Я шёл по пыльной улице пригорода Севастополя в самый разгар июля. Асфальт уже размягчился под ногами, воздух стоял тяжёлый, пропитанный солью с лимана, нагретым железом крыш и запахом вчерашнего шашлыка, который до сих пор витал над дворами. Лето в Инкермане всегда такое — вязкое, душное, будто город накрыли мокрой тряпкой и забыли проветрить.

С автовокзала я пошёл пешком нарочно. Хотелось увидеть, что осталось от этих мест после стольких лет. Прошёл мимо старого рынка. Теперь там больше павильонов с китайскими шмотками и шаурмой, чем настоящей рыбы и овощей с огородов. Свернул в переулки, где ещё стоят те самые одноэтажные дома с верандами, облупленной голубой краской и сетками на окнах от комаров.

Заглядывал во дворы. Всё по-старому: лавочки с выгоревшей краской, старухи в цветастых халатах, дети носятся с мячом, где-то из открытого окна доносится шансон. В одном дворе бабка поливала три кустика помидоров из пластиковой лейки, в другом мужик в трениках копался в двигателе старого «Урала», разложив запчасти прямо на земле. Знакомо до дрожи и в то же время всё чужое... Я здесь не появлялся с тех пор, как после армии уехал. Устроился в Новосибирске, женился, вырастил дочь, развёлся, вышел на пенсию. Жизнь получилась спокойная, без особых всплесков. Сюда ни разу не тянуло.

Если бы не звонок Надежды, я и сейчас не приехал. Голос в трубке был хриплый, усталый, с привычной уже пьяной надтреснутостью:

— "Паша… приезжай. Толик совсем плох. Последствия инсульта. Врачи говорят, может долго не вытянуть. Успеешь увидеть, попрощаться"…

Я спросил только:

— Давно?

— "Неделю уже… кашель, жар… а он и курить не бросил, старый дурень"…

Она всхлипнула, но быстро откашлялась. Или просто отхлебнула.

— "Приезжай, Паша. Он тебя вспоминал вчера… вроде в бреду, но вспоминал"...

Я приехал. Теперь шёл по той самой улице, где мы с Толиком в детстве до лимана на великах гоняли, где он учил меня курить «Беломор» за старым пирсом. Дом стоял на месте угловой, одноэтажный, с пристройками для гостей. Такие когда-то строили под летних родственников и рыбаков с траулеров. Только теперь пристройки выглядели заброшенными, а на веранде висела одна-единственная рваная сеть, как напоминание, что Толик уже давно не выходил в море и вообще почти не вставал.

Я остановился у калитки. Сердце стучало ровно, без особой тревоги. Болезнь брата не стала для меня неожиданностью. После того инсульта, который парализовал его почти полностью, каждый новый звонок звучал как отсчёт. Пневмония, не подтверждённая, это уже просто финальная точка. Удивительно, что он столько протянул с такими родственниками вокруг.

Внутри двора слышались громкие голоса, перемешанные, с матом и смехом. Пахло шашлыком. Я знал, что сейчас откроется дверь и меня встретят пьяные объятия незнакомых, в общем-то, людей. Слёзы вперемешку с водкой, хлопки по плечу и «дядя Паша, наконец-то!». Боялся увидеть брата, в памяти здорового и весёлого... у последней черты. Стоять над ним в бессилии, без возможности чем-то помочь или даже оплакать.

Я толкнул дверь веранды, она скрипнула так же, как будто и не было промежутка почти в тридцать лет. В доме было шумно, воняло несвежестью, перегаром и лекарствами.

Надежда, жена брата, стояла посреди кухни, опираясь на стол обеими руками. На ней был старый обвисший халат, теперь выцветший до грязно-серого. Сквозь раскрывшиеся полы проглядывало исподнее. Тело под халатом расплылось, обвисло, поэтому узнать её стоило определённого труда: что-то было общее с прежней Надей, но куда больше было растеряно, пропито и прожито. Когда-то спустившиеся на землю матросы свистели ей вслед на прогулке по набережной, а она только смеялась, виляя крутыми бёдрами, держа под ручку закадычную подружку, сестру нашу, Машку. Талия узкая, жопа круглая. "Гитара", "груша", "лампочка"... самая цепляющая глаз фигура! Теперь она просто стояла, будто размышляя, чуть покачиваясь на пятках и услышав шум, обернулась, встретив меня мутными глазами.

— Паша… — протянула она. — Ой, Па-а-а-ашенька!

Голос был, сиплый, как прокуренный. Она сделала шаг ко мне, чуть не споткнувшись о табуретку, прильнула, обняв за шею. Я невольно ощутил её мягкие, расплывшиеся груди на себе, под тонкой тканью... дурацкое, несвоевременное впечатление.

Она посадила меня за стол, появилась чашка с чаем, печенье. Надька, почёсываясь, присела напротив, посмотрела пристально и спросила:

— Может, по маленькой?

— Погоди пить, дай хоть Толика увидеть! — отмахнулся я.

— Толик в дальней комнате, — пробормотала она. — Сходи, конечно, да только толку? Он никого не узнаёт уже! — И быстро выступившая пьяная слеза покатилась по проторенной дорожке около рта.

Она отстранилась, вытерлась тыльной стороной ладони и вдруг улыбнулась криво, жалко.

Я огляделся. Кухня была та же, только хуже: обои отклеились в углах, на подоконнике стояли пустые бутылки, в покосившейся эмалированной раковине несколько тарелок. На стене календарь: Олимпиада Сочи, 2014 год. Праздник и гордость.

Издалека, будто из преисподней, раздался чуть слышный, надрывный, хрипящий кашель. Я встал.

— Пойду посмотрю на него.

Надежда только махнула рукой:

— Иди… всё время бормочет что-то про вахты… про тебя… про Машку…

При упоминании Машки я невольно напрягся. Средняя сестра, на два года старше меня. В молодости они с Надькой были неразлучны: загулы на берегу, когда Толик в рейсе, матросы, рестораны, гулянки до утра. До сих пор меня не оставляло смутное подозрение насчёт сына, Андрея... Смуглый, чернявый, высокий, совсем не в нашу светлоглазую породу. Но Надежда всегда клялась, что оба и Светка, и Андрей только от Толика. Я никогда не спрашивал прямо... Да и зачем теперь?

