Дни катились по замшелым камням Хогвартса, однообразные и безжалостные, как конвейер унижений. Но в самой глубине Гермионы Грейнджер, под слоями выжженного стыда и ледяного отчаяния, тихо, неумолимо шла иная работа. Это не было выздоровлением. Это был медленный, методичный процесс изготовления бомбы. Бомбы из обломков её собственного разума.

Идея, как спора ядовитого гриба, проросла не на магической почве, а в безвоздушном пространстве магловской научной фантастики и сухих, безэмоциональных сводок теоретической физики, которые она проглатывала в те редкие короткие выходные в обычном мире. Контракт, вцепившийся клешнями в её магическое ядро, мог фильтровать её заклинания, парализовать враждебные действия. Но он был тупым инструментом, магическим законом, а не разумным надзирателем. Мысли, теории, уравнения — всё это было за его пределами. Её интеллект, последняя непокорённая крепость, стал цехом, где в глубокой тайне ковалось оружие последнего возмездия.

Она работала по ночам. Когда дверь её кабинета захлопывалась после последнего «практического занятия» и смолкали шаги последнего студента, когда она, очистив тело заклинанием, оставалась одна в гробовой тишине, начиналась настоящая работа. При тусклом, приглушённом свете она открывала тщательно зашифрованные записи. Листы пергамента и обычные тетради испещрялись не привычными рунами, а странными гибридами — символами, в которых арифмантика скрещивалась с магловской высшей математикой, а древние знаки распада переплетались с формулами термодинамического коллапса. Она не создавала новое заклинание. Она проектировала принцип. Принцип тотальной инверсии, возврата к нулю.

Утром, до первых петухов, когда замок ещё спал, её силуэт в коричневой мантии скользил по библиотеке. Она не искала книги по тёмным искусствам — это было бы слишком очевидно, да и для её плана бесполезно. Она изучала фундаментальные труды по теории магического ядра, по стабильности заклинательных матриц, по истории магических катастроф.

Деньги... У неё были деньги. Унизительно маленькая, насмешливая зарплата «профессора». Горсть галлеонов и сиклей раз в месяц, которых едва хватало, чтобы купить самое необходимое: кусок мыла, зубную пасту, новые перья и чернила. Иногда она позволяла себе роскошь — пакетик леденцов или шоколадных лягушек из «Сладкого королевства». Но не для себя. Для них. Для своих студенток-грязнокровок, этих испуганных девочек с такими же, как у неё, метками на лобке. Сладости, тайно переданные в кухне или в классе, были жалкой, ничтожной попыткой согреть хоть чьё-то существование в этом аду. Она никогда не тратила галлеоны на что-то, что могло бы вызвать подозрение. Никаких магических ингредиентов, свитков, артефактов. Её проект должен был остаться совершенно чистым от следов магического мира. Всё необходимое она добывала иначе.

В магловском мире, во время своих редких строго регламентированных вылазок, она была осторожно свободна. Заходила в библиотеку и с лёгким Конфундусом и чарами отвлечения внимания читала научные статьи и фундаментальные труды. Припрятанные с давних времён фунты стерлингов находили применение. В обычных безликих магазинах она покупала невзрачные баночки масляных красок (красной, чёрной, серой), кисти, рулоны дешёвой кальки для расчётов, простые карандаши, книги по математике и физике, научные журналы. Всё это было лишено магии, а значит — невидимо, неинтересно для волшебников. Она тайком проносила покупки, и сердце её бешено колотилось, хотя разум твердил, что никому и в голову не придёт проверять, что за магловскую ерунду несёт грязнокровка-профессор.

Ей потребовались месяцы, чтобы завершить теоретическую часть. Уравнения были выверены, последовательности символов — безупречны. Теперь нужна была площадка. Она нашла её в самой глубине заброшенного крыла — огромную пустую аудиторию, которую когда-то использовали для каких-то занятий, а потом забыли. Пыль лежала здесь нетронутым ковром. Это не было проблемой. Бытовыми чарами — подметание, полировка, удаление пыли — она владела виртуозно. Она их, чёрт возьми, преподавала. По вечерам она проскальзывала туда и работала: бесшумно исчезали покосившиеся столы и поломанные стулья, каменный пол под её чарами становился чистым и гладким, как зеркало.

