Ветер гулял по пустым коридорам Хогвартса, завывая в каменных арках, будто оплакивая то, что замок больше никогда не увидит. Гермиона Грейнджер шла по знакомому маршруту, ее шаги отдавались эхом в тишине, нарушаемой лишь шелестом ее собственной мантии и четким, негромким стуком каблуков по каменной плитке.

Стук каблуков. Коричневые туфли на среднем, неудобном каблуке, которые лишь подчеркивали стройность ее длинных ног, были такой же неотъемлемой частью униформы, как и сама мантия. Эта мантия. Не просто одежда, а тщательно продуманный инструмент демонстрации низкого статуса профессора Грейнджер. Её крой был откровенно провокационным: плотная коричневая ткань, цвет грязи, как и у всех грязнокровок, но в отличие от свободных, почти мешковатых мантий студенток, её мантия была более вызывающей. Она облегала талию, подчёркивая её стройность, а затем резко расширялась на бёдрах, создавая иллюзию ещё более пышных форм. Лиф поддерживал и приподнимал её грудь, а декольте треугольной формы обнажало верхнюю часть грудной клетки и ложбинку между грудями, заставляя взгляд невольно скользить вниз. Семь крупных металлических застёжек, расположенных от груди до низа живота, не просто фиксировали мантию. Их механизм был сконструирован так, чтобы расстёгиваться одним лёгким движением. Не нужно было долго возиться с каждой, застежки послушно расходились, освобождая доступ к телу за считанные секунды. Подол, свободно расходившийся от верхней части бёдер, не стеснял движений. И он же, как знала Гермиона, был специально сделан достаточно широким и свободныи, чтобы его можно было быстро, почти небрежно задрать сзади или спереди, не снимая мантию полностью. Это был не предмет одежды, а система быстрого доступа к её телу. Такие мантии, месте с толстым шерстяным плащом и теплыми сапогами зимой, составляли были весь ее гардероб за последние двадцать лет. Ни белья под мантией, ни ночной рубашки в своей комнате, ни мягких тапочек. Только мантия, туфли и нагота. Вечная, вынужденная нагота. Студенткам-грязнокровкам в их общей спальне дозволялось больше — простые хлопковые сорочки, чтобы спать, теплые носки, халаты… Им было проще. У них была хоть иллюзия личного пространства, клочок ткани, скрывающий тело от самих себя. У нее не было и этого. Даже во сне ее кожа должна была помнить свое положение.

Она чувствовала мантию каждым сантиметром кожи. Привычка к её весу и крою была давней. Иногда, в ее спальне, в постели, в которой она, естественно, спала обнаженной, в мгновения полудрёмы, её рука все еще инстинктивно тянулась к плечу, чтобы поправить несуществующую бретельку лифчика или спадающую ткань ночной сорочки. И натыкалась на голую кожу. Это всегда было коротким, болезненным напоминанием: её тело больше не принадлежало ей. Ночью оно было голым. Днем оно было обёрнуто в коричневый флаг капитуляции. Она привыкла к постоянному чувству незащищённости, к тому, как воздух гуляет по ногам, спине, ягодицам, к тому, что любой может в любой момент лишить её этого жалкого укрытия.

Она остановилась перед массивной дверью класса. Ее пальцы, тонкие и все еще изящные, дрогнули, прежде чем толкнуть дверь.

В классе царила оживленная, грубоватая атмосфера. Пятнадцать пар юношеских глаз, от холодных стальных до насмешливых карих, устремились на нее. Чистокровные. Полукровки, сидевшие отдельной кучкой у окна, смотрели менее вызывающе, но не менее оценивающе. Они были будущими надсмотрщиками, мелкой знатью нового порядка. Грязнокровок среди них не было. Их здесь никогда не было, разве что в качестве наглядного пособия.

— Доброе утро, — сказала Гермиона, и ее голос, некогда звонкий и уверенный, сейчас звучал ровно и профессионально. Она подошла к кафедре, ощущая, как взгляды скользят по ее силуэту, угадывая контуры под тканью. — Сегодня мы продолжим тему физиологии женской репродуктивной системы и перейдем к практическим аспектам стимуляции.