Я прошёл по коридору. Дверь в дальнюю комнату была приоткрыта. Внутри остро пахнуло мочой и лекарствами. Толик лежал на высокой, деревянной кровати с широкой спинкой, на которой когда-то ещё умирал наш дед. Перешла по наследству, получается. Я брата не узнал — не осталось у него тела, одни кости. Лицо осунулось, щёки ввалились, глаза закрыты. Мне показалось, что он уже умер... такое дыхание было, поверхностное и слабое, грудная клетка почти не шевелилась. Рядом висела капельница на стойке, трубка тянулась к вене. Я подошёл ближе. Взял его руку, прохладную и сухую.

— Толик… — тихо позвал я.

Он не ответил. Только веки дрогнули, но не открылись.

— Толян, это я, Пашка… — тихо повторил я.

Но он не отозвался. Постояв так минуту в молчаливом полупоклоне, вернулся на кухню.

Надежда уже расставила стопки и налила до краёв.

— Ну что, Паша… давай выпьем за твоего брата… — потянула руку к выпивке.

— Чего это ты его раньше времени поминаешь?! — нахмурился я. Настроение от увиденного стало ещё поганей.

— Да я… не поминаю, я за встречу! — выпучила глаза невестка.

Я сел напротив. Молчал, что тут скажешь. Пить не хотелось. Но и отказать хозяйке, явно желающей поправить пошатнувшееся здоровье, было невоспитанно. Я поднял стопку, чокнулся, чтобы это действительно не напоминало поминки, и пригубил для виду. Надька же, махнула стопку целиком, сморщилась, крякнула горестно, но удовлетворённо и полезла пальцами в тарелку с солёными огурцами. Надкусила один, сок прыснул по подбородку. Меня чуть не вырвало и я отвернулся.

Я разглядывал Надежду, пока она ковыряла вилкой в банке с солёными помидорами, пытаясь вспомнить её возраст точнее. Светка, старшая их дочка, точно, 1975-го года рождения. Поженились они, Надьке тогда восемнадцать как раз исполнилось. Не так давно школу окончила. Получается, ей сейчас около шестидесяти, точное число рождения забыл. Не старушка, конечно. Если бы не эта загульная жизнь, сигареты с юности пачками, она бы вообще сохранилась неплохо: кости широкие, стать прежняя осталась, глаза всё те же, большие, бесёнок во взгляде остался.

А сейчас… сейчас передо мной сидела женщина, которую время и бутылка перемололи в одно месиво. Халат распахнулся ещё сильнее, когда она потянулась за новой стопкой, я отвёл взгляд. Не потому что стыдно было смотреть, а потому что жалко. Жалко до тошноты...

Кто я такой, чтобы осуждать кого-то? Все живут как могут и умеют. Это раньше, в советской стране, нужно было жить и работать ради единой общей, светлой цели. А теперь все живут для себя, никак не соотнося свои усилия с мнением окружающих и генеральной линией государства. Да и оно, если честно, само не знает, зачем живёт. Где-то пишут «про благополучие всех граждан», но при этом делают всё возможное, чтобы жизнь становилась ещё невыносимей. Поэтому я не осуждал никого. Ни Толика, закономерно заработавшего инсульт своими гулянками, ни Надьку, с младых ногтей предпочитавшую кабаки, чему-то полезному. Она вдруг подняла глаза, мутные, но цепкие.

— Чё смотришь, Паша? — спросила тихо, почти ласково. — Старая стала, да? Не та уже Надька, что раньше?

Я пожал плечами.

— Не старая. Просто… усталая.

Она хмыкнула, откинулась на спинку стула. Халат окончательно разошёлся на груди, обнажив несвежий лифчик, но она даже не пыталась запахнуть.

— Усталая… — повторила она, будто пробуя слово на вкус. — Это ты красиво сказал. Думала... спилась в говно, а оказалось - устала просто! - Заржала она.

Чуть отдышавшись налила себе ещё, но пить не стала, просто крутила стопку в пальцах, глядя в неё, как в зеркало.

— Знаешь, Паша… когда Толик первый раз в длительный рейс ушёл, я думала сдохну от тоски. А потом поняла: тоска — это когда ждёшь. А если не ждать, то и тоски нет. Просто живёшь. День за днём. Погуляла, мужика нашла, утром похмелилась... И так по кругу. Светка вон тоже… пошла по моим стопам. А Андрей…

Она замолчала. Я молчал тоже. Что тут ответишь?

— Ты ведь не осуждаешь? — вдруг спросила она, глядя прямо в глаза.

— Нет, — сказал я честно. — Не осуждаю. Надежда кивнула, будто этого и ждала.

— Тогда налей себе нормально. А то сидишь, как на поминках.

Она толкнула бутылку ко мне. Налил себе, чокнулся с ней молча, мы выпили.

Чем больше Надежда выпивала, тем громче становился её голос. Она уже не просто говорила — она вещала, переходя на крикливый шёпот, потом снова на крик. Поплыли воспоминания: мы то, мы сё, а Светка тогда такая была шустрая, а Машка с ней вообще не разлей вода, а Андрюшка ещё в подгузниках бегал по двору и орал «дядя Паша, дай пять копеек!»…

Я решил перевести разговор на что-то более земное и поинтересовался, как поживают племянники. Сложно, конечно, считать людей родившихся в семидесятых годах прошлого века детьми, но в моей памяти они остались именно такими: юными, худыми, шумными, когда я был здесь без малого тридцать лет назад.

Надежда отмахнулась рукой, будто отгоняя муху, и налила себе ещё.

— Что дети? Светка, на почте работает. Муж её, Васька, моряк рыболовецкого парохода, как Толик когда-то. Уже четыре месяца в рейсе. Скоро должен прийти, если не затянут. У них сынок, ну ты знаешь, Игорь, от первого её мужа. Зря она променяла военного моряка, на рыбака. Девятнадцать недавно исполнилось, работает на стройке. С ними пока живёт, на квартиру собирает. В армию не пойдет, отмазали... Без бабы пока. Была какая-то, уехала в Москву. Говорит, вернётся, но кто их знает… А Андрей… ну что Андрей… Он с нами живёт. Отец ему ещё до инсульта половину дома выделил, гараж отдал, всё ему… всё… Он там машины ремонтирует. Да тоже… то вроде дело пойдёт, все нормально, и деньги заводятся. То как запьёт — все сроки нахрен! Клиенты ходят, ругаются. Пару раз даже били!

— Ну а чего он не завяжет? — спросил я рефлекторно и тут же устыдился такого пошлого, дежурного замечания.

Надежда посмотрела на меня долгим, осоловелым взглядом. Глаза уже блуждали по кухне, будто в поисках чего-то потерянного — то ли бутылки, то ли смысла.