Затем настала ночь рисования. В полумраке, при свете одной-единственной свечи и тусклого Люмоса, она становилась на колени на холодном камне. Перед ней лежали листы с чертежами. Её пальцы были твёрды, как сталь. Кисть, смоченная в густой, пахнущей химией краске, касалась пола. Первая линия. Вторая. Третья... Фигура росла — чудовищно сложная, гипнотическая: не просто круг или звезда, а многослойная концентрическая структура, спираль, вписанная в геометрический хаос, испещрённая теми самыми гибридными символами из её записей. Двадцать один луч, трижды по семь. Лучи расходились от центра, как трещины в реальности, готовые разверзнуться. Каждая кривая, каждый угол должны были быть безупречны. Она работала со скрупулёзной точностью сапёра, собирающего детонатор. Иногда она замирала, затаив дыхание, прислушиваясь к шорохам или далёким голосам. Но это крыло было мёртвым и пустынным.

И вот всё было готово. Зал преобразился. Теперь он напоминал гигантскую пугающую печатную плату или забытый храм неведомого, холодного и мрачного культа. Он ждал своего часа.

Этот час настал в Вальпургиеву ночь. Ночь, когда сама тьма кажется гуще, а тени — живее. Гермиона не спала. Она лежала, глядя в потолок, и слушала, как бьётся её собственное сердце — ровно и без страха. Когда часы пробили полночь, она поднялась. Накинула мантию. Взяла свою старую виноградную волшебную палочку, ту самую, что выбрала её, одиннадцатилетнюю девочку, у Олливандера столько лет назад. Теперь это был просто инструмент, лишённый сантиментов.

Босиком, беззвучно, она выскользнула из своих скромных апартаментов и направилась в дальнее крыло, где в длинной промозглой комнате спали студентки-грязнокровки.

Она вошла в спальню. Запах страха, дешёвого мыла и спёртого воздуха. Ряд одинаковых коек, двадцать один сгорбленный под тонким одеялом силуэт. Двадцать одна девочка, чья судьба была предрешена стать отражением её собственной. Она двигалась между кроватями, негромко, но властно будила каждую. На особое занятие. Никто не спорил, не задавал вопросов. Годы дрессировки сделали своё дело. Сонные, немного испуганные, они шли за ней по тёмным лабиринтам коридоров, словно дети за крысоловом из Гамельна.

Она привела их в зал. В мечущемся свете её свечи гигантская фигура на полу казалась живой и дышащей. Девушки замерли на пороге, инстинктивно почуяв исходящую от рисунка угрозу, холод, не принадлежавший этому миру. Гермиона указала им места — по одной в конце каждого из двадцати одного луча. Они повиновались, перешёптываясь и занимая свои позиции, их глаза, широко открытые от непонимания, доверчиво следили за ней.

Когда последняя заняла своё место, Гермиона ступила в центральный круг. Она обвела взглядом их бледные лица. Ни слова благодарности, ни объяснений, ни просьб о прощении. Ничего. Только молчаливое признание того, что они — часть механизма, который она запускает. Единственная милость, которую она могла им позволить, была в незнании.

Она подняла свою старую виноградную палочку. Не для сложного заклинания, а для простых усыпляющих чар, которые использовали, чтобы успокоить нервного пациента или усыпить беспокойного ребёнка. Лёгкое, почти невидимое движение, шёпот, лишённый эмоций.

Волна тёплой тягучей неги мягко разлилась по залу, коснувшись каждой девушки. Их веки задрожали, взгляды помутнели, колени подкосились. Без стонов, без вопросов, они опустились на холодный камень пола, погрузившись в глубокий наведённый приятный сон. Их дыхание выровнялось, лица расслабились. Они ничего не увидят. Не услышат. Не почувствуют.

Теперь в огромном тёмном зале, освещённом лишь одинокой свечой, в сознании оставалась только она. Тишина была абсолютной, звенящей, как натянутая струна перед разрывом. Гермиона Грейнджер стояла в эпицентре своего творения, своей мести, своего конца. Она была готова дать миру последний урок. Урок небытия.

