое, блестящее лицо. Член уже стоял — не на полную, но вполне готовый, налитой, с блестящей головкой.

— Ничего так, — хмыкнула Алёна, окидывая его профессиональным взглядом: — Нормальный экземпляр.

— Спасибо, — Володя шутливо поклонился: — Стас, твоя очередь. Мы тут пока... познакомимся поближе.

Он подмигнул, и я кивнул, чувствуя, как адреналин толкает вперёд.

Мылся быстро, но тщательно — чтобы ни одна деталь не отвлекала потом от главного. Гель для душа, мочалка, ещё раз гель. Всё смешалось в одно ощущение чистоты и готовности.

Я выключил воду, насухо вытерся большим махровым полотенцем, набросил его на бёдра и шагнул в комнату. Воздух здесь был тёплым, чуть спёртым от дыхания, от ароматов духов, вермута и того особенного запаха, который появляется, когда несколько обнажённых тел находятся в замкнутом пространстве в ожидании.

Я замер на пороге.

Володя сидел на диване, развалившись, ноги широко расставлены. Руки на подлокотниках, пальцы расслабленно постукивали по дереву, выдавая нетерпение. Глаза прикрыты, на лице — выражение блаженства.

А между его ног на коленях расположились девушки.

Они стояли на мягком ворсе ковра, почти касаясь друг друга бёдрами, и обе прогнулись вперёд — к его члену. Головы опущены, спины выгнуты так, что поясницы оказались в самой нижней точке, а попы приподняты и отставлены назад. Идеальный изгиб, в котором каждая линия работала на возбуждение.

Я стоял в дверях, боясь пошевелиться. Полотенце сползло, открывая член — он уже стоял так, что скрывать было бессмысленно. Но я даже не заметил этого. Я просто смотрел.

Алёна слева. Высокая, стройная, с длинной спиной, плавно переходящей в узкие бёдра. Тёмные влажные волосы тяжёлыми прядями спадали на плечи, касались пола. Свет лампы скользил по её спине, высвечивая каждый позвонок. Её попа — узкая, спортивная, с ямочками по бокам, которые углублялись, когда она напрягала мышцы. Кожа на ягодицах отливала матовым блеском.

Лера справа. Миниатюрная, с широкими бёдрами и округлой попой, нависающей соблазнительной горкой. Тонкая талия резко расширялась книзу, создавая идеальный контраст. Каштановые кудри разметались по плечам, влажные, блестящие. Когда она прогнулась, ягодицы разошлись, и в глубине мелькнуло розовое, влажное.

Их каблуки торчали вверх — хрупкие шпильки и обнажённая плоть создавали невероятный контраст. Тонкие чёрные ремешки обвивали щиколотки. Икры напряглись от позы — у Алёны длинные, точёные, у Леры чуть полнее, мягче. Каждый раз, когда девушки переступали коленями, каблуки постукивали друг о друга, и этот звук отдавался глубоко внутри.

— О, Стас, — Володя открыл глаза и усмехнулся довольно. Голос звучал хрипло, с поволокой: — А мы тут репетируем без тебя. Решили начать, но ты как раз вовремя.

Девушки обернулись на его голос — только повернули головы, глядя на меня через плечо. В их глазах плясали огоньки предвкушения. Алёна смотрела изучающе, чуть насмешливо. Лера улыбалась с ямочками на щеках.

— Присоединяйся, — сказала Алёна низко, призывно: — Места хватит всем.

Я шагнул в комнату. Прохладный паркет холодил босые ступни. Полотенце упало на пол, открывая член — он стоял так твёрдо, что головка уже блестела от выступившей смазки.

Я опустился на пол рядом с ними, почти касаясь их бёдер. Слева — Лера, справа — Алёна. Тёплые, живые. От них пахло гелем для душа, цветочными духами и тем тонким запахом возбуждения, который дразнит и манит.

Я сидел на полу и смотрел на них снизу вверх. На их попы, нависающие надо мной. На их спины, длинные и гладкие. На разметавшиеся волосы, касающиеся моих ног.

Алёна чуть повернулась — я увидел её грудь сбоку, маленькую, аккуратную, с тёмными затвердевшими сосками. Лера прогнулась сильнее, и её тяжёлые полушария качнулись, соски напряглись.

Володя протянул руку и провёл пальцами по спине Леры — от шеи вниз, медленно, почти невесомо. Она вздрогнула, выдохнула, прогнулась ещё сильнее, вжимаясь в его руку.

— Нравится? — спросила Лера тихо, чуть повернув голову.

— Очень, — выдохнул Володя.

Я смотрел на эту картину и чувствовал, как член пульсирует в такт сердцу. Две обнажённые девушки на коленях, с задранными попами, в туфлях на каблуках. Два идеальных зада — узкий и широкий — на расстоянии вытянутой руки. Мы с Володей — два старых друга, которые сейчас будут делать с ними всё, что захотят.

Я поднялся с пола и сел на диван справа от Володи, рядом с Лерой. Отсюда открывался идеальный обзор — я видел всё: их лица, их спины, их попы, то, как они двигались в ожидании. Володя перехватил мой взгляд, усмехнулся и чуть заметно кивнул — мол, смотри, наслаждайся. Потом опустил руки на затылки девушек и слегка надавил, направляя их к своему члену.

И началось представление.

Лера взяла первой. Она подалась вперёд, раскрыла губы и медленно, смакуя, взяла головку в рот. Её каштановые кудри рассыпались по бёдрам Володи, закрывая часть лица, но я видел, как двигаются её щёки, как напрягаются губы, втягивая член глубже. Она брала не спеша, глубоко, почти до самого основания, замирала на секунду, чувствуя, как головка упирается в нёбо, и так же медленно выпускала, обводя языком по стволу.

Алёна не отставала. Она пристроилась сбоку и принялась ласкать то, до чего не доставали губы Леры — основание члена, яички, нежную кожу внутренней стороны бёдер. Её длинные тёмные волосы скользили по коже Володи, и он зажмурился от удовольствия. Она работала пальцами и языком одновременно, то дразня, то усиливая нажим, идеально дополняя ритм, заданный Лерой.

Я откинулся на спинку дивана и смотрел, не отрываясь. Володя тяжело дышал, голова запрокинута, на лице застыло выражение блаженства. Его пальцы гладили затылки девушек, иногда сжимаясь, когда становилось особенно хорошо.

Лера выпустила член, и Алёна тут же заняла её место — плавно, без паузы, будто они репетировали это сотни раз. Алёна взяла глубоко, сразу, а Лера переключилась на яйца, облизывая их, беря в рот по очереди, не забывая поглядывать на меня — в её карих глазах плясали озорные искорки, и она улыбалась той самой улыбкой, с ямочками на щеках.

Они менялись каждые полминуты, синхронно, без слов. Одна брала глубоко, вторая ласкала, потом они встречались губами на головке, и их языки переплетались, дразня друг друга и Володю одновременно. Это было завораживающе — два обнажённых тела, два искусных рта, работающих слаженно, как одно целое.

— Класс! — выдохнул Володя, не открывая глаз.

Я сидел рядом и чувствовал, как член пульсирует с каждым их движением, как внутри нарастает жар. Мне хотелось прикоснуться к ним, но я не спешил — наслаждался зрелищем, этой идеальной синхронностью, этим танцем двух женщин, которые знали, как доставить мужчине райское наслаждение.

А девушки продолжали. Лера снова взяла в рот, Алёна ласкала пальцами промежность, потом они поменялись, потом снова встретились на головке, целуясь, не выпуская члена. Володя застонал громче, сжимая пальцы на их затылках.

— Девочки, вы меня сейчас... — не договорил, сорвался на хрип.

Лера подняла голову, посмотрела на меня мутным взглядом, облизнула губы и улыбнулась. Алёна тоже повернулась, в её тёмных глазах горел азарт.

Лера, не говоря ни слова, подалась ко мне. Переместилась на коленях, оказалась между моих ног, и я почувствовал её горячее дыхание на своём члене. Она взяла сразу глубоко, без прелюдий — будто только этого и ждала. Губы сомкнулись вокруг головки, язык заскользил по стволу, и я откинулся на спинку дивана, закрывая глаза.

Рядом Алёна продолжила с Володей. Я слышал влажные звуки, его тяжёлое дыхание, её тихие стоны. Мы двигались в одном ритме — две пары, связанные этим общим действом. Лера работала искусно: то глубоко, почти до основания, замирая на секунду, то выпуская, обводя головку языком по кругу, дразня уздечку. Её каштановые кудри щекотали мои бёдра, попа по-прежнему была приподнята, каблуки торчали вверх.

Они менялись сами, без команд. Алёна перетекла ко мне, Лера к Володе. И это было совсем иначе — у каждой свой ритм, свои приёмы. Алёна дольше задерживалась на головке, дразнила кончиком языка, мучила, доводя до грани, но не давая перешагнуть. Её тёмные глаза смотрели на меня снизу вверх, в них плясали озорные искорки.

Володя застонал громче, я покосился на него — Лера работала активнее, быстрее, и он был на пределе. Его пальцы впились в подлокотники, мышцы живота напряглись.

— Не могу больше, — выдохнул он хрипло и вдруг оттолкнул Леру, направляя её ко мне: — Идите к нему, я то я сейчас...

Лера послушно переползла, и через мгновение обе девушки оказались передо мной. Алёна слева, Лера справа. Они взяли член в рот одновременно — синхронно, двигаясь навстречу друг другу. Их губы встречались на головке, языки переплетались, они целовались, не выпуская меня. Одна облизывала снизу, другая сверху, потом менялись, и их языки скрещивались. Одна брала глубоко, вторая ласкала яйца, потом синхронно поднимались к головке и снова встречались губами.

Я смотрел на них и чувствовал, как напряжение нарастает с каждым движением. Член пульсировал, готовый взорваться. Но я сдерживался, хотел продлить это мгновение, хотел, чтобы Володя кончил первым.

Я разжал пальцы, отпуская их головы, и легонько подтолкнул в сторону Володи.

— Идите к нему, — выдохнул я хрипло.

Девушки вернулись к нему, словно это было само собой разумеющимся. Уже через мгновение они обе склонились над членом Володи. Лера сразу взяла глубоко, без раскачки, а Алёна пристроилась сбоку, обводя языком ствол, пальцы её нежно перебирали яйца. Они снова действовали вдвоём, слаженно, будто единый организм — их языки переплетались на головке, губы сливались в поцелуе, не отпуская его ни на миг.