— Да как её… бросишь, когда такая жизнь?! — Она махнула рукой, чуть не опрокинув стопку. — Когда Толика инсульт расшиб, честно мечтала, чтоб сразу умер. Ведь вот это... лежать как овощ, нет ничего хуже. А теперь вроде и есть муж и нету мужа. Хоть пенсия идёт, слава Богу! Я подрабатывать тоже не могу, ноги больные. От Андрея никакой помощи, сам деньги тянет… И вроде как стена: была жизнь, радость какая-то, и вдруг всё! Ты же знаешь, какая я жизнерадостная была, подвинулась ближе невестка, пожав плечами. — А теперь, с этим "овощем"… даже пизду не почешешь, — в сердцах выпалила она вдруг.

Я так и замер. Надька осеклась, глянула на меня виновато, но с какой-то пьяной дерзостью.

— Ой, прости, я с тобой по-свойски! — Она хихикнула коротко, нервно. — У тебя-то жена как, пользуешь её? В таком возрасте женщинам ещё ох как надо!

— Да я знаю... Всё у нас хорошо! — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— То-то же! — погрозила она пальчиком, будто учительница школьнику, и снова налила себе. — Живите, пока можете и трахайтесь. А мы тут… как придётся.

Она замолчала. В комнате повисла тишина, только из дальней комнаты доносился слабый, прерывистый стон Толика, да где-то за стеной тихо гудел холодильник.

Надежда вдруг потянулась через стол и похлопала меня по руке влажной, горячей ладонью.

— Ладно, Паша… не грусти. Завтра Светка придёт, с Игорем… Посидим нормально. За Толика выпьем.

Она подняла стопку. Я тоже поднял свою, уже не для вида. Мы чокнулись тихо, почти без звука.

Андрей пришёл ближе к девяти вечера. Дверь хлопнула, тяжёлые шаги прогремели по веранде и вот он уже в кухне, расплываясь в широкой, слегка пьяной улыбке.

— О, дядь Паша приехал! — прогудел он, раскинув руки.

Мы обнялись по-мужски, крепко, с похлопыванием по спине. Андрей тоже уже, тридцатипятилетний, взрослый, тяжёлый мужик с заметной проседью в коротких, жёстких волосах и красноватым от постоянного солнца и алкоголя лицом. От него пахло машинным маслом, перегаром и потом. Надежда тут же забегала, засуетилась:

— Сейчас, Андрюшенька, картошечку будешь?!

— Всё буду! — махнул он рукой. — Да ты и дядь Паше сразу ставь, не стесняйся!

«Хозяин теперь, — отметил я про себя. — И ощущает себя так же, и ведёт себя соответственно».

Мы поужинали: жареная картошка с тушёнкой из банки, солёные огурцы, хлеб, нарезанный толстыми ломтями. Ещё выпили, пока бутылка не опустела. Хозяева, конечно, настаивали продолжить: Андрей уже тянулся за новой, Надежда поддакивала, глаза блестели.

— Паша, ну куда ты? Посидим ещё, поговорим!

Но я сослался на усталость после дороги — действительно вымотался, да и голова уже гудела от выпитого. Они нехотя отстали. Надежда отвела меня в дальнюю комнату, ту самую, что когда-то, много лет назад, была нашей с Толиком детской. Теперь здесь всё другое: обои в цветочек, продавленный диван-кровать, старый платяной шкаф с треснувшим зеркалом. Но запах тот же, пыльный, чуть сладковатый от старого дерева и лежалого белья.

Я рухнул прямо в рубашке и штанах, решив сначала просто полежать, прийти в себя. Глаза закрылись мгновенно и я отрубился, как провалился в чёрную яму...

Открыл глаза в кромешной темноте. Долго не мог понять, где нахожусь. Горло пересохло, во рту вкус вчерашней водки и солёных огурцов. Голова трещала, последняя стопка была явно лишней. Я приподнялся, морщась, и сел на край дивана. Что-то ещё беспокоило, не сразу понял, что именно. А потом услышал.

Звуки секса... Женщина стонала, причитала, всхлипывала низко, протяжно, с придыханием. Мужчина хрипел, матюкался сквозь зубы. Диван где-то рядом, скрипел ритмично, пружины подвывали. Странно было слышать такое в доме, где в соседней комнате лежал умирающий брат...

Сначала подумал: Андрей развлекается с какой-нибудь своей подружкой. Решил не вмешиваться, не позориться, просто тихонько пройду на кухню, напьюсь воды и вернусь спать. Но любопытство, чёрт бы его побрал, оказалось сильнее. Я встал, стараясь не скрипеть половицами и на цыпочках подошёл к двери, из-за которой доносились эти сладострастные стоны. Заглянул...

В тусклом свете луны, пробивавшемся сквозь неплотно зашторенное окно, на старом раскладном диване высоко задрав полные ноги, лежала Надежда. Это была точно она... свет выхватил её узнаваемое, раскрасневшееся лицо, раскрытый рот, мокрые от пота волосы, прилипшие ко лбу. Она судорожно цеплялась руками за спину мужчины, который долбил её сверху. Двигал голым задом, мощно, безжалостно.

Меня будто парализовало. Забыв про жажду, забыв про всё, я стоял как заворожённый и смотрел на эту картину прелюбодеяния. "Неужели Толик каким-то чудом встал и прибежал выебать свою суженую?" — мелькнула идиотская, пьяная мысль.

Надежда подгоняла его, подбадривала, томно причитая: — "Вот так… туда его… в пизду! Сильнее, Андрюшенька, сильнее!"

Мужчина захрипел, голая жопа его лихорадочно задёргалась, он замер, пьяно выматерившись сквозь зубы. Полежал с минуту на ней, тяжело дыша, потом перекатился через Надькину ногу и развалился рядом, не прикрывая своего опустившегося, ещё блестящего члена.

И тут в лунном свете я с ужасом, удивлением и брезгливостью узнал в ночном любовнике Надежды её сына, моего племянника Андрея. Я смотрел на эту противоестественную картину секунду, другую, не веря глазам. Потом медленно, стараясь не издать ни звука, отступил назад, в темноту коридора. Сердце колотилось так, что казалось они сейчас услышат. Я вернулся в детскую комнату, закрыл дверь, прислонился к ней спиной и долго стоял, пытаясь унять дрожь в руках. В доме было тихо, только слабые стоны увядающего Толика из дальней комнаты. А я думал только об одном: "завтра утром мне придётся смотреть им в глаза и делать вид, что ничего не знаю".