В звенящей тишине зала, нарушаемой лишь мерным дыханием двадцати одной спящей девушки, Гермиона сделала первый шаг. Не к центру. К периферии. Она медленно обошла всю гигантскую фигуру, её босые ноги скользили по холодному камню между линиями. Она поправляла положение каждой бесчувственной ученицы, сдвигая их так, чтобы они лежали точно вдоль оси луча, являясь его продолжением. Её прикосновения были механическими, лишёнными нежности, но и без жестокости. Это была последняя настройка инструмента.

Затем она вынула из складок мантии небольшой тусклый, но отточенный перочинный нож. Он не был зачарован. Он не светился. Он просто был острым. Она опустилась на колени рядом с первой девушкой, взяла её безвольную тёплую руку и, не дрогнув, провела лезвием по тонкой коже на внутренней стороне запястья. Тёмно-алая кровь медленно выступила и потекла, тяжело стекая на камень. Капля за каплей она попадала на ближайшую линию фигуры, и тут происходило чудо — не магическое в привычном смысле, а алхимическое, ритуальное. Кровь не растекалась, а впитывалась в краску, оживляя её, заставляя светиться тусклым багровым светом.

Гермиона повторила это с каждой. Двадцать один раз. Двадцать один тихий надрез. Двадцать один ручей жизни, устремившийся в геометрию уничтожения. Она работала быстро, эффективно, как хирург. Когда она закончила, вся фигура на полу начала мерцать изнутри, как схема гигантского только что подключённого устройства. Воздух стал густым, тяжёлым, наполнился медным запахом крови и озоном пробуждающейся силы.

Она вернулась в центр круга. Её старая виноградная палочка оставалась в её руке, но теперь она была не нужна. Гермиона глубоко вдохнула и начала говорить. Её голос, тихий и ровный, зазвучал в мёртвой тишине зала. Это была не английская речь. Это была латынь и что-то ещё, не принадлежащее этому миру. Это была литания отречения, формула обратного хода творения. Слова лились потоком, сложные, многосложные, сплетаясь в узоры, которые воздействовали на самую ткань реальности, схема которой была начертана кровью на полу.

По мере того как она читала, фигура разгоралась всё ярче. Багровый свет сменился ослепительно-белым, затем перешёл в невыносимое бесцветное свечение, выжигающее тени. Воздух задрожал, загудел низкой угрожающей нотой, от которой вибрировали кости. Потоки энергии, высвобожденные из двадцати одного источника, хлынули по линиям к центру, закручиваясь в вихрь вокруг неподвижной фигуры Гермионы Грейнджер. Её мантия затрепетала, волосы встали дыбом от статического напряжения.

А на лучах происходило нечто ужасное. Тела студенток, отдавшие свою кровь, теперь отдавали всё остальное. Плоть, которой они стыдились, которая подвергалась унижениям, начала терять влагу, цвет, саму субстанцию. Она сморщивалась, усыхала, как старый пергамент на огне. Щёки впали, кожа натянулась на черепах, став пергаментно-жёлтой, затем серой. Через несколько минут от каждой девушки осталась лишь кучка пыли, облегающая лёгкий хрупкий внезапно состарившийся скелет. Кости выглядели так, будто пролежали в земле сотни лет. Жизненная сила, магия, сама душа — всё было вытянуто и вплетено в растущий вихрь.

Гермиона видела это боковым зрением. И да, ей было жаль. Жаль этих испуганных девочек, которым она иногда покупала конфеты. Но эта жалость была холодной, отстранённой. Они умерли во сне, без единого намёка на страдание. Если бы они не умерли сейчас, то их ждала бы жизнь служанок, наложниц, рабынь, шлюх из Лютного переулка. Просто медленная смерть души, а затем, рано или поздно, и тела. Разница лишь в сроках и перенесённых муках. Она избавила их от лишних страданий, ускорила неизбежное и извлекла из этого пользу. Единственную пользу, которую они вообще могли принести в этом мире.