Она развернула пергамент. Руки не дрожали. Они разучились дрожать давно. В первые годы ее пальцы отказывались повиноваться, чернила расплывались от слез, которых она не позволяла себе проливать на людях. Сейчас движения были отточены, автоматичны. Как движения опытной шлюхи, подумала она с внезапной, едкой горечью. Но нет. Шлюха хотя бы получала плату и могла выбирать клиентов. Она же была профессором. Профессором, годящимся этим мальчишкам в матери, вынужденным раздвигать ноги и показывать себя по первому требованию.

— Как мы помним, ключевыми эрогенными зонами, помимо гениталий, являются…

Она говорила. Говорила о вещах, которые в другом мире, в другой жизни, были бы для нее сокровенными, личными, деликатными. Каждое научное слово, которое срывалось с ее губ, было ударом по той девушке, которая заучивала наизусть учебники, чтобы доказать свое право на существование. А каждое грубое, уличное обозначение, которое она была обязана употреблять «для ясности», было плевком в ее лицо. Лучшая ученица Хлгвартса. Теперь — живой учебный плакат по тривиальной, похабной анатомии.

— Профессор, — поднял руку высокий блондин с пушком на верхней губе и взглядом, в котором уже укоренилась уверенность хозяина жизни. — В прошлый раз вы говорили об индивидуальных различиях. Можете продемонстрировать?

Тишина в классе стала гуще, насыщенней. Гермиона замерла. Контракт давил ее в этот момент. Магический, нерушимый, выжженный в самом ядре ее магии. «Наглядность в педагогических целях». Фраза отдавалась в ушах издевательским эхом. Педагогических. Она, Гермиона Грейнджер, проводила педагогическую демонстрацию своего обнаженного тела для сборища подростков, которые смотрели на нее не как на учителя, а как на разрешенную, удобную игрушку.

— Конечно, — произнесла она, и это слово повисло в воздухе, холодное и гладкое, как лезвие, приставленное к ее горлу. Она медленно отложила указку. Её разум, всегда острый, начал работать в двух параллельных режимах. Одна часть — профессор, чётко выполняющий процедуру. Другая — наблюдатель, с ледяной, почти научной точностью фиксирующий каждый микро-этап унижения. Она чувствовала, как её пальцы нашли верхнюю застёжку. Металл, отполированный до холодного блеска тысячами таких же прикосновений. Щелчок, отдавшийся в звенящей тишине. Кто-то с задней парты сглотнул. Ей было тридцать восемь. Большинство из них было семнадцати- восемнадцатилетними и годились ей в сыновья. И сейчас они смотрят, как их «профессор», взрослая женщина, начинает раздеваться.

Вторая застежка. Полоска обнаженной кожи между грудями расширилась. Третья. Взгляды, которые раньше скользили, теперь прилипли, стали тяжелыми и плотными. Она видела, как изменились выражения лиц. Расстегнутая застежка открыла почти всю левую грудь. Ее сосок, напрягшийся от холода и унизительного внимания, выступил наружу. Воздух щипнул нежную кожу ареолы, заставив её ещё сильнее сжаться. Это физиологическое предательство тела — реакция на холод, а не на похоть — казалось ей особенно гадким. Её ум тут же прокомментировал: «Сосок, musculus areolae, сокращается в ответ на температурный раздражитель и симпатическую нервную активность, связанную со стрессом». Бесстрастный внутренний голос был последним бастионом её рассудка. Четвертая застежка. Пятая. Шестая. Она уже не смотрела на них. Она смотрела в окно, но не видела неба. Она видела собственное отражение в стекле — смутный силуэт женщины, открывающей свое тело. Самый блестящий ум поколения. И все, что от него требовали сейчас — это знать, как правильно провести языком по вене на мужском члене и не забыть сглотнуть. Гордость, острый и твердый кристалл, некогда составлявший основу ее личности, давно разбился на осколки, которые уже не кололи, они лишь тупо давили изнутри, напоминая о том, что когда-то было целым.