Утром всё было, как ни в чём не бывало.

Надежда хлопотала на кухне, жарила яичницу, резала хлеб, напевала под нос какую-то старую песню про Чёрное море. Андрей сидел за столом в тех же, вчерашних трениках, жевал бутерброд и смотрел в телефон. Когда я вошёл, оба повернулись ко мне с одинаково приветливыми улыбками.

— Доброе утро, дядь Паша! Как спалось? — Андрей подмигнул, будто мы вчера просто выпили и разошлись по комнатам.

— Нормально, — буркнул я, садясь.

Надежда поставила передо мной тарелку с яичницей и кружку чая.

— Ешь, Паша, а то отощаешь у нас. Андрей, налей дяде чаю покрепче...

Они вели себя так естественно, что на секунду я усомнился: "может, ночью мне всё приснилось? Может, это был сон, алкогольный бред, усталость после дороги? Но нет, слишком отчётливо помню лунный свет, её стоны, его голую спину, матерок и то, как он развалился рядом с матерью, не прикрываясь".

Я ел молча. Они болтали о каких-то пустяках: о ценах на рыбу на рынке, о том, что Васька скоро должен вернуться из рейса, о том, что Игорь опять просит денег на «бетономешалку для бригады». Я смотрел на них и не знал, куда девать глаза. Вопросы крутились в голове, жгли язык, но я молчал. Это не моё дело. Не моё... Я гость здесь. Приехал попрощаться с братом, а не копаться в их дерьме. После завтрака я встал, поблагодарив.

— Пойду прогуляюсь. По старым местам.

Андрей тут же вскочил.

— Давай я с тобой, дядь Паш. Покажу, что тут изменилось. А то ты небось с тех пор и позабыл всё.

Я не стал отказываться. Может, лучше так, чем торчать в доме с Надеждой, один на один.

Мы вышли на улицу. Жара уже набирала силу, но утренний бриз с лимана ещё спасал. Шли молча сначала, мимо старого рынка, мимо бывшего кинотеатра «Родина», где теперь секонд-хенд и шаурма. Потом свернули к набережной. Море лежало спокойное, синевато-серое. Пахло йодом, водорослями и мазутом от порта. Андрей шёл рядом, курил, щурился на солнце. Дошли до небольшого кафе под тентом, старого, ещё с девяностых, с пластиковыми стульями и видом на волнорез. Я кивнул на столик у края.

— Посидим?

Андрей оживился, глаза загорелись.

— А то! Давно не пил пива с утра пораньше...

Мы сели. Я заказал два холодных «Балтики», он ещё и воблу. Когда принесли кружки, Андрей взял свою двумя руками, поднёс к лицу, вдохнул глубоко, как ребёнок нюхает новую игрушку и только потом отпил. Блаженно зажмурился.

— Как у тебя с женщинами? — спросил я, глядя в свою кружку. — Развёлся?

Он отпил ещё, помотал головой.

— Нахуй этих баб. Сначала вся такая покладистая: всё можно, сама наливает, подкладывается. А потом, как "пропишешь" разок-другой не туда... начинается: «ты алкаш», «ты мне изменил», «я устала». Лучше одному...

Я помолчал. Потом тихо, почти шёпотом, выдавил:

— И ты решил на мамку переключиться?

Андрей крякнул, резко отвёл взгляд, осмотрелся по сторонам, нет ли кого рядом? Чертыхнулся сквозь зубы.

— Заметил, значит… как понял то?

— Ещё бы. Надька так верещала под тобой…

Он долго молчал, крутил кружку в руках. Потом вздохнул тяжело, как будто с плеч груз свалился.

— Говорил я ей, дуре… а она привыкла, что отец лежит. Что никто не услышит. Что можно… — Он сделал большой глоток. — Ладно, дядь Паш. Раз уж ты видел... чего юлить. Расскажу, как было. Только без соплей и без морали, ладно? Ты же не осудишь?

Я пожал плечами.

— Не осужу. Рассказывай.

Андрей откинулся на стуле так, что пластик жалобно скрипнул под его весом. Закурил новую сигарету, медленно, с наслаждением, будто это был единственный момент дня, когда он по-настоящему дышал. Выдохнул дым в сторону моря, прищурился на солнце и заговорил тихо, ровно, без надрыва, словно пересказывал сюжет старого порнофильма, который видел сто раз.

— Всё началось с этой сучки, Светки. Прихожу я к ним как-то вечером, уже изрядно поддатый, но бабла нет совсем, занять на пойло. Звоню, стучу... дверь долго молчит. Потом наконец открывает Игорь, красный как рак, волосы дыбом, губы припухшие, глаза бегают, как у вора, которого поймали с поличным. Захожу и сразу в нос бьёт запах... ну знаешь, этот запах... Когда в маленькой квартире только что отъебались по полной: тяжёлый, липкий. Сперма, пот, возбуждённая пизда... всё смешалось в один тёплый, животный дух. Даже воздух будто стал гуще.

Андрей сделал паузу, затянулся глубоко, выпустил дым через ноздри.

— Выходит Светка из спальни... Типа только проснулась. Глаза сонные, волосы растрёпаны. На ней короткий, шёлковый халатик тот, розовый, старый, который Васька с рейса привёз и она его всегда таскает. Еле-еле прикрывает жопу, а когда поворачивается идти в зал, за деньгами, полы разошлись и между полных ляжек, что-то выпадает. Маленькая, махровая салфетка... мокрая насквозь, тяжёлая. Шлёпнулась на линолеум с тихим звуком. И запах ударил ещё сильнее... свежая сперма, смешанная с её соками, кисло-сладкая, густая. Я стою как вкопанный. Всё понял за секунду! Хоть и пьян был... - Андрей усмехнулся уголком рта, коротко, без веселья.

— Мы тогда сели на кухне. Она сначала отнекивалась, глаза в пол, пальцы теребят край халата. А потом сломалась. Говорит: «Я не одна такая, Андрюха. Пол города так живёт... На стороне боятся, вдруг не пронесёт, вдруг спалят, вдруг соседи языками зачешут. А с родными проще. Никто не проболтается. Никто не предаст и не осудит. И тепло, и знакомо, и не надо притворяться».

И смотрит на меня так прямо: «Ты же сам давно один. Развёлся, ходишь как потерянный. А мама… мама с тех пор, как папу парализовало, каждый вечер в бутылку смотрит. Подпоить её и она растает... Сама на всё согласится. Папа уже не встанет, не трахнет. А ей ещё тоже надо. Женщине под шестьдесят, ещё ох как хочется... чтоб её брали крепко, до дрожи. Она сама мне жаловалась»...