Ирония ситуации не ускользала от неё даже сейчас. Контракт. Этот идиотский негибкий магический паразит. Ей запретили применять заклинания и физическую силу против чистокровных и полукровок. Запретили варить сложные зелья. Но никто в своей глупой высокомерной уверенности не подумал запретить ритуалистику. А если бы и запретили — ритуал не атаковал чистокровных. Он забрал жизни двадцати одной грязнокровки, но о запрете вредить грязнокровкам в её контракте ничего не говорилось. Забытая архаичная непрактичная ветвь магии. Кто в современном мире, где всё решает взмах палочки, станет возиться с расчётами, требующими месяцев подготовки, с рисованием кругов, с принесением жертв? Это было громоздко, неэффективно, варварски. И, что самое главное, ритуалы черпали силу из самих законов мироздания и цены, заплаченной за их активацию. Магии было всё равно, чью кровь и жизнь ты приносил в жертву — короля или крестьянина, чистокровного или грязнокровки.

А ключом ко всему была арифмантика. Но не та простая арифмантика, которую преподавали в Хогвартсе, годная лишь для составления гороскопов и подсчёта итоговой суммы в списке покупок. Нет, ей потребовалось нечто большее. Требовались магловские знания: высшая математика, алгебра, теория вероятностей, теория поля... принципы, о которых чистокровные волшебники с их презрением ко всему немагическому даже не слышали. Именно это сочетание забытой магической дисциплины с передовой немагической наукой позволило ей рассчитать невозможное. Рассчитать ритуал такого масштаба и такой точности, какого мир, вероятно, не знал никогда. Ритуал не уничтожения, а... переформатирования.

Ослепительный вихрь магии сгустился вокруг неё, обжёг кожу, проник внутрь, заполнив каждую клетку леденящим огнём, а затем... рассеялся. Свет погас так же внезапно, как и вспыхнул. В зале воцарилась абсолютная гнетущая темнота, нарушаемая лишь слабым свечением её свечи, догоравшей в углу. На полу лежали двадцать один серый бесформенный комок праха вокруг хрупких костяных каркасов. Казалось, ничего не произошло. Ничего не изменилось, кроме обрушившейся тишины и запаха тлена.

Но Гермиона знала. Она чувствовала это кожей, каждым нервом. Оно было здесь.

«Наноботы». «Серая слизь». Чудовищные концепции из магловской научной фантастики, кошмары о вышедших из-под контроля самореплицирующихся машинах. Именно эта идея легла в основу. Но её творение не было механическим. Оно даже не было вполне магическим. Нематериальные конструкты, вирусы, паразиты, способные только на одно — поглощать любую магическую энергию и, используя её, размножаться в экспоненциальной прогрессии. Ритуал создал их. А может, не создал, а лишь призвал из-за грани небытия. В магии такой сложности причинно-следственные связи причудливы. Она создала их или смогла призвать их потому, что создаст их. Или они там были и ждали от начала времён, пока кто-то позовёт их. Но, проявившись в реальности так или иначе, они поглотили всю магию, всю жизненную силу двадцати одной жертвы и за доли секунды умножились до невообразимого числа.

И теперь они были здесь. Невидимые, неосязаемые для обычного восприятия, они висели жаждущим роем. Первым живым магическим объектом, который они ощутили, была она сама. Волна «магоботов», как мысленно назвала их Гермиона, хлынула к ней, к её собственному магическому ядру. Но отхлынула, встретив барьер. Она замкнула на себя управляющий контур ритуала. Она была оператором, точкой отсчёта, разрывом в ткани бытия. Она могла отдавать им только самые общие команды, но этого было достаточно, чтобы они не тронули её. Зато они жадно набросились на то, что было внутри неё.

Она почувствовала, как что-то холодное и чужеродное в её груди — узел Контракта — вдруг дрогнуло, замигало, как перегорающая лампочка, и... рассыпалось в ничто. Одновременно знакомое вечное покалывание на лобке — татуировка «Грязнокровка» — погасло, оставив после себя лишь бледный шрам, будто от давно забытой царапины. Её магия, так долго скованная, заструилась свободно. Впрочем, ненадолго.

Она глубоко вздохнула. Время пришло. Она мысленно, через тот самый управляющий контур, отдала единственную простую всеобъемлющую команду невидимой туче:

Поглотите. Всю магию. Всю.

И отпустила их.