Седьмая застежка расстегнулась. Мантия соскользнула с плеч на пол. Тяжелая ткань упала с глухим шорохом, оставив её стоять в центре комнаты совершенно обнажённой. Мгновенный прилив холода обжёг кожу, вызвав мурашки. Она сознательно подавила инстинктивное желание скрестить руки на груди или прикрыть лобок. Вместо этого она повернулась к классу плавно, с вымученным, безжизненным достоинством манекена. Её тело стало учебным материалом. Грудь — объект изучения форм и чувствительности. Живот и талия — демонстрация пропорций. Лобок с татуировкой и ягодицы с клеймом — наглядные примеры маркировки собственности. Воздух холодил кожу. Она знала, как выглядит. И знала, что они видят. Не человека. Не профессора. Не Гермиону Грейнджер. Они видели набор функций. Наглядное пособие.

Она демонстрировала, объясняла, говорила ровным голосом. Она указывала на собственную грудь, описывая структуру железистой ткани, и её палец не дрогнул, когда он скользнул по напряжённому соску. Она говорила о лобке, и её взгляд скользил поверх голов студентов, фиксируясь на трещине в потолке. Её голос был монотонным, педагогическим, лишённым каких-либо интонаций, которые могли бы выдать стыд или гнев. Это был голос гида в музее. А внутри мысль билась, как сумасшедшая птица в клетке: «Мне тридцать восемь. Я умнее всех вас, вместе взятых. Я пережила войну. Я любила и теряла. А вы… вы просто мальчишки, которые смотрят на мою грудь и думают, как бы кончить». Но клетка была прочной. Ее спаяли из магического контракта, двадцати лет привычки и отчаяния, которое давно выгорело, оставив после себя лишь холодный пепел смирения.

Урок закончился. Она молча надела мантию, застегнула застежки, чувствуя, как ткань вновь становится барьером, пусть и иллюзорным. Ученики выходили, перешептываясь, перебрасываясь похабными шутками. Один из них, коренастый парень с черными волосами, на прощание шлепнул ее по ягодицам.

— Спасибо за урок, профессор!

Боль была несильной. Унижение — привычным. Она лишь кивнула, собирая пергаменты.

Дорога в кухню пролегала через длинные переходы. Она шла, глядя прямо перед собой, в пол, стараясь слиться с серыми тенями стен. В этот час и в этой части замка коридоры были почти пусты. Она прошла уже больше половины пути, сворачивая в менее оживленный проход рядом с заброшенным крылом, когда из ниши с потрескавшейся статуей волшебницы вышел студент.

Он был высоким, стройным, с темными аккуратно зачесанными волосами и острыми чертами лица. На его мантии был герб старинного, но не самого влиятельного рода. Он выглядел спокойным и уверенным. Он не ухмылялся, как многие. Он просто встал на ее пути.

— Профессор Грейнджер, — произнес он вежливо, почти учтиво.

Гермиона остановилась. Она знала, что будет. Ее тело знало раньше разума. Легкая дрожь, не от страха, а от предвосхищения неизбежного, пробежала по ногам.

— Мне требуется ваша помощь, — сказал он, и в его тоне не было вопроса. Это была констатация. — У меня возникло… напряжение. Перед практическим занятием по зельеварению. Мне нужно сосредоточиться. «Разрядка перед сложной интеллектуальной задачей», — мысленно перевела Гермиона. Инструмент для разрядки — она.

Он не двигался с места, ожидая. Контракт не требовал немедленного падения на колени при виде каждого студента. Но он обязывал подчиниться прямому требованию, если оно не нарушало расписание (а оно не нарушало) и не угрожало ее жизни (что было абсурдно). Отказ вызывал магическую боль, нарастающую волнами, пока не парализует волю.

Унижение, которое на уроке было растянутым, церемониальным, здесь, в пустом коридоре, становится мгновенным, острым, как удар ножом. Она, взрослая женщина, будет стоять на коленях перед этим… этим подростком? Она будет брать в рот его незрелый, пахнущий потом и юношеским самомнением член? Ее горло сжимается от спазма.

— Я понимаю, что это, возможно, не самое удобное время, — продолжил он тем же ровным, деловым тоном, будто обсуждал перенос консультации. — Но график занятий очень насыщенный. Вы же понимаете важность концентрации для успешного усвоения материала, профессор? Особенно в таком тонком предмете, как зельеварение. Одна ошибка в пропорции…

Он даже слегка улыбнулся, извиняющейся улыбкой. Эта вежливая, рациональная упаковка для насилия была мерзостнее грубой требовательности.