Андрей замолчал, глядя на тлеющий кончик сигареты. Потом продолжил тише.

— Я сначала охуел, конечно. Нахуй послал ебливую "сводницу". Мозг отказывался это переваривать. А потом… уже дома, сел, подумал... Маман одна в своей комнате, пьёт, смотрит в стену, вспоминает, как раньше мужики на неё вешались. Я тоже один — хуй в руке, тоска в груди. А она рядом, тёплая, мягкая, знакомая до дрожи. Никто не увидит. Никто не узнает... Один вечер, после работы, решился. Взял две бутылки портвейна «777», третий, уже без этикетки. Она хихикает, глаза блестят, рука по бедру скользит. Я её целую, сначала осторожно, потом жёстче. Она стонет в рот, ноги раздвигает сама. Трусы мокрые насквозь, пальцы сразу скользят внутрь, там горячо, влажно и не поверил даже... тесно. Она шепчет: «Давай, сынок… трахни мамку… давно пора…» Я её на кровать, халат задрал, лифчика нет, сиськи тяжёлые, соски твёрдые, как вишенки. У самого аж ломит до боли. Сама поймала рукой и направила к своей мокроте. Вошёл одним толчком, до упора, она вскрикнула, ногти в спину вцепились. Долбил её долго, сильно, до хрипа. Кончил глубоко внутрь, она задрожала вся, сжалась вокруг меня, как в тисках и завыла тихо, по-звериному...

Он докурил сигарету до фильтра, одним длинным затяжным движением, бросил окурок в пепельницу.

— Так и пошло, поехало... Уже два года вот. Почти каждую ночь, когда выпьем. Иногда и днём, если настроение у неё. Маман любит, когда я её сзади, раком... жопу вверх, волосы в кулак. Любит, когда я ей в рот кончаю. Глотает, глаза закрывает, блаженно мычит. А я… я уже не могу без этого запаха, её пота, её пизды после секса, её дыхания на шее. Это как наркотик. А Светка, со своим Игорем... они раньше начали, года на полтора.

Андрей замолчал окончательно. Посмотрел на море, волны всё так же лениво лизали бетон волнореза. Я спросил тихо, почти не дыша:

— И что теперь?

Он пожал плечами, тяжело, устало.

— Ничего. Живём... Пока батя дышит: обмываем его, кормим с ложки, меняем памперсы, капаем. Когда перестанет… тогда и решим. А пока — так. Она моя! Я её... И похуй на всё остальное.

Он допил тёплое пиво одним глотком, вытер рот тыльной стороной ладони, улыбнулся криво чувствуя свою вину.

— Пошли домой, дядь Паш. Мать, небось, уже обед на стол ставит.

Озадаченный его исповедью, я поднялся. Странным образом услышанное не столько возмутило меня, сколько взволновало: глубоко, подспудно, где-то внизу живота. Если до этой, старой кошелки Надьки, мне и правда не было никакого дела, то мысль, что племянница Светка спит со своим собственным сыном, оказалась неожиданно возбуждающей... Светка и сейчас была ещё хоть куда: высокая, светловолосая, с той самой портовой наглостью — широкие бёдра, тяжёлая грудь, взгляд, который обещает всё сразу и ничего не требует взамен. В молодости она как и мать, наверняка сводила с ума половину экипажей, что сходили на берег Севастополя. Но чтобы вот так... с собственным девятнадцатилетним сыном, когда вокруг полно отдыхающих, молодых моряков, приезжих работяг… Странно это было. Необъяснимо. И от этой необъяснимости, у меня внутри что-то шевельнулось, тёплое и постыдное.

Так прошёл день в гостях. К вечеру стали подтягиваться родственники. Я, как гость издалека, проставился, две бутылки «Столичной» и ящик пива. Пришла Светка с Игорем. Обнялись с каждым, крепко, по-родственному. Я уже знал её историю и смотрел теперь пристально, почти пристрастно. Она была в обтягивающих джинсах и свободной майке без лифчика. Соски проступали сквозь тонкую ткань, когда она наклонялась. Игорь, высокий, худощавый, с той же светлой шевелюрой, что и у матери, стоял чуть позади, смущённо улыбался. Увидев шеренгу бутылок на столе, родня сразу развеселилась. Из погреба подняли ещё пару трёхлитровых банок с солёными помидорами, огурцами и квашеной капустой. Расселись плотно, налили по первой. Дальше уже не важно, что именно празднуем — просто повод. Все говорят одновременно, перебивая, находя взглядом собеседника через стол. Голоса сливаются в привычный гул, как в любой такой семье.

Светка быстро захмелела. Сначала просто раскраснелась, глаза заблестели, смех стал громче. А потом начала хватать сына за ноги под столом... вроде незаметно, но я видел. Игорь делал круглые глаза, пытался поглубже задвинуть колени под столешницу, но его мать не унималась: пальцы скользили по внутренней стороне бедра, выше, ещё выше. Баба, когда у неё «гон», выглядит совсем по-особенному... шея удлиняется, губы приоткрываются, дыхание становится частым, поверхностным. Светка сидела как на углях: распаренная, крутила круглой мягкой жопой по стулу, стреляла глазками на сына так, будто он был не её ребёнок, а молодой любовник, которого она вот-вот утащит в спальню. От этих её знаков, у меня самого начал просыпаться стояк тяжёлый, настойчивый, как в молодости. Всё это было неправильно, грязно, запретно и оттого ещё сильнее заводило.

Надежда тоже поднабралась изрядно. Привалилась плечом к Андрею, жаловалась на жизнь громким, пьяным шёпотом, то и дело касаясь его колена рукой, гладя по бедру, якобы случайно. Андрей сидел молча, только иногда кивал и подливал ей. И тут, глядя на них всех разом, на Светку, которая уже почти не скрывала, как гладит сына под столом; на Андрея, который отвечал матери тяжёлым, понимающим взглядом; на Надежду, которая то и дело облизывала губы и прижималась ближе, мне в голову вкралась одна простая, страшная догадка: "они знают друг про друга. Мать знает, что дочь спит со своим сыном. Дочь знает, что мать спит со своим сыном. Андрей знает про Светку и Игоря. Светка знает про Андрея и Надежду. И все молчат. Все принимают. Пир во время чумы. Прямо здесь, в доме, где в соседней комнате лежит парализованный Толик и хрипит последние дни"...