Никакого взрыва, никакого рёва. Лишь тихий едва уловимый шелест, похожий на звук песка, сыплющегося в бездонную пропасть. Да и звук ей, скорее всего, почудился. Но Гермиона чувствовала, как невидимая волна хлынула из зала во все стороны. Она просочилась сквозь каменные стены, будто их не было.

В спальнях слизеринцев, гриффиндорцев, когтевранцев и пуффендуйцев, где спали чистокровные и полукровные студенты, в апартаментах преподавателей происходило тихое мгновенное увядание. Любая искра магии в их существе вытягивалась, высасывалась без остатка. Магия была неотъемлемой частью их жизни, их тел. Без неё плоть не могла существовать. Они даже не просыпались. Просто затихало дыхание, тела за секунды теряли влагу, жизненную силу, превращаясь в те же самые хрупкие скелеты в пижамах и ночных рубашках. Домовые эльфы на кухне, застывшие с кастрюлями в руках, обращались в пыль и кости. Привидения, эти сгустки магической памяти, растворялись. Магические портреты пустели, краски на них тускнели и осыпались. Заколдованные свечи гасли. Защитные чары на стенах таяли, как иней на солнце.

Магоботы, множась с каждой поглощённой каплей магии, неслись дальше. Через территорию Хогвартса, через Запретный лес, населённый магическими существами, которые падали замертво, теряя свою сущность. Волна катилась к Хогсмиду, к магическим домам, рассеянным по Британии, к Министерству Магии, к Косому переулку, к резиденции Тёмного Лорда, к его припрятанным крестражам... Никто не мог её остановить, никто её не ощущал. Это не была атака. Это было упразднение самого факта существования.

Гермиона стояла в темноте ритуального зала, одинокая среди праха своих учениц. Она слушала тишину. Ту самую окончательную безжизненную тишину, которую она и заказывала. Мир магии, мир Волан-де-Морта, мир коричневых мантий и унизительных татуировок, мир, где дети её друзей могли с весёлым азартом её насиловать — этого мира больше не было. Он был стёрт. Очищен. Оставлен лишь хрупкий безмагический скелет.

Она сделала шаг, и её нога хрустнула на рассыпавшемся в пыль ребре одной из девочек. Она не вздрогнула. Она лишь почувствовала холодный покой. Её месть свершилась.

Эпилог

Тишина в Хогвартсе была теперь не просто отсутствием звуков, а физической субстанцией. Она заполнила собой каждый закоулок, придавила древние камни, растворила в себе эхо сотен голосов, что когда-то звучали здесь. Гермиона Грейнджер шла сквозь эту тишину, как сквозь густую воду. Под ногами хрустела мелкая серая пыль — всё, что осталось от учеников, преподавателей, призраков... Пыль разносилась по замку сквозняками, дующими из всех щелей. Она не смотрела под ноги. Её путь вёл в восточное крыло, в маленький чулан, где на стене, как забытый артефакт, висел в потемневшей раме портрет Альбуса Дамблдора.

Она наложила на эту комнату запрет, пометив её как неприкосновенную для своих магоботов. Теперь пришло время снять последнюю печать.

Портрет Дамблдора не сидел в привычной позе мудрого созерцателя. Он был скорбно сгорблен, его нарисованные руки сжимали подлокотники кресла, а лицо, обычно излучавшее спокойствие, было искажено немым невыразимым ужасом. Он смотрел в пустоту, но, казалось, видел сквозь стены замка безжизненное царство праха и костей.

— Директор, — произнесла Гермиона, и её голос, ровный и чистый, разбил мёртвую тишину чулана.

Портрет медленно повернул к ней голову. Голубые глаза за очками расширились, в них вспыхнуло узнавание, а затем хлынула волна такой боли и отчаяния, что, казалось, даже краски на холсте должны были потечь.

— Гермиона, дитя моё... — прошептал он, и его голос был сухим, как шелест осенних листьев. — Что произошло? Я чувствую... пустоту. Где все?

— Я положила конец болезни, профессор, — ответила она, не опуская взгляда. — Болезни под названием «магия». Я её вырезала. Под корень.