Я смотрел, как Лера замирает, принимая член почти до основания, как Алёна в это время проводит языком по натянутым губам подруги, по члену, который из них торчит. Потом они менялись — и снова те же медленные, глубокие движения, те же влажные звуки.

Володя застонал, запрокинув голову, пальцы впились в подлокотники. Мышцы живота ходили ходуном, дыхание сбилось.

Первое, что вырвалось, ушло глубоко в горло Лере — она даже не сглотнула, просто приняла, и я видел, как дрогнули мышцы её шеи. Алёна в этот момент не отрывалась от основания, языком собирала то, что не поместилось в подруге. Потом Лера чуть отстранилась, и белое попало Алёне на щеку, потекло вниз, к подбородку, к шее. Алёна провела языком по губам, слизывая, смешивая с собственной слюной, и не вытирала остальное — оставила стекать.

Следующая волна досталась Лере — густо, в нос, в бровь, на ресницы. Она зажмурилась, но не отвернулась, только улыбнулась чему-то. Алёна лизнула её прямо в переносицу, собирая белое, и они снова припали к члену вдвоём, вылизывая дочиста, до последней капли.

Когда Володя обмяк, они подняли головы. Их лица были мокрыми, в разводах, в белых потёках — на щеках, на лбу, в волосах.— Теперь ты, — сказала Алёна, и они, всё ещё в сперме, поползли ко мне.

Их лица, ещё мгновение назад занятые Володей, теперь были обращены ко мне. На губах Леры блестела его сперма, на щеке Алёны — белая капля, которую она даже не заметила. Они снова взяли мой член вдвоём, и это было уже слишком.

Пальцы сжались в их волосах — тёмные пряди Алёны, мягкие каштановые локоны Леры. Не дёргал, просто держал, чувствуя, как под ладонями движутся их головы в общем ритме. Они ускорились сами, без команды — языки чаще, губы плотнее, вдохи горячее. Я перестал думать, осталось только это: их рты, их дыхание, пульс, отдающий в пах.

Волна поднялась откуда-то из поясницы, перехватила дыхание, и я выдохнул сквозь зубы, когда первая судорога сжала низ живота. Алёна почувствовала — в её тёмных глазах мелькнуло понимание, и она прильнула плотнее, принимая головку глубоко в горло. Лера не отставала, её язык скользнул по стволу, собирая первые капли, смешивая их со слюной.

Я кончил не толчками — длинной, горячей волной, которая всё не заканчивалась. Алёна глотнула, не размыкая губ, и я видел, как движется её кадык. Лера тут же подставила лицо, принимая остатки — на губы, на подбородок, на щёку, где белое смешалось с уже подсыхающими разводами после Володи. Когда пульсация стихла, они ещё несколько секунд облизывали головку, не спеша, будто смакуя.

Алёна подняла голову первой. На её лице, в тёмных волосах, на ресницах блестело. Она провела языком по верхней губе, собирая каплю, и посмотрела на Леру. Та сидела, прикрыв глаза, размазывая пальцем белую дорожку по своей щеке, потом поднесла палец ко рту и медленно облизала.

В тишине было слышно только наше дыхание и далёкий шум машин за окном. Потом Лера открыла глаза, встретилась взглядом с Алёной, и они одновременно прыснули. Смех вырвался негромкий, усталый, довольный — как у людей, которые хорошо поработали и знают это.

— Ну, вы даёте, — выдохнул Володя, всё ещё разваленный в кресле, размазывая остатки по животу.

Алёна поднялась с колен, покачнулась на каблуках — ноги затекли — и, глядя на нас сверху вниз, развела руки в стороны, показывая себя всю: залитую, мокрую, раскрасневшуюся. Лера встала рядом, в той же позе, и они, переглянувшись, вдруг развернулись и, смешно растопырив пальцы, чтобы ничего не касаться, побежали в душевую. Каблуки цокали по паркету, каштановые и тёмные волосы развевались, а на их лицах, на шеях, на груди блестели белёсые потёки.

Дверь хлопнула, и через секунду оттуда донёсся шум воды, приглушённый визг и смех — они там плескались, отмывая друг друга.

Мы с Володей остались вдвоём. Он сидел, откинувшись, с закрытыми глазами, на губах блуждала улыбка. Я откинулся рядом, чувствуя, как по телу разливается та особенная, глубокая усталость, когда каждый мускул расслаблен, а в голове — только лёгкий туман и довольство.

— Ну что, брат, — сказал Володя, не открывая глаз: — Не зря мы съездили на Ленинский?

Я хмыкнул, глядя в потолок.

— Не зря.

***

Мы сидели вчетвером на диване и в креслах, голые, расслабленные после душа. Я вдруг вспомнил про мини-бар, вскочил и притащил оттуда бутылку шампанского — не самого дорогого, но приличного.

— Девочкам полагается десерт, — сказал я, открывая бутылку. Пробка выскочила с тихим хлопком, и я разлил шампанское по бокалам — им, себе и Володе плеснул ещё коньяка.

Девушки взяли бокалы, улыбаясь. Алёна откинулась на спинку кресла, длинные тёмные волосы рассыпались по плечам, грудь чуть вздымалась при каждом вздохе, и я ловил себя на том, что не могу отвести взгляд от этой картины — такая естественная, спокойная красота. Лера сидела на краю дивана, поджав одну ногу под себя, каштановые локоны падали на лицо, когда она наклонялась к бокалу, и в этих движениях было столько грации, что хотелось смотреть бесконечно. Обе пили шампанское мелкими глотками, иногда переглядывались и тихо посмеивались над какими-то своими шутками, понятными только им двоим.

Мы с Володей потягивали коньяк, говорили о всякой ерунде — о выставке, о московских пробках, о том, как хорошо, что вечер удался. Но мысли были не о разговоре. Я то и дело ловил себя на том, что мой взгляд скользит по девичьим фигурам: по плавным изгибам Алёны, по округлостям Леры, по их лицам, ещё хранящим следы недавнего веселья, по влажным после душа волосам, по блестящей коже, по тому, как шампанское пузырится в бокалах, которые они держат в тонких пальцах.

Коньяк приятно разогревал изнутри, и где-то внизу живота начало зарождаться знакомое тепло. Член, ещё минуту назад спокойно отдыхавший, шевельнулся, приподнялся, наливаясь кровью. Я не пытался это скрыть — в этом не было смысла.

Я посмотрел на Володю — в его глазах загорелся тот самый огонёк, который я знал много лет. Тот же азарт, то же предвкушение, что и в студенчестве, когда мы вместе охотились за приключениями. Он не спеша поставил рюмку на столик, повернулся к Алёне и молча взял её за руку. Просто протянул ладонь, и она, даже не глядя, поняла. Улыбнулась уголком губ, поставила свой бокал и, не говоря ни слова, подалась к нему, опускаясь на колени прямо на ковёр. Володя раздвинул ноги шире, откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза, отдаваясь ощущениям.

Алёна не спешила. Она сначала провела пальцами по его бёдрам, по внутренней стороне ног, дразня, заставляя мышцы напрягаться в ожидании. Потом наклонилась, и я видел, как её тёмные волосы рассыпались по его животу, как она провела языком по головке — медленно, смакуя, будто пробуя на вкус. Взяла в рот не сразу, сначала обвела кругами, поиграла с уздечкой, и только потом, когда Володя выдохнул сквозь зубы, она погрузила член глубже, почти до основания.

Я перевёл взгляд на Леру. Она сидела, обхватив бокал обеими руками, и смотрела на меня. В её карих глазах плясали те же искорки, что и у подруги — лёгкая усмешка, понимание, ожидание. Она чуть приподняла бровь, словно спрашивая: «Ну а ты? Готов?» На её губах играла та самая улыбка с ямочками на щеках, от которой у меня внутри всё переворачивалось.

Я протянул руку, не говоря ни слова. Она поставила бокал на столик, качнула головой, отбрасывая волосы с лица, и плавно, как кошка, соскользнула с дивана на колени. Я слышал тихий стук её каблуков по паркету — они так и не сняли туфли. Подползла ближе, оказавшись между моих ног, и я почувствовал её горячее дыхание на коже. Она не спешила — провела пальцами по внутренней стороне бедра, от колена вверх, почти до самого паха, дразня, заставляя член дёргаться в предвкушении. Потом взяла член в ладонь, сжала легонько, погладила головку большим пальцем, собирая выступившую прозрачную каплю, размазывая её по всей поверхности.

Я положил руку ей на затылок, пропуская каштановые пряди между пальцев. Она подняла на меня глаза, улыбнулась той самой улыбкой и, медленно наклонившись, взяла в рот. Сначала только головку, обводя её языком по кругу, потом глубже, ещё глубже, пока член не упёрся в нёбо. Замерла на секунду, чувствуя, как я пульсирую у неё во рту, и так же медленно выпустила, облизывая ствол, спускаясь к яйцам, беря их в рот по очереди, нежно, аккуратно.

Я откинулся на спинку дивана, закрыл глаза и просто чувствовал. Её губы, её язык, её дыхание — всё это сливалось в одно невероятное ощущение, от которого по телу разбегались мурашки. Рядом слышались такие же тихие, влажные звуки — Володя с Алёной не отставали. Мы снова двигались в одном ритме, две пары, связанные этим общим действом, и это было естественно, как дыхание, как биение сердца.

Володя отстранился, тяжело дыша. На лбу выступила испарина, грудь вздымалась часто, член всё ещё стоял твёрдо, влажно поблёскивая после губ Алёны. Он перевёл дыхание, глянул на меня, и в глазах его мелькнуло то самое — азарт, предвкушение, желание попробовать всё, что можно.

— Я сейчас, — сказал он хрипло и, не выпуская руки Алёны, поднялся с дивана. Она проводила его взглядом, тёмные глаза блестели в полумраке, на губах играла лёгкая, понимающая улыбка.

Володя исчез в ванной буквально на несколько секунд, тут же вернулся, держа в руке тюбик. Мой крем после бритья, который я поставил на полочке в душевой. Он поднял его вверх, показывая мне, и подмигнул заговорщицки — мол, смотри, брат, сейчас будет жарко. Потом кивнул на Алёну, и та поняла без слов.

Она переглянулась с Лерой, обменялась с ней коротким взглядом, в котором читалось всё: и опыт, и доверие, и лёгкое озорство. Потом, грациозно перетекая из положения сидя, Алёна перевернулась, вставая на четвереньки прямо на ковре. Движения были плавными, кошачьими — ни капли суеты, ни грамма стеснения. Она знала, как красиво её тело в этой позе, и умела это показать.