Гермиона молча опустилась на колени на холодный каменный пол. Пыль и мелкие камушки впились в кожу. Она услышала, как он расстегивает пряжки на своих брюках. Звук молнии разрезал тишину коридора. Она не смотрела на него. Она смотрела на его хорошо начищенные черные ботинки. Из периферийного зрения она видела, как он достает свой уже твердеющий член. Он был довольно большим, с явно выраженными венами. Запах чистого тела, мыла и легкой мужской возбужденности ударил ей в нос.

— Пожалуйста, начинайте, профессор, — мягко сказал он сверху.

Она наклонилась вперед. Ее губы коснулись теплой, упругой кожи. Она взяла его в рот, стараясь не задеть зубами, совершая привычные, отработанные движения. Язык скользнул по нижней стороне ствола, к основанию, затем вернулся к чувствительной головке. Она слышала его учащенное дыхание, чувствовала, как его пальцы запутались в ее каштановых волосах, не грубо, но твердо направляя ритм. Он не торопился. Он наслаждался процессом, этой властью, этим услужением. Он даже тихо вздохнул, когда она одной рукой взялась за основание его члена, а другой осторожно коснулась мошонки.

Внутри Гермионы не было ни отвращения, ни возбуждения. Была пустота, заполненная лишь фоновым гулом унижения и отстраненным наблюдением за собственными действиями. Её сознание отступило, наблюдая за процессом словно со стороны. «Оптимальный угол наклона головы — 45 градусов для минимизации рвотного рефлекса. Ритмичные движения с амплитудой 5-7 сантиметров. Контроль дыхания через нос». Она думала о вязкости слюны, о том, как лучше расслабить горло, о том, сколько времени займет эта «помощь». Она была опытной в этом. Слишком опытной.

Через несколько минут его дыхание стало прерывистым. Пальцы в ее волосах сжались сильнее.

— Я сейчас… — простонал он, и его бедра дернулись вперед, глубже проталкивая член ей в глотку.

Она не отстранилась. Контракт и долгий опыт учили: глотать проще, чем отмывать лицо и мантию. Она почувствовала первый горячий, солоноватый выброс на заднюю стенку горла, затем второй, третий. Густая, теплая жидкость заполнила ее рот. Она сделала незаметное глотательное движение, затем еще одно, очищая ротовую полость. Вкус был знакомым, отвратительным и обыденным. Она почувствовала, как последние капли семени стекают по ее пищеводу, оставляя послевкусие, которое ничем не смыть.

Он вынул свой член из ее рта. Она оставалась на коленях, опустив голову, ожидая. Он поправил одежду, застегнул ширинку.

— Благодарю вас, профессор. Вы прекрасно справились. Думаю, теперь я действительно смогу сосредоточиться на компонентах для «Отвара живого дыхания». — Произнес он тем же ровным, вежливым тоном. Затем его шаги затихли вдалеке.

Гермиона медленно поднялась с колен. Колени заныли, протестуя против жесткого камня. Во рту все еще стоял тот вкус. Она провела тыльной стороной ладони по губам. Нужно было умыться. Но до ближайшего туалета, который ей разрешалось использовать, служебного, в подвале, было далеко. А на кухню она сейчас опоздает. Она сделала еще одно глотательное движение, стараясь протолкнуть остатки вкуса. Бесполезно.

На кухне пахло простой, сытной едой. Не изысками Большого зала, а густыми похлебками, черным хлебом, тушеными овощами. Столы были простыми, без скатертей. Здесь уже сидели полтора десятка девушек — грязнокровок-студенток. При ее появлении несколько пар глаз мельком взглянули на нее и тут же отвели. Они видели ее растрепанные волосы, немного порозовевшие губы и, возможно, угадывали причину. Никто ничего не сказал. Здесь царило негласное правило: не говорить о том, что происходило за дверью. Это было единственной формой милосердия, которую они могли позволить друг другу.

Гермиона взяла поднос с уже остывающей похлебкой и куском хлеба и села в дальнем углу, одна. На столе стоял кувшин с разбавленным тыквенным соком. Она налила полный бокал, поднесла его к губам и сделала большой, долгий глоток. Сладковато-пресная жидкость промыла рот, смешалась с остаточным вкусом и, наконец, немного перебила его. Она выпила весь бокал до дна, чувствуя, как прохладная влага стекает внутрь, смывая следы унижения хотя бы физически. Но внутри, в самой глубине, горечь оставалась.