И она рассказала. Хладнокровно, детально, как отчитывалась бы о сложном научном эксперименте. О теории, объединившей забытую ритуалистику и магловскую науку. О двадцати одной студентке-грязнокровке. О магоботах — самовоспроизводящихся вирусах, чья единственная функция — поглощение любой магической энергии. О том, как они уже очистили Хогвартс и теперь, как чума, расходятся от Британских островов, чтобы за неделю стереть магию с лица всей планеты.

Лицо на портрете стало пепельно-серым:

— Это... немыслимо. Чудовищно. Ты совершила геноцид в масштабах, которые не снились самому Тому!

— Это не геноцид. Это дезинфекция. Избавление от заразы.

— Ты уничтожила невинных!

— Невинных? — Голос Гермионы оставался спокойным, но в нём зазвенела сталь. — Профессор, вы помните Джинни Уизли? Мою лучшую подругу? Её сын, Фред, приходил ко мне на «практические занятия». Весёлый жизнерадостный парень. Он трахал меня с таким азартом... Он называл меня «тётей Гермионой», пока трахал. Предлагал стать его домашней служанкой-любовницей. Он принял этот порядок, как и все они. О сыне Рона я лучше вам вообще ничего рассказывать не буду... Поберегу ваши нервы. Все чистокровные и полукровные гриффиндорцы, когтевранцы, пуффендуйцы, слизеринцы... Им ничего не угрожало! Они приспособились. Они смотрели в другую сторону, когда по коридорам вели новеньких грязнокровок на стерилизацию. Страдали только мы, грязнокровки. Ваш светлый волшебный мир, профессор, оказался миром трусов и конформистов, готовых на всё ради собственного комфорта.

— Были и те, кто сопротивлялся... — слабо попытался возразить Дамблдор.

— И где они все? Мертвы. Или сломлены, как я. А весь остальной магический мир за пределами Британии? Он, как всегда, не вмешивался! Они понаблюдали, как здесь устанавливается новый порядок, и решили не портить отношения с победителями. Магия не объединила мир против зла, профессор. Она лишь дала инструменты для создания более изощрённых форм рабства.

Она сделала паузу, давая словам впитаться.

— Вы вечно давали вторые шансы тем, кто не заслуживал и первых. Таким, как Люциус Малфой, Нотт-старший, Гойл... Верили в их исправление, пока они за вашей спиной копили силу для Волан-де-Морта. Вы возложили бремя борьбы с ним на детей — на меня, на Гарри, на Рона. И мы, само собой, проиграли. Мир, который наступил после, был закономерным итогом вашей политики полумер и иллюзий. Магия, профессор, не просто инструмент. Это яд, который отравляет саму душу общества. Он создаёт касты, вселяет в одних чувство богоизбранности, а других обрекает на участь расходного материала. Такого инструмента не должно существовать. Его нужно даже не запретить, а стереть из реальности. Навсегда.

— Но маглы... их технологии, их войны, их алчность... — начал Дамблдор, но Гермиона резко перебила.

— Маглы выживут. Мои создания равнодушны ко всему немагическому. К их машинам, к их электричеству, к их науке. Да, у них есть свои проблемы, полно. Но они как-то справлялись с ними раньше, как-то справятся и в дальнейшем. Их рабство не прикрыто блеском волшебных палочек и высокопарными словами о «чистоте крови». Мир теперь станет проще. Безопаснее.

— Будут рождаться новые волшебники... — прошептал портрет, но это уже не было возражением, это была констатация ужаса.

— Не будут. Мои создания везде. Они ждут. Любая искра магии будет поглощена, не успев появиться. Подумайте об этом как о... прививке для реальности. Если к нам вдруг когда-нибудь придут магические захватчики из параллельного мира или, не знаю, с другой планеты — то они тут же обратятся в прах.

Она выпрямилась.

— Я жива, но больше не волшебница. Любая моя попытка использовать магию будет тут же нейтрализована. Да и моя волшебная палочка превратилась в труху, как и все остальные. Я — последний магический объект в этом мире, находящийся под временной защитой управляющего контура. Но я чувствую, как они... щиплют его край, пробуют на вкус. Защита иссякнет со временем, и тогда мои создания уничтожат и меня. У меня есть, может быть, лет двадцать. Мне хватит.

Дамблдор смотрел на неё, и в его нарисованных глазах стояла немыслимая скорбь, смешанная с холодным ужасом понимания.