Спина прогнулась идеально, длинные тёмные волосы рассыпались по плечам, касаясь пола. Попа приподнята, узкие бёдра чуть покачивались в ожидании, приглашая, дразня. Каблуки торчали вверх, икры напряглись, и от этого зрелища у меня перехватило дыхание. В свете лампы её кожа отливала тёплым золотом, каждый изгиб, каждая линия были совершенны.

Володя опустился сзади на колени, не сводя с неё глаз. Выдавил на пальцы густую белую массу — запахло ментолом, свежестью и чем-то неуловимо знакомым, совсем не подходящим для того, что сейчас будет. Он растёр крем между пальцами, согревая, и начал аккуратно размазывать по её анусу, массируя круговыми движениями, подготавливая.

Алёна выдохнула глубоко, уткнулась лбом в сложенные руки, расслабляя спину, подаваясь назад. Володя работал медленно, терпеливо — сначала кончиками пальцев, едва касаясь, разогревая кожу, потом надавливая чуть сильнее, входя в ритм. Она вздрагивала при каждом движении, но не отстранялась — наоборот, подавалась назад, насаживаясь на его пальцы.

Первый палец вошёл осторожно, почти невесомо. Алёна выдохнула сквозь зубы, мышцы напряглись на секунду и расслабились, принимая. Володя вращал им внутри, растягивая, привыкая к её ритму, к её дыханию. Через минуту добавил второй — она застонала громче, прогнулась ещё сильнее, отставляя зад выше. Стон был низким, гортанным — не от боли, от удовольствия, от наполненности.

Он работал не спеша, смакуя каждое движение, каждую её реакцию. Иногда наклонялся и целовал её поясницу, ягодицы, не прекращая движений пальцами. Она вздрагивала от каждого поцелуя, мышцы пульсировали вокруг его пальцев, и я видел, как по внутренней стороне её бёдер стекает влага — она была готова, давно готова, ждала только этого.

Лера замерла у меня в руках, глядя на подругу. Её каштановые кудри касались моего живота, дыхание стало чаще, горячее. В карих глазах горел тот же азарт, что и у нас — предвкушение, желание, готовность. Она видела, как Володя подготавливает Алёну, слышала её стоны, чувствовала, как напряжение в комнате нарастает с каждой секундой.

Она провела языком по моему члену, обводя головку по кругу, медленно, дразняще. Потом взяла в рот — глубоко, сразу, без раскачки. Её губы сомкнулись вокруг ствола, язык заскользил по нижней стороне, и я понял, что мы снова в игре. Ритм, который она задала, совпадал с движениями Володи — медленно, глубоко, в такт его пальцам, в такт стонам Алёны.

Я откинулся на спинку дивана, запустил пальцы в её волосы и просто смотрел. На неё, на них, на эту идеальную картину.

Девушки заранее позаботились — на журнальном столике, рядом с пустыми бокалами и початой бутылкой шампанского, лежала раскрытая пачка презервативов. Десяток, не меньше. Я мельком глянул на неё и усмехнулся — предусмотрительные.

Володя, не выпуская пальцев из Алёны, другой рукой потянулся к столику. Нащупал пачку, вытащил зубами один квадратик — ловко, привычно, даже не глядя. Порвал упаковку, выплюнул обрывок куда-то в сторону и, наконец, убрав пальцы, раскатал презерватив по члену. Алёна выдохнула с лёгким сожалением, когда его руки оставили её, но тут же напряглась в ожидании.

Он вошёл медленно. Сначала только головка — Алёна закусила губу, мышцы её напряглись, принимая. Но даже в этом напряжении чувствовалась привычка, знакомая лёгкость. Она не замирала в страхе, не ждала боли — она просто давала телу время подстроиться, и делала это умело, без лишней суеты. Уже опытная, знающая.

Потом глубже, ещё глубже, пока член не скрылся целиком. Она застонала — низко, протяжно, уткнувшись лицом в сложенные руки. Стон был не от боли, а от того самого ощущения, которое знакомо только тем, кто уже проходил через это не раз. Её спина прогнулась ещё сильнее, ягодицы расслабились, принимая его целиком.

Володя замер на секунду, давая ей привыкнуть. Но она не нуждалась в паузе — сама подалась назад, насаживаясь глубже, показывая, что готова. Он понял, усмехнулся довольно и начал двигаться. Медленно, плавно, с каждым толчком входя до самого основания.

— Красиво... — выдохнул я, глядя на то, как Алёна принимает Володю, как её тело двигается в такт, как длинные тёмные волосы хлещут по спине при каждом толчке.

Лера повернула голову, поймала мой взгляд. В её карих глазах плясали те же искорки, что и у подруги, но к ним примешивалось что-то ещё — нетерпение, ожидание, лёгкая ревность к тому, что происходит не с ней. Она сидела рядом на коленях, почти касаясь меня, и я чувствовал жар её тела.

Я провёл рукой по её спине, спускаясь ниже, к ягодицам. Кожа была горячей, гладкой, с едва заметными мурашками — она чувствовала каждое прикосновение. Лера вздрогнула, прогнулась сильнее, отставляя зад в мою сторону, и я понял — она готова.

Но я вдруг поймал себя на мысли, что не хочу начинать с анала. Не сейчас. Такие красавицы — они для того, чтобы видеть их лица, чтобы смотреть в глаза, чтобы целовать, чувствовать их дыхание. Анал — это потом, это отдельное удовольствие, а сначала хотелось по-нормальному, по-человечески. Лицом к лицу.

Я потянул её за руку, приподнимая.

— Иди сюда, — сказал я тихо.

Лера послушно поднялась с колен и, повинуясь моему жесту, перекинула ногу через мои бёдра, оказавшись сверху. Её каштановые кудри рассыпались по плечам, глаза смотрели прямо в мои, в них было и удивление, и понимание, и благодарность.

— Подожди, — прошептала она и, не слезая с меня, потянулась к журнальному столику.

Я смотрел, как она наклоняется — грудь качнулась, соски скользнули по моей груди, оставляя влажный след. Её пальцы, с длинными аккуратными ногтями, нащупали пачку с презервативами. Она ловко, одним движением, подцепила упаковку ногтем, вскрыла её и достала колечко. Не глядя, привычно, будто делала это сотни раз.

Потом выпрямилась, глядя мне в глаза, и медленно, с нарочитой грацией, натянула презерватив по моему члену. Её пальцы скользили по стволу, разглаживая резину, чуть задерживаясь на головке, дразня. Я сжал её бёдра, чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы.

— Готов, — выдохнула она, улыбнувшись той самой улыбкой с ямочками на щеках.

И, не отводя взгляда, приподнялась на коленях, направила член рукой и медленно, очень медленно, опустилась на меня. Сначала только головка вошла в горячее, влажное лоно — она замерла на секунду, давая мне почувствовать, как тесно, как хорошо. Я смотрел на неё и не мог насмотреться. Каштановые кудри разметались по плечам, глаза прикрыты, губы приоткрыты, и я видел кончик языка, скользящий по нижней губе.

Потом глубже, ещё глубже, пока я не вошёл в неё целиком, до самого основания. Лера выдохнула, запрокинув голову, волосы рассыпались по спине. Она замерла на мгновение, привыкая, чувствуя, как я наполняю её. Потом открыла глаза, посмотрела на меня и начала двигаться.

Медленно. Плавно. В такт дыханию. Её бёдра покачивались, накручивая меня на себя, и я видел всё — её лицо, её грудь, подпрыгивающую в такт, её губы, прикушенные от удовольствия. Я положил руки ей на талию, чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы, и просто смотрел.

Рядом Володя с Алёной уже вошли в бешеный ритм. Их тела двигались синхронно, влажно шлёпая друг о друга, и её стоны становились всё громче, срываясь на крик. Комната наполнилась звуками — дыханием, шлепками, приглушёнными стонами, и всё это смешивалось в одну пьянящую симфонию.

Лера двигалась на мне, и я чувствовал, как её внутренние мышцы пульсируют вокруг члена, сжимаясь и расслабляясь в такт движениям. Каждый раз, когда она опускалась до конца, я ощущал, как головка упирается в самую глубину, и от этого по телу пробегала дрожь.

Она открыла глаза и посмотрела на меня. В этом взгляде было столько всего — и страсть, и нежность, и какая-то удивительная благодарность. Будто она не просто получала удовольствие, а дарила его, и это было взаимно.

— Хорошо? — спросила она тихо, чуть замедляя ритм.

— Очень, — выдохнул я, проводя руками по её спине, чувствуя, как под кожей перекатываются мышцы: — Ты суперская.

Она улыбнулась и ускорилась. Я сжал её бёдра, помогая, задавая ритм, и мы двигались уже вместе, синхронно, как одно целое. Влажные звуки, её тихие стоны, моё хриплое дыхание — всё смешалось в один ритм.

Я приподнялся, обхватил её за талию и поцеловал, напрочь забыв, что она проститутка — долго, глубоко, чувствуя, как наши языки переплетаются в такт движениям. Она отвечала жадно, кусала мои губы, и это было даже лучше, чем секс.

Когда мы оторвались друг от друга, она посмотрела на меня мутными, плывущими глазами и прошептала:

— Я сейчас...

Я чувствовал, как её тело напряглось, как мышцы внутри начали пульсировать вокруг моего члена. Но я был сдержан. Вчера три раза с Олей, сегодня полчаса назад отличный минет — организм держался, и я дал ей насладиться сполна. Я замер, позволяя Лере самой задавать ритм, самой контролировать своё удовольствие.

Она задвигалась быстрее, резче, запрокинув голову. Каштановые волосы хлестали по спине, грудь подпрыгивала, соски затвердели до предела. Из её горла вырвался низкий, протяжный стон, тело выгнулось дугой, и она кончила — сильно, глубоко, содрогаясь всем телом. Я чувствовал, как её мышцы сжимаются вокруг меня волнами, как пульсирует внутри каждая клеточка.

Я смотрел на неё и не мог оторваться — это было красиво. Настоящий, женский оргазм, без фальши, без игры.

Она обмякла, упала мне на грудь, тяжело дыша. Я гладил её по спине, чувствуя, как последние судороги пробегают по телу, и перевёл взгляд на Алёну с Володей.