К ней, уже когда она заканчивала есть, подсели две молодые девушки. Их лица были бледны, глаза опухшие.

— Профессор Грейнджер… — шепнула одна, с дрожью в голосе. — Они… вчера после занятий…

Её голос сорвался. Девочка, та, что помоложе, с пышными, как у Гермионы в юности, волосами, просто беззвучно разжала губы, и по её щеке скатилась одинокая слеза. Она даже не пыталась её вытереть. Гермиона увидела в этих глазах не просто страх. Она увидела тот самый, первобытный ужас распада личности, когда сознание отказывается принимать реальность происходящего с телом. Она увидела себя — восемнадцатилетнюю, в холодной комнат, сжимающую кулаки так, что ногти впивались в ладони, и мысленно повторяющую, как мантру, отрывки из «Теории магического ядра», лишь бы не сойти с ума.

Гермиона положила свою руку поверх ее холодных пальцев.

— Не надо, — тихо сказала она. — Не говори. Просто… дыши. Вдох. Выдох. Ешь. Тебе нужны силы. Все, что у нас есть — это силы. Чтобы терпеть. Чтобы просыпаться завтра. И послезавтра. Пока… пока что-то не изменится.

Она сказала последнюю фразу автоматически, пустую формулу утешения, в которую сама не верила ни на йоту. Но девочка кивнула, жадно ухватившись даже за этот призрак надежды, и потянулась к хлебу. Старшая же смотрела на Гермиону с немым, пронзительным пониманием. Она видела в профессоре не утешительницу, а зеркало. И в этом зеркале было её собственное будущее: двадцать лет спустя, сидящее в углу кухни с пустым взглядом и горьким послевкусием во рту. Взгляд их встретился, и в нём на мгновение вспыхнуло что-то общее, страшное и чистое — признание. Признание обречённости. Потом девушка опустила глаза.

Она видела себя в них — двадцать лет назад. Ту самую девушку, чей мир рухнул, чьи мечты были растоптаны, чье тело стало территорией войны, которую она проиграла. Она помнила тот первый ужас, первую прочитанную лекцию, первый раз, когда ее остановили в коридоре… Помнила, как попыталась сопротивляться магией, но контракт сжигал ее изнутри, парализуя любое враждебное действие. Помнила, как постепенно отчаяние сменилось оцепенением, а оцепенение — этой странной, механической жизнью, где были уроки, однообразная еда и неизбежные, часто грубые, прикосновения тех, кто имел право. И еще книги. Ей никто не запрещал читать. Возможно для того, чтобы она «поддерживала квалификацию». Возможно из понимания, что даже грязнокровке-профессору нужна отдушина, чтобы не сойти с ума, а сумасшедшая грязнокровка бесполезна. Возможно всем было все равно – знания без применения не опасны, а применять знания во вред новому порядку ей не позволял контракт

Она привыкла к телу. К его реакции, которой она не могла управлять, к отстраненности, с которой наблюдала, как оно отвечает на ласки или насилие. Она научилась уходить в себя, в лабиринты памяти, в сложные магические теории, которые строила в уме, пока физическое существо по имени Гермиона Грейнджер выполняло свою функцию.

После обеда девушки побрели в свое общежитие — в дальнем, холодном крыле замка, где когда-то располагались заброшенные классы. У них не было комнат и гостиной, лишь большая общая спальня с койками и тумбочками. У Гермионы было немного больше. - своя личная комната.

Здесь стоял простой стол, заваленный книгами и свитками (по сексуальному воспитанию, анатомии, истории, новым законам), узкая кровать, маленький камин и — роскошь, которую она постепенно приобрела за годы «примерного поведения» — книжная полка с несколькими томами, не связанными с ее работой. Старые учебники по чарам, трактаты по трансфигурации, «Теория магического ядра» Эдгара Стоуна, математика, физика, несколько романов... Прикосновение к этим переплетам было единственной радостью в ее жизни.