— Ты пришла ко мне, к бледной тени, к отпечатку памяти старика... зачем? За прощением? За благословением на этот... акт уничтожения?

— Мне не нужно ни прощение, ни благословение, — холодно ответила Гермиона. — Я пришла, потому что вы — единственный, кто мог бы понять весь масштаб. Кто мог бы оценить сложность и красоту проделанной работы. Кто помнил мир до и знает, во что он превратился после. Кому есть с чем сравнить эту тишину. Мне надо было кому-то рассказать. Хотя бы портрету.

Она посмотрела на измождённое лицо в раме, на мудрые, теперь полные страдания глаза.

— Кстати, профессор... Я так и не узнала. Никогда не понимала. Почему? — её голос стал чуть тише, но не мягче. — Почему вы никогда не убивали? Давали вторые, третьи, десятые шансы таким, как Том Реддл в начале его пути, как все те Пожиратели, которых потом пришлось убивать уже другим? В чём была логика? Боялись запачкать руки?

Дамблдор закрыл глаза на мгновение.

— Жизнь... — начал он, и его голос звучал так, словно слова выцарапывались на камне, — каждая жизнь священна, мисс Грейнджер. Убийство... оно необратимо. Оно отнимает не просто будущее. Оно отнимает возможность. Возможность раскаяния, исправления, искупления. Убитый враг не может измениться. Не может стать другим. Это окончательный приговор, который мы, будучи смертными и подверженными ошибкам, не вправе выносить легкомысленно.

Гермиона слушала, не шелохнувшись. Потом её губы растянулись в тонкую безрадостную улыбку.

— Примерно так я и думала. У вас была травма, профессор. Глубокая психическая рана. Потому что логики в вашей позиции не было никогда.

Он открыл глаза, удивлённый.

— Вы боялись лишить шанса злодея. Боялись совершить необратимое. Это ваша боль, ваши призраки... я всё это понимаю. — Её слова были остры, как скальпель, но произнесены без злобы, с клинической точностью. — Но почему вы ни разу не задумались, что, давая второй шанс одному прожжённому злодею, вы лишаете первого, единственного шанса — на жизнь, на безопасность, на простое счастье — десятки, сотни, тысячи его будущих жертв? Чья жизнь для вас была менее священна? Жизнь уже сформировавшегося монстра или жизнь невинной девочки, которую этот монстр мог бы замучить, изнасиловать, сломать? Вы выбирали спасать потенциал зла, обрекая на верную гибель реальное хрупкое добро. Это не мудрость. Это извращение. Болезнь сострадания, направленного не туда.

— Возможно... ты в чём-то права, возможно, я ошибался. Это уже не имеет значения, — прошептал он так тихо, что слова едва долетели. — Что ты теперь будешь делать? — спросил он, и в его голосе звучала лишь усталая горечь.

— В замке лежат груды золота, драгоценностей. Всё это теперь ничьё. Я возьму свою плату. За двадцать лет страданий. Возьму ради возможности смотреть на закат над океаном, а не на пол своего кабинета в ожидании следующего «посетителя», как это было в эти два десятилетия.

Она развернулась, чтобы уйти.

— Гермиона, — остановил её тихий голос. — Тот покой, который ты ищешь... это будет покой могильщика, до конца своих дней сторожащего кладбище, которое он сам создал.

— Это будет просто покой, директор, — не оборачиваясь, сказала она. — И его будет достаточно. Прощайте.

Мысленным усилием она разорвала последнюю нить запрета. Портрет Дамблдора дрогнул. Краски — мудрые глаза, седая борода, пурпурные одежды — начали стремительно блекнуть, выцветать, как фотография, оставленная на солнце. Изображение поплыло, распалось на цветные разводы и исчезло, оставив после себя лишь пустую потемневшую раму. Последнее эхо великого мага, последний оплот памяти о другом мире был бесшумно поглощён всепожирающей пустотой.

***

Следующие несколько месяцев Гермиона посвятила тщательной методичной ликвидации активов. Она действовала с холодной расчётливостью. Маленькими партиями, в разных городах, через сеть ломбардов и частных ювелиров, которые не задавали лишних вопросов, она сбывала золотые украшения, драгоценные камни, изящные безделушки из кабинетов профессоров и спален студентов. Она никогда не появлялась в одном месте дважды, меняла внешность с помощью париков и очков, платила только наличными.