Они были на пике. Володя вбивался в неё сзади, ритмично, глубоко, и Алёна уже не сдерживалась — громко сопела, вцепившись руками в подушку. Её длинные тёмные волосы разметались по спине, каблуки вздрагивали в такт каждому толчку.

— Да, да, ещё! — выкрикивала она, и я видел, как её тело начинает содрогаться.

Володя зарычал, ускоряясь, и Алёна кончила — громко, взахлёб, выгибаясь под ним. Её аааах заполнил комнату, смешиваясь с его рычанием. На секунду они замерли в этой позе, тяжело дыша, потом Володя медленно вышел из неё и, не теряя ни секунды, рванул к кровати.

Я даже не успел моргнуть, а он уже был рядом с Лерой. Схватил её за руку, оторвал от меня и буквально перетащил на застеленную кровать, которая стояла в углу комнаты. Лера только охнула от неожиданности, но не сопротивлялась — наоборот, в её глазах мелькнул тот самый азарт.

Володя поставил её раком, прямо посередине кровати. Лера послушно встала на четвереньки, прогнулась в спине, отставив зад — идеально, как учили. Её каштановые кудри рассыпались по подушке, попа приподнята, каблуки торчат вверх. Володя опустился сзади, провёл рукой по её ягодицам, раздвинул их, заглядывая в ложбинку.

Я откинулся на спинку дивана и просто смотрел. Рядом, на ковре, всё ещё лежала Алёна — в полной прострации, раскинув руки, тяжело дыша. Её грудь вздымалась, глаза закрыты, на лице застыло выражение полного блаженства. Она даже не шевелилась, только иногда вздрагивала, когда остаточные судороги пробегали по телу.

Володя тем временем уже колдовал над анусом Леры. Он выдавил на пальцы крем из тюбика и начал массировать, подготавливать. Лера вздрагивала при каждом прикосновении, тихо постанывая, уткнувшись лицом в подушку. Каштановые кудри разметались по подушке, спина прогнута, каблуки всё ещё торчат вверх — она замерла в этой позе, полностью отдавшись его рукам.

Он работал медленно, терпеливо — вводил палец, вращал, растягивал, давая ей привыкнуть. Лера подавалась назад, насаживаясь на его руку, и я видел, как напрягаются мышцы её бёдер, как дрожат ягодицы в ожидании. Через минуту он добавил второй палец, и она застонала громче — низко, гортанно, утыкаясь лицом в подушку. Стон был не от боли, от предвкушения, от той сладкой муки, когда тело уже хочет, но ещё ждёт.

Володя наклонился, целуя её поясницу, ягодицы, не прекращая движений пальцами. Она вздрагивала от каждого поцелуя, мышцы пульсировали вокруг его пальцев, и я видел, как по внутренней стороне её бёдер стекает влага — она была готова, давно готова.

Я смотрел, как он вошёл. Сначала только головка — я видел, как напряглись мышцы на её спине, как пальцы сильнее сжали подушку. Потом глубже, медленно, без остановки, пока член не скрылся целиком. Она выдохнула — длинно, с хрипотцой, уткнувшись лицом в подушку, и я слышал, как изменился её голос, как в нём появилась та особенная дрожь, которая бывает, когда тело принимает что-то новое. Она замерла, только дыхание выдавало её состояние — частое, но глубокое, с паузами, словно она прислушивалась к себе. И в этой тишине было слышно, как скрипнула кровать, когда Володя сделал первое движение.

Володя замер на секунду, давая ей освоиться. Потом начал двигаться. Сначала медленно, почти выходя и снова входя, чувствуя, как её мышцы сжимаются вокруг него. Лера стонала в такт, уткнувшись лицом в подушку, и эти стоны смешивались с влажными шлепками и тяжёлым дыханием.

Он ускорялся постепенно, входя всё глубже, ритмичнее. Её тело двигалось навстречу, каблуки вздрагивали, икры напрягались при каждом толчке. Володя наклонился, целуя её спину, лопатки, затылок, не прекращая движений. Одна его рука сжимала её бедро, другая — грудь, сминая тугую плоть.

Лера уже не сдерживалась — стонала громко, в голос, выкрикивая что-то неразборчивое. Её тело жило своей жизнью, подстраиваясь под его ритм, и это было завораживающе — видеть, как она тает, как отдаётся полностью, без остатка.

Мне жутко захотелось секса. Весь вечер я больше наблюдал, чем участвовал, и сейчас, глядя на то, как Володя вбивается в Леру, как её тело вздрагивает при каждом толчке, я чувствовал, что больше не могу оставаться в стороне. Член стоял твёрдо, пульсировал, требуя внимания.

Но Алёна... она всё ещё лежала на ковре в полной прострации, раскинув руки, тяжело дыша. Тёмные волосы разметались по полу, грудь вздымалась, глаза закрыты. Она была где-то далеко, в том сладком забытьи, которое бывает после сильного оргазма. От неё пока не было толку — ни через минуту, ни через пять.

Я поднялся с дивана, скинул с члена презерватив, перешагнул через Алёну и забрался на кровать.

Устроился поудобнее, сев на ягодицы, раздвинул ноги и пододвинулся ближе к тому месту, где Лера стояла на четвереньках, принимая Володю. Член оказался прямо перед её лицом — в нескольких сантиметрах от губ, на уровне, удобном для неё.

Она не могла не заметить. Лера подняла глаза, встретилась со мной взглядом. В её карих глазах мелькнуло понимание — и азарт, тот самый, который не раз уже вспыхивал сегодня. Она поняла без слов, без жестов. Просто увидела и кивнула, чуть заметно, одними ресницами.

И в тот же миг, в такт движениям Володи, который размеренно вбивался в её попку, Лера потянулась ко мне. Каждый толчок Володи отдавался в её теле, и она использовала этот ритм. Вперёд — и её губы касались моей головки, назад — отстранялись. Раз, другой, третий. Она словно примеривалась, настраивалась, входила в ритм.

Потом, поймав момент, взяла член в рот. Глубоко, сразу, без раскачки. И в ту же секунду Володя вошёл в неё до упора. Синхронность была идеальной — когда он вбивался в её анус, Лера насаживалась ртом на меня. Ритм, который он задавал, стал ритмом для нас троих.

Я чувствовал, как её язык скользит по стволу в такт толчкам, как губы сжимаются, отпускают, снова сжимаются. Каждый раз, когда Володя входил глубоко, Лера замирала с моим членом во рту, и вибрация её стона отдавалась по всей длине. Когда он выходил, она выпускала меня почти полностью, обводя головку языком по кругу, дразня, заставляя ждать следующего толчка.

Я откинулся назад, опираясь на свободную руку, и смотрел на это сверху вниз. Её каштановые кудри разметались по моим бёдрам, попа подрагивала в такт каждому толчку Володи, каблуки торчали вверх, икры напряжены. Она работала ртом в одном ритме с его членом, и это было за гранью реальности — такая слаженность, такая синхронность, будто мы репетировали это сотни раз.

Влажные звуки, её приглушённые стоны, тяжёлое дыхание Володи — всё смешалось в одну пьянящую симфонию. Я запустил пальцы в её волосы, не направляя, просто чувствуя, как они скользят между пальцев, как она двигается в этом ритме, созданном для троих.

Алёна, всё ещё лежащая на ковре, приподняла голову и смотрела на нас. В её тёмных глазах разгорался знакомый огонь — она приходила в себя, и я знал, что скоро она присоединится. Но пока был только этот ритм, эти движения, эта ночь, которая никак не хотела заканчиваться.

Ритм нарастал с каждой секундой, затягивая нас всех в этот бешеный, слаженный водоворот. Володя двигался всё быстрее, глубже, входя в Леру до самого основания, и каждый его толчок отдавался в моём члене её губами. Она работала синхронно, не сбиваясь ни на мгновение — будто мы были единым механизмом, где каждое движение Володи задавало ритм для нас двоих. Я чувствовал, как её язык скользит по стволу в такт его толчкам, как губы сжимаются, отпускают, снова сжимаются, как она замирает на секунду, когда он входит особенно глубоко, и вибрация её стона отдаётся по всей длине.

Напряжение внутри поднималось медленно, но неумолимо, как волна, которая набирает силу где-то в глубине, чтобы потом обрушиться. Я чувствовал, как пульс отдаёт в пах, как яйца поджимаются, как член твердеет до предела. Я уже собирался перейти к Алёне — она сидела на ковре, приходя в себя, и в её глазах разгорался знакомый огонёк, — но вдруг понял, что не могу. Не могу оторваться от Леры. От её губ, от её языка, от этого ритма, который стал моим дыханием. Я был на грани, и каждая секунда приближала этот момент.

Володя зарычал, ускоряясь до предела. Его толчки стали резче, глубже, почти неистовыми, и Лера застонала громче, не выпуская меня изо рта. Её стоны вибрировали на моём члене, отдаваясь по всему телу. Я понял, что больше не могу сдерживаться.

— Оооой, — выдохнул я хрипло, сжимая пальцы в её волосах.

Она поняла. Глубже взяла член в рот, почти до самого горла, и замерла в ожидании. Володя в тот же миг вошёл в неё до упора, зарычав, и я почувствовал, как его толчки в её попе стали судорожными, как он кончает в презерватив, содрогаясь всем телом.

И в ту же секунду волна накрыла меня.

Всё внутри словно разжалось, отпустило, и горячее, густое освобождение хлынуло наружу — прямо в горло Лере. Я чувствовал, как она глотает, как её горло пульсирует вокруг головки, принимая, вбирая в себя. Тепло разливалось по её рту, по языку, стекало по губам, и она не останавливалась — сосала, высасывала, собирала языком каждую каплю, даже то, что вытекало наружу, смешиваясь со слюной и потом.

Её лицо заливало белым — густым, тягучим, оно текло по подбородку, по щекам, капало на грудь. Лера не вытирала, не отрывалась, продолжала ласкать, пока последние судороги не стихли, пока член не обмяк в её руках. Только тогда она медленно выпустила его, облизала головку, провела языком по всей длине, собирая остатки.

Она подняла на меня глаза. Её лицо было мокрым — в разводах спермы, в каплях, блестящих на ресницах. Она улыбнулась той самой улыбкой, с ямочками на щеках, и облизала губы.

Сзади Володя вышел из неё, стянул презерватив и бросил на пол. Лера вздрогнула, но не отвела взгляда. Её грудь тяжело вздымалась, каблуки всё ещё торчали вверх, и она была прекрасна в этой залитой, растрёпанной, счастливой беззащитности.