Она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Только здесь, в одиночестве, ее лицо исказила гримаса беззвучной боли. Она провела рукой по лицу, затем медленно расстегнула мантию, сбросила ее. Подошла к зеркалу. У нее нет ночной рубашки, нет халата. Ей это запрещено контрактом. Единственный выбор — быть в мантии или голой. В своей комнате, если не было слишком холодно, она предпочитала быть голой.

И теперь, стоя обнажённой перед старым зеркалом, она вглядывалась в своё отражение, как в результат двадцатилетнего эксперимента. И этот результат был по-своему совершенен. По контракту она обязана была хорошо следить за собой, делать упражнения, поддерживать себя в форме. Её тело в тридцать восемь лет сохранилось привлекательным, желанным, удобным. Грудь, размера D, всё ещё была полной и упругой, не отвисшей, будто время для неё замерло. Ареолы, чуть более тёмные, чем в юности, казались аккуратными монетами на белой коже, соски от прохлады комнаты стояли твёрдыми горошинами. Талия, которую так подчёркивала мантия, была действительно тонкой, особенно по сравнению с округлыми, плавными линиями её бёдер. Эти бедра переходили в выраженные, округлые ягодицы — упругие, с лёгким, соблазнительным покачиванием при каждом шаге, которые так удобно было притягивать к себе в пылу грубого акта. Клеймо на правой ягодице, герб Хогвартса, лишь подчёркивало гладкость и форму. Длинные ноги, от точеных лодыжек до стройных бёдер, казались бесконечными. Лобок был полностью проэпилирован, обнажая кожу, на которой чёрной, изящной вязью была выведена татуировка «Грязнокровка». Она знала, что эта татуировка не просто метка. Она была источником лёгкого, но постоянного фонового возбуждения, магическим стимулятором, и стерилизатором, навсегда закрывшим её лоно от жизни.

Лицо. Оно всё ещё было красивым. Карие глаза, некогда полные огня и любопытства, теперь смотрели с безразличием и пустотой, но были обрамлены густыми, длинными ресницами. Высокие скулы, прямой нос, полные губы, чуть припухшие. Лишь тонкие морщинки в уголках глаз и едва заметные линии у рта выдавали её возраст. Она выглядела моложе своих лет. Контракт требовал, чтобы она поддерживала себя в форме. Магия в этом помогала. Она должна быть приятной для глаз. Её привлекательность была частью её служебных обязанностей, инструментом педагогики.

Чувства, которые бушевали в ней при этом осмотре, были сложны и противоречивы. Горькое, ядовитое удовлетворение от того, что её тело всё ещё красиво. И одновременно — глубокая, всепоглощающая ненависть к этому телу, к его выносливости, к его сохранившейся красоте. Это была красота вещи, отполированной до блеска многочисленными использованиями. Она ненавидела каждый изгибу, каждую округлость, которая делала её таким востребованным «пособием». В этом зеркале она видела не женщину, а идеально функционирующий механизм для чужого удовольствия, обтянутый приятной на вид и на ощупь кожей. Желание разбить зеркало, разодрать эту кожу ногтями, исказить это «совершенство» было почти физическим. Но она не двигалась. Она лишь смотрела, пока холод от каменного пола не начал подниматься по её ногам.

Она подошла к окну. На территории замка гуляли студенты. Чистокровные девушки в элегантных платьях, юноши в мантиях с гербами своих семей. Мир продолжался. Мир, в котором Волан-де-Морт победил. Не громко, с огнем и кровопролитием, а тихо, системно. Магический мир стал жестко иерархичным, чистым, «упорядоченным». Маглорожденных девушек отлавливали, изымали из семей, наносили такие же, как у Гермионы, татуировки «Грязнокровка» и использовали. Маглорожденных парней оставляли в неведении о волшебном мире. Чтобы они оставались с маглами и заводили детей. Как скот для разведения. Магия была под строжайшим контролем. Старые книги сожжены, история переписана. Гарри Поттер был забыт, как неудачливый бунтовщик. А она, Гермиона Грейнджер, умнейшая ведьма за последние сто лет, стала профессором сексуального воспитания в Хогвартсе. Она двадцать лет учит мальчиков, как вести себя с женщинами. И сама является самой доступной из этих женщин. Профессор сексуального воспитания... Высокопарное название для узаконенной, образовательной шлюхи.

Ирония была настолько горькой, что иногда ей хотелось смеяться до истерики.