Я сидел, смотрел на раскрасневшиеся лица родственников, слушал их хохот и мат и прикидывал: уехать ли сейчас, пока не поздно, вернуться потом только на похороны? Или остаться и дождаться неизбежного... прямо тут, в этом рассаднике греха, пьянства и запретной близости?.. Уехать — значит сбежать от увиденного. Остаться — значит стать частью этого... Или хотя бы быть свидетелем до конца?.. Я налил себе ещё стопку. Выпил залпом. И ничего не сказал.

Но сами они что-то между собой решили... То ли повязать меня по-родственному, то ли сделать «услугу», акт гостеприимства, чтобы гость издалека не скучал и не сидел с кислой рожей. После очередного перекура, за столом отношения изменились. Светка внезапно отправила Игоря домой: «иди, сынок, завтра рано вставать, стройка не ждёт» и тут же пересела ближе ко мне, на то место, где только что сидел её "пацан".

Она стала странно, почти демонстративно-громко интересоваться моей личной жизнью. Выпытывала, с кем я сейчас, женат ли, есть ли кто постоянная. Узнав, что живу один уже пятый год, удовлетворённо покачала головой, будто именно этого и ждала.

— Значит, совсем один… — протянула она тихо, глядя мне прямо в глаза. — И никто не греет по ночам?

Я только пожал плечами. Курить вышел первым. Через минуту следом вышла и она.

Угостилась сигаретой из моей пачки, встала рядом, почти вплотную... бедром к бедру. Ночь была тёплая, липкая, пахло пылью, бензином из гаража и её духами — дешёвыми, сладкими, уже выветрившимися.

— Разве ты куришь? — удивился я.

— Когда выпью — хихикнула она, выдыхая дым в сторону. — А сегодня выпила… много.

Я тоже рассмеялся нервно, немного наигранно.

— Муж в плавании? — спросил между затяжками, глядя на огонёк сигареты.

— Ага. Всё время в плавании, — плюнула она в темноту. — Уже четвёртый месяц пошёл.

— Ну он же зарабатывает.

— Да уже привыкла. И приладилась… — Она помолчала, докуривая. — Муж — он же не для галочки.

— Неужели так не хватает? — вырвалось у меня.

Светка повернула ко мне лицо, глаза блестели в полумраке от фонаря на столбе.

— А ты как думаешь? Когда свободная была — сняла мужика, и всё, все ходы-выходы знает... А тут отдыхающие, знаешь какие голодные? Приезжают на неделю, глаза горят, руки трясутся. А потом Васька возвращается, квартиру вверх дном переворачивает. Соседи, суки, спешат доложить: во сколько пришла, с кем видели, чья машина стояла…

— И ты партизанишь втихую, — закончил я за неё.

— И да, и партизаню! — Она вдруг усмехнулась, резко, зло. — У меня одна жизнь, дядь Паш. В монашки не записывалась! У меня организм требует крепкого хуя! А у тебя-то как, крепкий ещё?

Голос изменился, стал ниже, хрипловатым, с придыханием. Она повернулась ко мне всем телом, схватила за мотню через штаны. И как назло, после всех этих разговоров, после увиденного за столом, после картин, что крутились в голове всю ночь, член уже стоял колом, твёрдый, болезненно напряжённый.

— О-о-ох… да! — выдохнула она, сжав сильнее. — Вот это да…

Светка схватила меня за руку и потянула в гараж, резко, нетерпеливо.

— Зачем туда? Пошли в комнату, — удивился я, но ноги уже несли сами.

— Давай тут. Я поорать люблю, — хрипло ответила она, уже расстёгивая свои джинсы.

Повернулась ко мне спиной, прогнулась, упёрлась ладонями в старый верстак. Джинсы спустила до колен вместе с трусами, одним движением. Жопа большая, белая, чуть целлюлитная, но красивая, манящая. Между ног блестела вульва, мокрая, набухшая, готовая. Я шагнул ближе. Она оглянулась через плечо, глаза дикие, губы приоткрыты.

— Давай, дядь Паш… не тяни. Вставь по самые яйца. Хочу почувствовать, как ты меня разрываешь…

Я расстегнул ремень, спустил штаны ровно настолько, чтобы освободить член. Он выскочил, тяжёлый, с выступившей каплей, головка уже блестела. Светка прогнулась ещё сильнее, раздвинула ноги шире, рукой оттянула ягодицу в сторону, показывая розовую, мокрую щель.

Я вошёл одним толчком в её глубины! Там горячо, тесно, влажно. Она вскрикнула не сдерживаясь, громко, по-животному. Я схватил её за бёдра, начал двигаться, сильно, глубоко, но без разгона. Верстак скрипел под её ладонями, банка с гвоздями звякнула, упав на пол.

— Да-а-а… вот так… глубже… еби меня, дядь Паш… как суку… — стонала она, откидывая голову назад. Волосы растрепались, прилипли к потной шее.

Я начал долбить ритмичней, чувствуя, как она сжимается внутри при каждом толчке. Света уже не говорила... только мычала, постанывала, подмахивала жопой. Запах секса заполнил весь гараж: её соки, мой пот, машинное масло, старая резина.

— Кончай в меня… не вынимай… хочу почувствовать, как горячо… — прохрипела она, когда я ускорился.

Я не выдержал. Сжал её бёдра так, что останутся синяки, и кончил глубоко, длинно, выплёскивая всё внутрь. Племяшка задрожала, завыла тихо, сжавшись вокруг меня, и тоже кончила. Ноги подкосились, пришлось держать её за талию, чтобы не упала. Мы постояли так с минуту, тяжело дыша, потные, прилипшие друг к другу. Потом она медленно выпрямилась, не выпуская меня сразу. Повернулась, поцеловала жадно, с языком, с привкусом водки и сигарет.

— Спасибо, дядь Паш… — прошептала она, улыбаясь криво. — Давно так не было.

Я только кивнул, говорить не мог. Вытащил, застегнулся. Она натянула трусы, джинсы, пригладила волосы.

— Пошли обратно. А то подумают, что мы тут мебель двигаем...

Мы вышли из гаража. Ночь была всё та же — тёплая, душная. Из дома доносились голоса, смех, звон стаканов.