***

После душа мы снова сидели в номере, расслабленные, разморённые, с ногами забравшись на диван и в кресла. Девушки устроились напротив, закутавшись в большие махровые полотенца — свои и наши. Волосы ещё влажные, кожа чистая, раскрасневшаяся после горячей воды. Алёна откинулась на спинку кресла, прикрыв глаза, Лера сидела на диване, поджав под себя ноги, и лениво помешивала шампанское в бокале.

Мы с Володей допивали коньяк — остатки, но на донышке ещё плескалось. Телевизор работал фоном, какой-то музыкальный канал, клипы сменяли друг друга под тихую, ненавязчивую музыку. В номере было тихо, уютно, только изредка девушки перебрасывались парой фраз или просто переглядывались, улыбаясь чему-то своему.

Я смотрел на них и думал, что ночь удалась. Всё было именно так, как мы и хотели: красиво, горячо, без дураков. И главное — никаких сожалений, никакой неловкости. Обычно после таких приключений бывает чувство пустоты, а тут — только приятная усталость и желание, чтобы это длилось подольше.

Вдруг тишину разорвал резкий звук — завибрировал телефон Володи. Он лежал на журнальном столике, и экран вспыхнул ярким пятном в полумраке.

Володя глянул на него, и лицо его мгновенно изменилось. Сначала непонимание, потом испуг, потом — та самая гримаса, которую я видел у него только однажды, когда его чуть не застукали с чужой женой. Он поднёс палец к губам, обводя нас умоляющим взглядом, и принял вызов.

— Да, Лен... — голос его звучал ровно, но я видел, как побелели костяшки пальцев, сжимающие телефон6 — Что? Да нет, я с Стасом, в баре сидим... Лен, ну какие девушки, ты что? Я с мужиком, с мужиком!..

Девушки замерли, переглянулись и прыснули в кулаки, стараясь не рассмеяться. Алёна зажала рот ладошкой, Лера уткнулась в подушку, плечи её тряслись.

— Да говорю же, со Стасом! — Володя заметался взглядом по комнате, лихорадочно соображая. — Хочешь, видео скину? Вот сейчас сидим, пьём... Да какая Инна? Ты с ума сошла! Никого нет, я один, с другом!

Он говорил и говорил, путаясь в словах, и я видел, как с каждой секундой лицо его вытягивается всё больше. Сначала испуг, потом досада, потом то самое выражение — когда понимаешь, что вечер, который так хорошо начинался, безвозвратно испорчен. И не просто испорчен — растоптан чьим-то дурацким звонком.

— Да выезжаю я, выезжаю! — затараторил он: — Сейчас такси вызову, через полчаса буду. Всё, пока!

Он нажал отбой и выдохнул так, будто только что пробежал стометровку. Но в глазах его была не радость спасения, а тоска.

— Блин, — выдохнул он, глядя на нас: — Лена. Учуяла что-то. Скандал на пустом месте.

— На пустом? — усмехнулась Лера, но, увидев его лицо, осеклась.

Володя уже заметался по комнате, собирая вещи. Джинсы, футболка, носки — всё летело в кучу. Девушки молча помогали ему, подавая одежду, но он даже не замечал этого. Движения были нервными, дёргаными.

Когда он оделся, то замер на секунду у двери, потом обернулся и посмотрел на девушек с надеждой.

— Девчонки, дайте телефончик? Ну, мало ли... созвонимся. Не по работе, просто так. Посидеть, выпить...

Алёна и Лера переглянулись. В их взглядах мелькнуло сожаление, но ответ был твёрдым.

— Нельзя, Володь, — тихо сказала Алёна. — Правила.

— Да кто узнает? — в голосе его прозвучала отчаянная мольба.

— Узнают. Всегда узнают. Проверки, звонки подставные. Если проколемся — месяц бесплатно работать. Или побить могут.

Володя смотрел на них, и я видел, как в нём борются нежелание уходить просто так и понимание, что ничего не выйдет.

Он стоял в дверях, и выглядел сейчас не как мужик, который только что оторвался по полной, а как пацан, у которого отобрали игрушку. Жена, звонок, этот дурацкий скандал — и вот вместо того, чтобы покуролесить, расслабиться, ещё разок... другой... Он должен ехать домой. Выслушивать претензии, оправдываться, врать.

И даже телефончик не дали. Напоследок.

— Блин, — выдохнул он с такой тоской, что даже у меня внутри кольнуло. — Только разошёлся, и на тебе... Ладно. Бывайте.

Дверь за ним закрылась. В прихожей ещё какое-то время было слышно, как он там возится, обувается, потом хлопнула входная дверь, и шаги стихли.

В номере повисла тишина. Девушки смотрели на дверь, я — на них. Потом Лера вздохнула, взяла бокал и отпила глоток.

Я разлил остатки коньяка по рюмку, глядя на них. Ночь продолжалась, но без Володи стало как-то тише. Хотя, может, это и к лучшему. У нас ещё было время, и девочки никуда не спешили, они на ночь.

***

Я остался с ними, втроём.

В номере стало как-то по-другому интимно — без Володи, без его суеты, без этого дурацкого звонка, который всё равно уже забылся. Алёна и Лера сидели на диване, расслабленные, разморённые, и даже не пытались ничего изображать. Просто две красивые девушки, голые под махровыми полотенцами, с влажными после душа волосами и лёгкой, сонной истомой в движениях.

Лера лениво переключала музыкальные каналы, остановилась на каком-то медленном, тягучем треке с низким женским вокалом. Алёна допивала шампанское, запрокинув голову, и я видел, как двигается её кадык, как блестит кожа на шее, как полотенце сползло с груди, открывая тёмный сосок, затвердевший от прохлады.

Я сидел в кресле и просто смотрел на них. Не раздевал взглядом — уже не надо было, — а просто любовался. Тем, как они двигаются, как дышат, как переглядываются. И в какой-то момент поймал себя на мысли, что это напомнило мне старые времена.

Было время — примерно лет пять подряд — когда секс с двумя девушками случался у меня чаще, чем с одной. Разные, разные тела, разные ласки, разный темперамент. Я думал тогда, что так будет всегда, что это моя стихия, моя территория. А потом что-то изменилось. Не сразу, постепенно. Наступило переосмысление, или перенасыщение — я сам до конца не понял. Просто перестал искать эти встречи, перестал получать от них тот же кайф. Они стали казаться слишком шумными, слишком суетливыми. Я начал ценить тишину, возможность не делить ни с кем.

Последние годы я не практиковал такое совсем.

Но сейчас, глядя на них, на то, как естественно они существуют в этом пространстве, как красивы их тела в мягком свете ночника, как Алёна поправляет волосы, а Лера касается её ноги своей, случайно, невзначай, — я почувствовал, что тот старый огонёк снова загорается. Не суетливый, не жадный, а тёплый, глубокий, предвкушающий.

Я хотел их. Обеих. Снова.

Но организм напоминал о себе приятной, тягучей усталостью. Член отдыхал, налитый свинцовой тяжестью, и даже не думал подавать признаков жизни.

— Мне нужно полчаса, — сказал я честно, глядя на них.

Алёна подняла бровь, усмехнулась, но ничего не сказала. Лера улыбнулась той самой улыбкой, с ямочками на щеках, и кивнула на диван:

— Отдыхай. Мы никуда не спешим.

Я перебрался на диван, устроился поудобнее, положив голову на подушку. Алёна и Лера остались сидеть рядом — одна у моих ног, другая в изголовье. Они тихо переговаривались о чём-то своём, иногда посмеиваясь, и их голоса звучали как музыка — низкие, спокойные, убаюкивающие.

Я закрыл глаза и просто слушал. Шампанское пузырилось в бокалах, музыка лилась из телевизора, за окном шумела ночная Москва.

Лера провела пальцем по моей голени — легко, едва касаясь, просто так. Алёна поправила подушку у меня под головой, и я почувствовал запах её духов, смешанный с запахом геля для душа.

Я не знал, сколько прошло времени. Может, десять минут, может, полчаса. Лежал с закрытыми глазами, слушая их тихие голоса, и вдруг почувствовал, что организм начинает подавать признаки жизни. Там, внизу, появилось знакомое тепло, член шевельнулся...

Я открыл глаза. Алёна сидела рядом и смотрела на меня с лёгкой усмешкой.

— Оживаешь? — спросила она тихо.

— Понемногу, — ответил я.

Я поднялся, чувствуя, как по телу разливается приятная лёгкость после короткого отдыха. Зашёл в душ — быстро, скорее для освежения, чем для чистоты. Тёплая вода смыла остатки сна, вернула телу тонус, и когда я вышел, закутавшись в свежее полотенце, внутри уже не было той тяжёлой усталости, только спокойное, ровное желание.

За столом оставалась последняя рюмка коньяка — я взял её, посмотрел на девушек, которые сидели на диване, переглядываясь и улыбаясь чему-то своему. Алёна поправила волосы, Лера чуть прикусила губу, глядя на меня. Я поднёс рюмку к губам, сделал маленький глоток, чувствуя, как тепло разливается по груди, и поставил пустую посуду на столик.

— Идите сюда, — сказал тихо, протягивая к ним руки.

Они поднялись одновременно, словно по команде, и подошли вплотную. Без своих высоченных шпилек они стали заметно ниже меня — едва доставали макушками до подбородка, и от этого казались ещё более хрупкими, почти беззащитными. Уже не те вечерние богини на каблуках, а просто красивые девушки, уставшие от масок. Я обнял их за талии — тёплые, гибкие, пахнущие шампунем и тем неуловимым ароматом, который бывает только у разгорячённой женской кожи. Мы стояли так несколько секунд, глядя друг на друга, и в этом взгляде не было той привычной игры, не было профессиональной улыбки. Было что-то другое — может, усталость от масок, может, просто желание побыть настоящими.

Алёна потянулась первой. Её губы коснулись моих — мягко, почти невесомо. Где-то в подсознании мелькнуло, что такое с путанами обычно не делают, слишком похоже на настоящую близость. Но эта мысль утонула в тепле её губ. Потом я почувствовал, как к моим губам прижались губы Леры, и на мгновение наши языки встретились втроём — странное, но невероятно интимное ощущение. Мы целовались не спеша, смакуя, как будто пробуя друг друга на вкус.