Вырученные фунты стерлингов тут же пускались в ход. Часть уходила на счета в офшорных банках через цепочку подставных лиц и фирм-однодневок — схемы, которые она досконально изучила по магловским финансовым руководствам. Другую часть она конвертировала в криптовалюту. Сидя в уединённых углах публичных библиотек или используя одноразовые телефоны, она пополняла анонимные цифровые кошельки. Криптовалюта была идеальным хранилищем: неосязаемая, транснациональная, почти не оставляющая следов.

Но она не доверяла полностью цифровому миру. Небольшую часть самых ценных и незаметных вещей — идеально огранённые бриллианты без оправ, редкие исторические монеты, несколько изящных золотых слитков старой чеканки, тщательно упакованная наличка — их она спрятала в надёжном сухом тайнике в глухой сельской местности Англии. Страховка на случай глобального коллапса цифровых систем или непредвиденных проблем.

Когда пришло время отъезда, она была готова. В день вылета из Хитроу она выглядела как обеспеченная несколько эксцентричная леди, отправляющаяся на долгосрочный отдых. На ней были надеты несколько из тех самых драгоценностей: элегантные золотые серьги с сапфирами, тонкая платиновая цепочка с небольшим, но безупречным бриллиантом, изящное кольцо. Не кричащая роскошь, а свидетельство хорошего вкуса и состоятельности, которые вполне могли быть наследственными. Таможенники пропустили её, лишь бегло взглянув на декларацию, где было указано «личные ювелирные украшения». Её настоящее состояние было не в чемодане, там было лишь несколько пачек долларов, а в строках кода на серверах и в координатах, выжженных в памяти.

Самолёт взлетел, унося её от островов. Впереди был океан, закаты и тишина, которую она так дорого купила.

***

Тридцать лет спустя.

Жара. Сухая жара карибского полудня, разбавляемая слабым бризом. Небольшое выкрашенное в белый цвет бунгало на самом краю тихого пляжа, заросшего пальмами. Веранда с видом на бескрайний сияющий под солнцем океан. На веранде стояло плетёное кресло-качалка.

В нём сидела женщина. Старая. Её лицо было испещрено морщинами, загорелая кожа напоминала старый пергамент, но в нём не было ни напряжения, ни боли. Лишь глубокое окончательное спокойствие. Седеющие каштановые волосы колыхались на ветру. На её коленях лежала закрытая книга — сборник стихов Стивенса. Рядом на низком столике стоял пустой бокал, на дне которого засох след от дайкири.

Её карие глаза, когда-то полные огня, а потом — пустые и холодные, теперь были закрыты. Казалось, она просто дремлет, наслаждаясь шумом прибоя и шелестом пальмовых листьев.

Именно так её и нашли — местные темнокожие полицейские, вызванные соседкой, которая три дня не видела старую мисс Грейнджер. Они вошли, сняв головные уборы, и замерли.

Тело в кресле было совершенно сухим, почти мумифицированным. Не было признаков насилия. Казалось, жизнь просто медленно по капле испарилась из него под жарким солнцем, оставив лишь эту невесомую хрупкую оболочку. Полицейские переглянулись, пожали плечами. Старая одинокая женщина, умершая своей смертью в райском уголке. Что может быть более естественным? Они составили акт и вызвали коронера.

Никто из них, конечно, не знал и не мог знать, что произошло на самом деле. Что за минуту до того, как перестало биться её сердце, последние защитные барьеры вокруг её магического ядра наконец рухнули. Что невидимые вечно голодные стражи, которых она сама выпустила на волю тридцать лет назад, тихо и безболезненно поглотили последнюю искру магии в её теле, выполнив свою миссию до конца.

И теперь мир был окончательно чист. Без волшебства. Без чистокровных и грязнокровок. Без палочек и домовых эльфов. Без Хогвартса.

А в этом уголке мира был лишь океан, солнце, шум прибоя и тишина. Та самая совершенная, за которую она заплатила всем.

Конец.