Светка взяла меня под руку, как ни в чём не бывало и направились в дом. Надька с сыном, кажется даже не заметили нашего временного отсутствия. А может просто сделали вид, но всё поняв по нашим лицам, не отметили это... Этот вечер мы гуляли до поздна. Утром я проснулся от минета племяшки, в одной постели с ней, в дальней комнате. Как мы туда попали, я не помнил... Светка, в одной длинной футболке брата, хотела утреннего секса. Но мне сильно придавило писать. Даже её умелые губки и ротик, не смогли перебороть желание поссать... А не успел я выйти из туалета, Надька потащила меня на кухню опохмеляться. Но я по утрам пью только чай. Светка не дождавшись меня, оделась и пришла не очень довольная к нам. Похоже только себя завела отсосом и теперь, сразу ускакала домой. к Игорьку... Этот день у меня прошел в общении с Надькой: воспоминания о былых временах, посидел у постели Толька, держа его за обессиленную руку. Бродил по родным дворам, просто прогуливаясь. Купался в море.

К Машке второй раз, пришёл вечером, когда солнце уже село за горизонт, окрасив небо в грязно-малиновый цвет. В руках с собой, была бутылка портвейна. После утреннего, неоконченного отсоса Светки ходил очень взволнованным. Возбуждение, стыд, злость на себя... всё это клокотало внутри, требуя выхода. Или объяснения. Машка открыла дверь быстро, будто ждала. На ней был всё тот же старый халат, но волосы были влажные — видимо, только из душа. От неё пахло дешёвым мылом и чуть-чуть водкой.

— Павлик? — удивилась она, но как-то неискренне, будто играя. — Заходи. С бутылкой? Ну ты прям кавалер...

На кухне у неё было чисто, но бедно. Павел сел, разлил портвейн по гранёным стаканам. Выпили молча. Машка смотрела на него изучающе, с какой-то хитринкой.

— Ну что, насмотрелся на наших козлов? — спросила она, закуривая.

— Маш… — он не знал, с чего начать. — Я сегодня… со Светкой. Она… она пыталась мне… ну, в общем, отсосать. На кухне Надя была... Пока я в туалет сходил, она перехватила меня... И Светка убежала к себе злая, наверное к Игорю в объятия... Но за вчерашнюю ночь, Надька похоже свё поняла... Ведь проснулись мы со Светкой в одной постели.

Машка не удивилась. Даже бровью не повела. Только усмехнулась.

— А ты думал, они тебя просто так в гости позвали? Ты теперь свой! И один из них! Светка она такая... любит хуй пососать. Если видит мужика, который ей интересен, не упустит. И Надька не дура. Она всё видит. И одобряет. Им же нужна поддержка. Чтобы не только они были шлюхами, но и кто-то рядом и трахал их. Грех, он заразительный...

— Но почему я? — Павел чувствовал, как портвейн разливается теплом, а вместе с ним, то самое липкое, сладкое чувство, которое он пытался заглушить. — Я же… я же осуждал...

— А теперь? — Машка прищурилась. — Теперь думаешь иначе?

Павел молчал. Он думал о губах Светки, о её жадном ротике, о том, как она смотрела на него снизу вверх пока сосала его член, пока он раздумывал, а она смотрела. И о том, что ему хотелось большего. Хотелось войти в неё снова, почувствовать её тело, её влажность. Но она ушла, по его вине, оставив его в подвешенном состоянии.

— Она дала мне… по-настоящему, вчера в гараже... и никто не знает об этом, — признался он, глядя в стол. — А я… я хочу теперь ещё. Понимаешь? Хочу. И стыдно, и хочу её...

Машка встала, подошла к нему. Села на подлокотник его стула, близко, так что он чувствовал тепло её тела через тонкую ткань халата. Её рука легла ему на плечо.

— А я чем хуже, Павлик? — спросила она тихо, и в голосе её не было насмешки. Была какая-то усталая, тёплая нежность. — Мы с тобой одной крови. Я тоже одна. Давно одна... Мой козёл сбежал к молодой, ещё в конце девяностых. А я тут… кисну, одна... помоложе была, мужиков хватало. А теперь только игрушки... Смотрю на эту семейку и завидую. У них есть хоть какое-то тепло. Грязное, грешное, но есть. А у меня только стены.

Она взяла его руку и положила себе на колено. Кожа была тёплой, гладкой.

— Поможешь сестре? — прошептала она, и в её глазах блеснул тот самый огонёк, что он видел у Надьки, у Светки, у всех них. Огонёк голода...

Павел замер. Сердце забилось где-то в горле. Она была его сестрой... Старшей! Но сейчас, в этом полумраке, с запахом водки и женского тела, она была просто женщиной. Жаждущей живого, мужского члена...

— Маш… — начал он, но она прижала палец к его губам.

— Не надо слов, — сказала она. — Просто будь. Со мной. Сейчас...

Она встала, взяла его за руку и повела в комнату. Там, на том самом диване, где когда-то, по её рассказам, начинались их с Надей "подвиги", сестра остановилась. Медленно развязала халат. Тот упал на пол. Она стояла перед ним голая, не стесняясь своего тела. Оно было не молодым, но и не старым. Груди обвисшие, но ещё красивой формы, с крупными тёмными сосками. Живот мягкий, с растяжками. Между ног тёмный треугольник волос, влажный, блестящий в тусклом свете.

— Ну что, братик, — усмехнулась она. — Не передумал?

Павел сглотнул. Всё внутри него кричало: "Нельзя! Это сестра!" Но там, внизу, уже был готовый ответ. Он шагнул к ней, обнял. Её кожа пахла мылом и едва уловимо, той самой портовой тоской. Он поцеловал её взасос. Губы были мягкими, податливыми. Она ответила сразу, жадно, её язык скользнул ему в рот. Он сжал её груди. Они были тяжёлыми, тёплыми, соски сразу затвердели под пальцами. Маша застонала, прижимаясь к нему, теребя пуговицы его рубашки.

— Давай, Павлик, давай… — шептала она между поцелуями. — Я так давно… так давно…

Он разделся сам, торопливо. Когда член коснулся её живота, она ахнула, опустила руку вниз, сжала его, погладила. Потом, не отпуская, повела его к дивану. Они упали на него, сплетаясь телами. Сестра легла на спину, раздвинув ноги, и потянула его на себя. Павел вошёл в готовую женщину сразу, одним движением корпуса. Внутри было горячо, влажно, тесно. Она вскрикнула, выгнулась, обхватила его ногами.

— Да… да, сука… еби меня братик… — застонала Маша, впиваясь ногтями в его спину.