Алёна опустилась на колени — мягко, плавно, как будто это было самое естественное движение в мире. Её тёмные волосы рассыпались по плечам, коснулись моих бёдер, и она подняла на меня глаза. В этом взгляде не было привычной игры, не было отработанной техники — только тепло и желание, от которого внутри всё сжалось.

Она взяла член в рот медленно, очень медленно. Сначала только головка — я почувствовал, как её губы сомкнулись вокруг неё, тёплые, мягкие, влажные. Язык скользнул по нижней стороне, дразня, пробуя на вкус, и по телу побежали мурашки, начиная от поясницы и расходясь волнами во все стороны.

Алёна двигалась не спеша, вбирая в себя всё глубже, сантиметр за сантиметром. Я видел, как напрягаются мышцы её шеи, как она замирает на секунду, давая себе привыкнуть, и продолжает снова. Её руки лежали на моих бёдрах, пальцы чуть сжимались, когда она брала особенно глубоко.

А я в это время целовался с Лерой. Мы стояли, прижавшись друг к другу, и я чувствовал, как её язык переплетается с моим в такт движениям Алёны. Каждый раз, когда Алёна делала глубокий вдох, Лера вздрагивала, и эти вздохи передавались через поцелуй, делая его глубже, интимнее.

Потом Алёна замерла на мгновение с членом во рту, и я почувствовал, как вибрация её тихого стона отдаётся по всей длине. Это было настолько неожиданно и невероятно, что я перестал дышать на пару секунд. Лера почувствовала это, оторвалась от моих губ и посмотрела вниз, на подругу.

— Моя очередь, — прошептала она хрипло, и Алёна послушно выпустила член, поднялась, уступая место.

Лера опустилась на колени, и я увидел её карие глаза, смотрящие на меня снизу вверх. Она улыбнулась той самой улыбкой, с ямочками на щеках, и взяла член в рот сразу глубоко, но так же нежно, как Алёна. Её язык работал иначе — более активно, более дразняще, но с той же удивительной нежностью, от которой хотелось закрыть глаза и просто плыть по течению.

Алёна прильнула ко мне, и мы снова начали целоваться. Её тёмные волосы щекотали моё лицо, пока Лера продолжала ласкать внизу. Я чувствовал, как их дыхания смешиваются, как их движения синхронизируются без слов, без команд — просто потому, что они чувствовали друг друга.

А потом они оказались вдвоём.

Я посмотрел вниз и замер. Две головы — тёмная и каштановая — склонились передо мной, их губы встретились на головке, языки переплетались, дразня и лаская одновременно. Они целовались, не выпуская меня, и это было настолько интимно, настолько по-настоящему, что я забыл, кто они и зачем здесь. Были только их губы, их языки, их дыхание, их желание подарить мне этот момент.

Я откинул голову и закрыл глаза, отдаваясь ощущениям. Волна поднималась медленно, тёплой, тягучей волной, и я не хотел её останавливать.

Алёна взяла в рот глубоко, почти до основания, и я почувствовал, как её язык скользит по стволу, собирая слюну, смешанную с моей смазкой. Лера в это время облизывала яйца, нежно, бережно, вбирая их в рот по очереди, и от этого у меня подкашивались ноги. Я опёрся рукой о стену, чтобы не упасть, и просто смотрел, как они работают в унисон.

Они менялись плавно, без остановок. Алёна выпускала член, и Лера тут же занимала её место, а Алёна переключалась на яйца, на внутреннюю сторону бёдер, на промежность, вылизывая всё, до чего могла дотянуться языком. Я чувствовал, как их дыхание учащается, как они сами возбуждаются от этого процесса, как их стоны вибрируют на моей коже.

Потом они начали двигаться синхронно. Одна брала глубоко, вторая облизывала ствол, потом они встречались на головке, и их языки переплетались в поцелуе, который длился секунду, но казался вечностью. И снова — одна вниз, другая вверх, и снова встреча. Ритм завораживал, я не мог оторвать взгляд от этой картины: две обнажённые девушки на коленях, их приподнятые попы, их сосредоточенные лица, их влажные губы, блестящие от слюны.

Алёна подняла на меня глаза — тёмные, влажные, с поволокой. В них было столько нежности, что у меня перехватило дыхание. Лера тоже посмотрела снизу вверх, и в её карих глазах плясали те самые искорки, от которых внутри всё переворачивалось. Они знали, что делают, и делали это не как работу, а как подарок.

Я провёл рукой по волосам Алёны, потом по волосам Леры, чувствуя, как они скользят между пальцев — тёмные, мягкие, влажные. Они замерли на секунду, прижавшись щеками к моим бёдрам, и я чувствовал их дыхание на коже, их тепло, их близость.

Потом они снова начали. Медленно, тягуче, смакуя каждое движение. Я перестал думать, перестал анализировать, просто плыл по этому океану ощущений.

Я был готов. Внутри уже всё гудело от предвкушения, но суеты не было — только спокойная уверенность, что сейчас произойдёт что-то особенное. Я лёг на кровать, на спину, раскинув руки, и просто смотрел на них. Две красавицы, две совершенно разные, но одинаково желанные, стояли рядом и улыбались мне сверху вниз.

Алёна взяла с тумбочки презерватив. Она делала это медленно, не спеша, словно хотела, чтобы я запомнил каждое движение. Разорвала упаковку зубами — ловко, привычно, но с какой-то особенной грацией. Потом наклонилась ко мне, и я почувствовал её дыхание на животе, когда она начала раскатывать резину по члену. Её пальцы скользили по стволу, разглаживая, чуть задерживаясь на головке, дразня. Я смотрел, как она сосредоточена, как кончик языка чуть высунут от усердия, и от этого зрелища внутри разливалось тепло.

Закончив, Алёна выпрямилась и, глядя мне в глаза, перекинула ногу через мои бёдра. Я чувствовал, как её колени упираются в матрас по обе стороны от меня, как она медленно опускается, пока головка не касается её влажных, уже готовых губ. Она замерла на секунду, потом, чуть приподнявшись, направила член рукой и начала садиться.

Это было медленно. Очень медленно. Я чувствовал, как её тело раскрывается, принимая меня, как стенки сжимаются вокруг ствола, как горячо, как тесно внутри. Она опускалась сантиметр за сантиметром, давая мне прочувствовать каждое мгновение, каждый миллиметр этого погружения. Когда я вошёл целиком, она замерла, и я увидел, как прикрылись её глаза, как дрогнули ресницы — она тоже наслаждалась этим моментом.

А в это время Лера склонилась надо мной. Её каштановые волосы коснулись моей груди, щекоча кожу, и я почувствовал её губы на своём плече. Мягкие, тёплые, они оставляли дорожку поцелуев — от ключицы к соску, от соска к центру груди. Она целовала меня не спеша, смакуя, и каждый её поцелуй отдавался где-то глубоко внутри, смешиваясь с ощущениями от того, как Алёна начала двигаться сверху.

Алёна покачивала бёдрами — плавно, ритмично, как в медленном танце. Я чувствовал, как её мышцы пульсируют вокруг члена, как она сжимается и расслабляется в такт движениям. Её тёмные волосы разметались по плечам, касались моих ног, и она смотрела на меня сверху вниз с той самой улыбкой, в которой было столько тепла, что хотелось смотреть вечно.

Лера спускалась ниже. Её поцелуи переместились с груди на живот, на тазовые косточки, и я чувствовал, как её язык выписывает круги на коже, как дыхание становится горячее. Потом она оказалась между моих ног, и я ощутил её руки — они легли на мои бёдра, на ягодицы, гладя, сжимая, прикасаясь к самым чувствительным местам.

И там, внизу, где наши тела соединялись, её пальцы коснулись того места, где я входил в Алёну. Она провела по коже, по самому основанию, и я вздрогнул от этого прикосновения — слишком неожиданного, слишком острого. Алёна замерла на секунду, потом улыбнулась и посмотрела на Леру.

Они переглянулись, и Лера продолжила — её пальцы гладили промежность, касались яичек, скользили по члену там, где он входил в Алёну. Каждое прикосновение отдавалось во мне новой волной, заставляя дыхание сбиваться.

Потом Алёна остановилась. Она поднялась, медленно выходя из меня, и я почувствовал пустоту — всего на мгновение. Лера уже заняла её место. Она ловко, но так же плавно, как Алёна, оседлала меня, и я снова ощутил это горячее, тесное погружение. Только теперь всё было иначе — её ритм, её движения, её запах. Она двигалась быстрее, активнее, и её карие глаза смотрели на меня с тем самым озорством, от которого внутри всё переворачивалось.

Лера двигалась сверху — ритмично, глубоко, и каждое её движение отдавалось во мне горячей волной. Её каштановые волосы разлетались в стороны, касались моей груди, и она смотрела на меня с той самой улыбкой, от которой внутри всё переворачивалось. А Алёна наклонилась ко мне и начала целовать. Её губы касались моих губ, моей шеи, моих закрытых глаз, и я чувствовал, как её тёмные волосы падают мне на лицо, щекочут, дразнят, смешиваясь с движениями Леры, с её дыханием, с её теплом.

Я вспомнил тот старый драйв, когда ночь с двумя превращалась в бесконечный танец, где можно пробовать всё, не думая о завтрашнем дне. И сейчас, глядя на них, на Алёну и Леру, на их разгорячённые тела, на эту химию, которая витала в воздухе, я понял — хочу больше. Хочу растянуть это удовольствие, попробовать их по-разному, почувствовать каждую.

Я помог им подняться, и они послушно опустились на колени, замерев в коленно-локтевой позе. Спины красиво прогнулись, бёдра приподнялись, открывая идеальные линии тел — словно две античные статуи, ожившие посреди этой комнаты. Свет лампы скользил по изгибам спин, по округлостям ягодиц, по разметавшимся по плечам волосам — тёмным у Алёны и каштановым у Леры. Они замерли в ожидании, и каждая линия, каждая тень на их коже казались созданными для того, чтобы я смотрел и не мог оторваться.

Я опустился на колени сзади, между ними. На секунду замер, просто любуясь этой картиной: две идеальные женские фигуры, застывшие в одинаковой позе, но такие разные. У Алёны — узкие бёдра, спортивная, подтянутая попа с ямочками по бокам, длинная спина, плавно переходящая в изящную шею. У Леры — широкие, округлые бёдра, тяжёлая, манящая попа, тонкая талия, от которой перехватывает дыхание.

Я протянул руку и провёл ладонью по спине Алёны — от шеи вниз, до самой поясницы. Кожа была горячей, влажной от лёгкой испарины, и под пальцами перекатывались мышцы. Она вздрогнула, выдохнула, прогнулась ещё сильнее, отставляя зад. Я видел, как напряглись её ягодицы в ожидании, как дрогнули бёдра.

Я вошёл в неё медленно. Сначала только головка — Алёна закусила губу, и я видел её профиль, тёмные глаза, прикрытые от удовольствия. Её мышцы напряглись, принимая, а потом расслабились, позволяя войти глубже. Я погружался в неё сантиметр за сантиметром, чувствуя, как жар обволакивает член, как пульсируют стенки. Когда я вошёл целиком, она выдохнула — длинно, с хрипотцой, уткнувшись лбом в сложенные руки.

Я начал двигаться. Ритмично, глубоко, глядя, как её тело вздрагивает при каждом толчке, как колышутся ягодицы, как тёмные волосы хлещут по спине. Одна рука лежала на её бедре, другая — на спине Леры, просто чувствуя, как под кожей перекатываются мышцы, как она дышит в ожидании. Лера замерла, её дыхание участилось, и я видел, как она прикусила губу, глядя прямо перед собой, чувствуя каждое моё движение в подруге.

Через минуту я вышел из Алёны и, не останавливаясь, вошёл в Леру.

Контраст был невероятным. Алёна — тугая, упругая, с каждым движением отзывающаяся дрожью. Лера — мягче, податливее, но не менее горячая. Если тело Алёны встречало меня плотной, тугой волной, то Лера принимала глубоко, с влажной, обволакивающей нежностью. Она выдохнула, когда я вошёл, и я почувствовал, как её мышцы сжались вокруг меня, принимая, вбирая, пульсируя в такт сердцебиению.

Я двигался в ней, глядя на Алёну, которая ждала своей очереди, тяжело дыша, уткнувшись лбом в кровать. Её попа всё ещё была приподнята, и я видел, как она напрягается, когда слышит мои толчки, как дрожат её бёдра в нетерпении. Иногда она поворачивала голову и смотрела на нас через плечо — тёмные глаза горели, губы были прикушены.

Потом снова Алёна. Потом Лера. Я переходил от одной к другой, и каждый раз это было как заново — другой ритм, другая глубина, другая реакция. Я чувствовал, как они обе сходят с ума от ожидания, от этой игры, от того, что никогда не знают, когда наступит их очередь. Их стоны смешивались, дыхание сбивалось, и я видел, как они тянутся друг к другу, как их руки встречаются, переплетаются пальцы.

Алёна повернула голову и поцеловала Леру в плечо, а та выдохнула и прогнулась ещё сильнее, подаваясь навстречу моим толчкам. В какой-то момент Лера протянула руку и сжала грудь Алёны, и та застонала громче, в такт моим движениям.

В памяти всплыл Володя с моим кремом после бритья. И сейчас, глядя на их разгорячённые тела, на то, как они замерли в ожидании, я вспомнил об этом.

Я потянулся за тюбиком крема для бритья — он так и валялся на полу, где Володя его бросил. Выдавил на пальцы прохладную массу и опустился на колени сзади.

— А теперь... — сказал тихо, проводя пальцем по ложбинке Алёны.

Она вздрогнула, но не отстранилась — наоборот, прогнулась ещё сильнее, отставляя зад. Я смотрел на их анусы — после Володиных активных действий, они ещё не успели полностью закрыться. Розовые, чуть припухлые, влажные, они манили, обещая что-то новое, запретное, невероятно интимное.

Я начал с Алёны. Аккуратно размазал крем по её анусу, массируя круговыми движениями, чувствуя, как мышцы расслабляются под пальцами. Кожа была тёплой, податливой, и палец скользил легко, проникая внутрь. Она выдохнула длинно, с хрипотцой, расслабляясь, отдаваясь. Я добавил второй палец, растягивая, подготавливая, и видел, как дрожит её спина, как перекатываются мышцы под гладкой кожей.

Потом так же бережно обработал Леру. Её тихий, гортанный стон подсказал, что она готова не меньше подруги. Каштановые кудри разметались по спине, и когда я вводил пальцы, она зарылась лицом в сгиб локтя, глухо постанывая.

Я выпрямился, взял член в руку, провёл головкой по смазанному анусу Алёны. Она чуть подалась назад, насаживаясь, приглашая. Я вошёл.

Очень медленно. Сначала только головка — и я увидел, как дрогнули мышцы на её спине, как она замерла, втянув воздух сквозь зубы. Совсем иначе, чем там, внизу. Плотнее. Горячее. С каждым миллиметром внутри неё становилось теснее, и это ощущение передавалось куда-то в поясницу, заставляя дыхание сбиваться. Я смотрел, как напряглись её ягодицы, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в подушку.

Когда я вошёл целиком, она выдохнула — длинно, с хрипотцой, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Я замер вместе с ней, чувствуя, как её тело пульсирует вокруг, сжимаясь и расслабляясь в каком-то своём ритме. Потом начал двигаться..

Ритмично, глубоко, с каждым толчком входя до самого основания. Я видел, как её спина вздрагивает, как тёмные волосы хлещут по лопаткам, как она кусает губы, чтобы не закричать слишком громко. Моя рука лежала на её бедре, сжимая, направляя, а другая гладила спину Леры, чувствуя, как напряжены её мышцы в ожидании.

Лера замерла рядом, прикусив губу, и я видел, как её ягодицы сжимаются и разжимаются в такт моим толчкам в подруге. Она ждала своей очереди, и это ожидание делало всё ещё острее, ещё желаннее.

Через минуту я вышел из Алёны и тут же вошёл в Леру.

Контраст снова поразил. Если Алёна встречала меня тугим, упругим кольцом, заставляя член проходить сквозь плотное сопротивление, то Лера принимала мягче, но не менее горячо. Её тело словно обволакивало, вбирало, и стон, который вырвался у неё, когда я вошёл до конца, заставил меня замереть на секунду, наслаждаясь этим звуком.

Я двигался в ней, глядя на Алёну, которая ждала, тяжело дыша, уткнувшись лбом в кровать. Её попа всё ещё была приподнята, и я видел, как пульсирует её анус, ещё не закрывшийся после меня. Она поворачивала голову и смотрела на нас через плечо — тёмные глаза горели, губы прикушены, и в этом взгляде было столько желания, что у меня перехватывало дыхание.

Потом снова Алёна. Потом Лера. Я снова менял их, переходя от одной к другой, и каждый раз это было как заново. Разный ритм, разная глубина, разная реакция. Их анусы — такие разные на вид, но одинаково невероятные на ощупь — принимали меня снова и снова, и я чувствовал, как они обе сходят от этого с ума.

Их стоны становились громче, дыхание сбивалось, и я видел, как они тянутся друг к другу, как их руки встречаются, переплетаются пальцы. Алёна повернула голову и поцеловала Леру в губы, и я видел, как их языки встречаются в такт моим толчкам, как они делятся этим безумием друг с другом.

Восторг нарастал с каждым движением. Я не думал ни о чём — только об их телах, о том, как они принимают меня, как дрожат, как стонут, как их мышцы пульсируют вокруг моего члена. Это было за гранью всего, что я испытывал раньше. За гранью просто секса, просто удовольствия.

Я понял, что мне уже трудно сдерживаться — не потому, что приближался оргазм, а потому, что хотел закончить именно так, как любил раньше, в те времена, когда встречи с двумя девушками были моей стихией. Я вышел из Леры, и звук сброшенного презерватива — влажный, чёткий, с лёгким хлопком — прозвучал в тишине комнаты как сигнал. Алёна и Лера замерли, повернув головы, глядя на меня через плечо. В их глазах — вопрос, ожидание, готовность.

Я отбросил презерватив в сторону и, не говоря ни слова, лёг на спину, прямо посередине широкой кровати. Член стоял, влажно поблёскивая в мягком свете торшера, живой, пульсирующий, готовый к финалу. Я раздвинул ноги, откинулся на подушки и просто посмотрел на них.

Они поняли без слов. Алёна и Лера переглянулись, и в этом коротком взгляде мелькнуло то самое — понимание, согласие, даже какая-то нежность. Они опустились на кровать с двух сторон от меня и поползли вверх, к моему паху, медленно, как кошки, не сводя с меня глаз.

Их головы склонились над членом одновременно. Я смотрел на них сверху вниз и чувствовал, как сердце замирает в предвкушении. Две красавицы, две совершенно разные девушки, замерли передо мной на коленях, и в этом было что-то древнее, первобытное, от чего кровь стучала в висках.

Алёна коснулась языком головки — осторожно, пробуя на вкус. Лера в это время облизывала ствол снизу, и их языки встретились на самой чувствительной точке. Они замерли на секунду, глядя друг на друга, и я видел, как в их глазах загорается азарт. Потом они начали двигаться — медленно, синхронно, словно танцуя.

Я откинул голову на подушку и закрыл глаза, отдаваясь ощущениям. Их языки, их губы, их дыхание — всё это сливалось в одно невероятное чувство, от которого по телу разбегались мурашки. Они брали по очереди, потом вместе, встречаясь на головке и целуясь, не выпуская меня. Их руки гладили мои бёдра, живот, яйца, и каждое прикосновение отдавалось внутри сладкой дрожью.

Я запустил пальцы в их волосы — тёмные и каштановые, мягкие, шелковистые. Они замерли на секунду, прижимаясь щеками к моим бёдрам, и я чувствовал их дыхание на коже. Потом снова начали — медленно, тягуче, смакуя каждое движение.

Волна нарастала где-то глубоко внутри, поднимаясь медленно, но неумолимо. Я не хотел её останавливать. Я хотел отдаться ей полностью, без остатка, чувствуя, как их языки и губы вырывают из меня этот финальный, самый сладкий стон.

И когда волна накрыла, я выдохнул — длинно, с хрипотцой, не в силах сдерживаться. Тепло разлилось по всему телу, начиная от паха и расходясь волнами к груди, к голове, к кончикам пальцев. Я чувствовал, как пульсирует член в их ртах, как они принимают это, не останавливаясь, как их языки продолжают ласкать, высасывая последние капли.

Алёна сглотнула, не выпуская головку. Лера облизывала ствол, собирая остатки. Их лица были мокрыми, блестящими, и они улыбались — устало, довольно, счастливо.

Я лежал, тяжело дыша, и смотрел в потолок. В голове было пусто и легко, как после долгого, изматывающего, но невероятно прекрасного путешествия. Алёна и Лера прильнули ко мне с двух сторон, положив головы мне на грудь. Их дыхание постепенно выравнивалось, и я чувствовал, как их тела расслабляются, прижимаясь к моему.

За окном было темно, тихо, только редкие машины шуршали где-то внизу. Я смотрел в потолок, чувствуя, как по бокам дышат две девушки, и думал о том, что такие моменты запоминаются навсегда.

***

Минут пять мы лежали втроём на широкой кровати, прижавшись друг к другу, и я чувствовал, как постепенно тяжелеют веки, как тело наливается свинцовой усталостью. Алёна и Лера ещё перешёптывались о чём-то своём, иногда тихо посмеиваясь, но их голоса доносились будто сквозь вату.

Я смотрел на них сквозь полуприкрытые веки — их расслабленные тела, разметавшиеся по подушкам волосы, удовлетворённые улыбки. И вдруг меня накрыло. Тем отходняком, который знаком каждому, кто когда-либо переоценивал свои силы. «Бобик сдох!» Окончательно и бесповоротно.

Я дико хотел спать. Не просто спать — вырубиться, провалиться в чёрную яму без снов до самого утра, забыв о том, где я и что со мной было. Вчера Оля, потом сегодняшний марафон с Алёной и Лерой, минет, анал, смена поз, финальный двойной приём — всё это выжало меня досуха.

А ведь девушки могли бы остаться, ночь только перевалила за середину, на столе ещё полно выпивки и закуски... Но я не железный. Организм сказал своё веское слово, и спорить с ним было бесполезно.

Я приподнялся на локтях, чувствуя, как каждый мускул ноет от усталости. Посмотрел на стол, где сиротливо стояла почти полная бутылка вермута, горой возвышались конфеты в ярких обёртках, фрукты — яблоки, виноград, бананы — и печенье в раскрытой пачке. Всё, что мы купили в начале вечера, готовясь к долгой ночи, и почти не тронули. Потом перевёл взгляд на девушек. Алёна лежала, подперев голову рукой, и смотрела на меня с лёгкой улыбкой. Лера уткнулась носом мне в плечо и, кажется, уже дремала.

— Девочки, — сказал я тихо, стараясь, чтобы голос звучал не слишком виновато. — Я всё. Вырубаюсь. Забирайте всё это, — кивнул на стол, — и идите, отдыхайте.

Алёна подняла голову, посмотрела на меня — в её тёмных глазах не было обиды, только понимание и лёгкая, тёплая усмешка.

— Бывает, — сказала она просто, проведя рукой по моей груди: — Ты сегодня дал жару. Столько всего... Мы тоже устали, если честно. Отдыхай, Стас.

Лера, услышав наш разговор, приподнялась на локте и чмокнула меня в плечо. Её каштановые волосы растрепались, глаза были сонными, но улыбка — той самой с ямочками на щеках.

Она потянулась за телефоном, который валялся где-то среди сбитых простыней, нашла его, набрала номер и, когда на том конце ответили, заговорила коротко, по-деловому:

— Лар? Всё ещё стоишь? Давай иди домой. У нас тут бухло и закуска, отдохнём. Да, нормально всё. Бросай эту работу, хватит на сегодня.

Пауза, потом она усмехнулась: — Ну да, клиент уснул. Жди, мы скоро.

Алёна тем временем уже поднялась с кровати и подошла к своим объёмным пакетам, которые так и стояли у стены с самого вечера. Я наблюдал за ними сквозь пелену усталости, и то, что я увидел, заставило меня на пару секунд забыть о сне.

Из пакетов, которые раньше скрывали в себе кружевное бельё и соблазнительные наряды, теперь появилось нечто совершенно иное. Лера достала тёплые рейтузы — обычные, вязаные, тёмно-синие, с начёсом, какие носят бабушки на рынке или студентки в лютые морозы, когда нужно дойти до универа и не замёрзнуть. За ними последовал свитер — большой, бесформенный, явно купленный на размер больше, серый, с высоким горлом, который должен был скрыть всё то, что ещё час назад было выставлено напоказ.

Алёна не отставала. Из её пакета появились такие же рейтузы, только чёрные, и вязаный свитер — бордовый, совсем уж домашний, уютный. Потом сапоги — тёплые, на плоской подошве, с мехом внутри, совсем не гламурные, но зато такие, в которых можно простоять на морозе час и не почувствовать холода. И шапки — вязаные, с помпонами, какие носят школьницы, смешные и трогательные.

Я, наверное, смотрел на это с таким неподдельным удивлением, с такой детской наивностью на лице, что Алёна, поймав мой взгляд, не выдержала и рассмеялась — звонко, заливисто, совсем не так, как смеялась несколько часов назад в постели. Лера обернулась на её смех, увидела выражение моего лица и тоже прыснула, прикрывая рот ладошкой.

— А ты что думал? — спросила Лера, натягивая рейтузы прямо под одобрительный взгляд подруги. Она делала это ловко, привычно, видно было, что процедура эта для них обычная, отработанная годами: — Что мы сейчас в мини-юбках и на шпильках по Москве попрёмся? Ночью-то?

Она надела свитер, поправила волосы, вытащив их наружу, и я увидел, как разительно она изменилась. В этом бесформенном вязаном одеянии, в тёплых рейтузах и шапке с помпоном, надвинутой на лоб, она была совершенно неузнаваема. Исчезла та шикарная девушка на каблуках, которая полчаса назад заставляла меня забыть, как дышать, которая скакала на мне верхом и стонала так, что стены дрожали. Вместо неё стояла обычная московская школьница, может быть, студентка первых курсов — каких сотни тысяч в метро, в автобусах, на остановках.

Лера рядом с ней выглядела так же. Надела свой серый свитер, рейтузы, сапоги, шапку с помпоном — и превратилась в обычную девчонку, которую встретишь в очереди за кофе и никогда не подумаешь, что она умеет такое, что мы делали этой ночью. Они переглянулись, оценивая друг друга, и синхронно поправили шапки.

— Ну как? — спросила Лера, крутанувшись передо мной: — Узнал бы на улице?

Я только головой покачал. Не узнал бы. Ни за что.

Они закончили одеваться, собрали свои пакеты, проверили, ничего ли не забыли. Подошли к кровати, и я почувствовал, как от них теперь пахнет не духами, а просто тёплой одеждой, свежестью зимней ночи и той особенной домашностью, от которой на душе становится тепло.

Алёна наклонилась и чмокнула меня в щёку — коротко, по-дружески, но в этом жесте было столько тепла, что я на секунду забыл об усталости.

— Отдыхай, Стас, — сказала она тихо: — Ты классный. Правда. Таких клиентов редко встретишь.

— Редкий экземпляр, — подтвердила Лера, наклоняясь с другой стороны и целуя меня в другую щёку. Её губы были тёплыми, мягкими. — Мы тебя запомним. И ты нас не забывай.

Я хотел что-то ответить, сказать, что и я их не забуду, что эта ночь была невероятной, что они — лучшие, что... Но язык уже не слушался, а глаза слипались окончательно и бесповоротно. Только кивнул и улыбнулся, наверное, глупо и сонно, как пьяный, хотя коньяк уже давно выветрился.

Я стоял перед ними абсолютно голый, даже не пытаясь прикрыться — в этом не было смысла. Они уже видели всё, что можно, и не раз. Две девушки в зимней уличной одежде, с шапками на головах, с помпонами, с тёплыми шарфами, обмотанными вокруг шей, — и я, совершенно нагой, босой, с сонным лицом и слипающимися глазами. Контраст был настолько сюрреалистичным, что даже сквозь пелену усталости я это осознавал.

Алёна уже взялась за ручку двери, когда Лера вдруг обернулась, замялась на секунду, и я увидел в её карих глазах ту самую искорку — не игривую, а скорее смущённую, как у школьницы, которая стесняется попросить.

— Слушай, Стас, — сказала она тихо, переглянувшись с Алёной. — А можешь дать тысячу рублей? На такси. Мы свои баксы оставим на чёрный день. До дома далеко, а метро уже закрыто.

Я посмотрел на них — на две укутанные фигурки у порога, на их замерзшие носики, на руки, спрятанные в карманы. И вдруг улыбнулся — широко, искренне, откуда-то изнутри, где ещё теплились остатки сил.

Порылся в кармане джинсов, которые валялись на полу, нащупал бумажник. Достал не одну, а две тысячные купюры и протянул им.

— Возьмите две, — сказал я, и голос мой прозвучал хрипло, но твёрдо. — Для каждой отдельно. Чтобы каждая на своём такси поехала. Нечего вам тесниться.

Алёна и Лера переглянулись — и вдруг обе расхохотались. Звонко, заливисто, как девчонки, которые услышали самую лучшую шутку в своей жизни. Лера даже за живот схватилась, прислонившись к косяку, Алёна утирала выступившие от смеха слёзы.

— Ну ты даёшь, — выдохнула Алёна, принимая деньги. — Два такси! Для каждой!

— А что? — я пожал плечами, чувствуя, как на губах расползается глупая, но счастливая улыбка: — Каждая из вас этого заслужила.

Лера подошла ко мне, и снова чмокнула в щёку — быстро, тепло, почти по-сестрински.

— Ты золото, Стас, — сказала она.

Алёна сделала то же самое с другой стороны.

Они вышли в коридор, и дверь за ними закрылась. В прихожей ещё какое-то время слышались их шаги, приглушённый смех, потом голос Леры: "Два такси! Ты представляешь?" — и снова взрыв хохота. Потом хлопнула входная дверь, и всё стихло.

Я стоял посреди комнаты, голый, босой, счастливый и бесконечно уставший. Посмотрел на разбросанные вещи, на сбитые простыни, на пустые бутылки, на гору конфет и фруктов, которые мы так и не съели. И почему-то именно в этот момент — стоя в полном одиночестве, без них, без шума, без секса — я понял, что запомню эту ночь навсегда.

Я дополз до кровати, рухнул лицом в подушку, пахнущую их духами и чем-то ещё, неуловимо женским и приятным.

Утро обещало быть тяжёлым, но это будет утро. А сейчас была только темнота, покой и благодарность — им, себе, этой случайной встрече, которая превратилась в нечто гораздо большее, чем просто платный секс

Последняя мысль, которая мелькнула где-то на грани сознания: "Две тысячи рублей на такси... Самое лучшее вложение в этом году", и провалился в сон — глубокий, чёрный, без сновидений.

Продолжение следует

Александр Пронин

2026