Он двигался, сначала медленно, потом всё быстрее, с какой-то злой, отчаянной страстью. Всё, что копилось в нём днями — стыд, возбуждение, ужас, похоть всё это выплёскивалось в этих толчках. Она кричала, не стесняясь, выкрикивая грязные слова, прося ещё, глубже, сильнее. Её груди тряслись, соски мелькали перед его глазами. Он наклонился, взял один в рот, слегка кусая, посасывая. Она зарычала, вцепившись в его волосы. Потом вставала на четвереньки, подставляя ему задницу, и он брал её сзади, глядя, как её тело вздрагивает от каждого толчка. Потом она снова ложилась, закидывала ноги ему на плечи. Они были единым целым, двумя зверями, нашедшими друг друга в тёмном лесу одиночества.

Павел кончил глубоко в неё, с хриплым стоном, уткнувшись лицом в её мокрую от пота шею. Она содрогалась под ним, ещё долго, обхватив его руками и ногами, не отпуская. Потом долго лежали, тяжело дыша, на продавленном диване. Пахло потом, сексом, портвейном. Машка гладила его по голове, как маленького:

— Ну вот, братик, — прошептала она. — Теперь ты точно свой. Добро пожаловать в наш клуб одиноких, родных сердец.

Павел молчал. Стыд, который он ожидал, не пришёл. Было только опустошение. И странное, тёплое облегчение. Он переступил последнюю черту. Он стал одним из них. И, чёрт возьми, ему это понравилось.

— Спасибо, Маш, — сказал он, и это прозвучало искренне.

Она усмехнулась, закурила прямо лёжа.

— Не за что. Обращайся... А теперь иди. Тебе завтра уезжать, а мне высыпаться надо. И помни: теперь ты не просто зритель. Ты актёр. И роль тебе предстоит долгая, если сам захочешь...

Павел оделся, вышел в ночь. Воздух после её квартиры показался свежим, почти холодным. Он шёл к дому брата и чувствовал, что внутри что-то изменилось. Терзания улеглись. Он принял это. Принял себя. И теперь, когда он вернётся в ту квартиру, он будет смотреть на них не как чужой, а как свой. Потому что теперь у него тоже была тайна. И тёплая память о теле сестры... Ночевал он последнюю ночь у брата.

Утром проснулся поздно, с тяжёлой головой. Но на этот раз не от алкоголя... — от перегруза. От переизбытка увиденного, услышанного, отданного и взятого. Его тело ныло приятной усталостью, а в памяти стояли кадры, от которых даже сейчас, в холодном свете дня, спирало дыхание и шевелилось внизу живота. Павел поднялся, оделся. Ему нужно было уезжать. Билет на поезд был куплен ещё вчера, на сегодняшний вечер. Но перед отъездом он должен был поговорить. Не с кем-то, а с Надеждой...

Он нашёл её на кухне. Та сидела у стола, в другом наконец-то халате, пила крепкий чай и курила. Лицо было серым, без косметики, волосы растрёпаны. Она выглядела не развратницей, не демонической соблазнительницей. Она выглядела… старой, измученной. Сломленной. Увидев Павла, она кивнула на чайник.

— Налей себе. Теплый ещё.

Он налил, сел напротив. Молчали. Дым сигареты клубился между ними, как призрак всех невысказанных слов.

— Уезжаю сегодня, — наконец вымолвил Павел.

— Знаю, — ответила она просто. — Андрей говорил. Билет купил, мол.

— Да.

— Ну что ж… Поезжай. Тут тебе делать нечего. — Она сделала глубокую затяжку, выпустила дым. — Насмотрелся, наверное, на наше цирковое представление. На всю жизнь хватит...

Павел смотрел на неё в упор. На эти грубые, в трещинах губы, которые вчера так мастерски обхватывали молодой член сына… На эти глаза, сейчас пустые и усталые. И вдруг он не увидел в ней монстра. Увидел женщину. Такую же запутавшуюся, такую же одинокую, как и он сам. Только она нашла свой способ, не сойти с ума. Самый тёмный, самый порочный, но способ!

— Надя… — начал он, и голос его сорвался. — Зачем? Почему… так?

Она медленно подняла на него глаза. В них не было ни злобы, ни вызова. Была только бесконечная усталость.

— А почему бы и нет, Павлик? — спросила она тихо. — Ты думаешь, у меня был выбор? Лежать рядом с овощем, который когда-то был мужем, и сходить с ума от тишины? Ждать, когда дети разъедутся, и остаться одной в этой конуре с его стонами и своим отчаянием? Или… найти хоть какое-то тепло. Хоть в чьих руках... Хоть в чьём теле. Да, это мой сын. Да, это грех! Но он… живой. Он дышит, хочет, берёт. Это напоминает, что я ещё женщина, а не сиделка. Поймёшь ты это когда-нибудь, когда сам окажешься в полной пустоте. Тогда посмотрим, за что ты ухватишься.

Она потушила сигарету, раздавила о пепельницу с каким-то странным ожесточением.

— А Светка… она просто пошла по моим стопам. Только умнее. Не стала искать на стороне, где одни проблемы. Нашла своё... И у неё, знаешь ли, получилось. Они с Игорем… они как будто заново родились. Он её боготворит. Она его! Им хорошо. Разве это плохо? Может, это и есть та самая любовь, о которой все книги пишут? Только без ленточек и маршей...

Павел слушал, и в его душе что-то переворачивалось. Её логика была чудовищной, извращённой. Но в ней была своя, исковерканная правда. Правда выживания. Правда отчаяния. И он, наблюдая за всем этим со стороны, вдруг почувствовал не осуждение, а… жалость. И странное понимание.

— А я? — спросил он. — Я тоже стал частью этого?

Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом.

— Ты? Ты гость. Ты заглянул в нашу "баню", попробовал водицы и теперь уезжаешь. Но… что-то внутри тебя дрогнуло, да? Я видела. Твои глаза, когда ты смотрел. Ты не только осуждал. Ты… хотел. Тоже хотел. Потому что ты такой же одинокий волк, как и мы все. Только ты ещё боишься признаться самому себе.

Она встала, подошла к окну, спиной к нему.

— Уезжай, Павлик. Забудь. Вернись к своей нормальной жизни. А мы тут… мы будем жить по-своему. Грешить, каяться в этом, и снова грешить. Потому что другого у нас нет. Только это тепло. Грязное, грешное, но наше.

Павел молча допил чай. Он понял, что ничего не изменит. Ни словами, ни криком. Эта семья выбрала свой ад... И они, кажется, смирились с ним. Даже нашли в нём своё тёплое местечко. Он собрал свои вещи. Перед уходом зашёл в комнату к брату. Анатолий лежал в той же позе. Павел положил руку на его холодную, безжизненную ладонь.

— Прощай, брат, — прошептал он. — Прости нас. Если можешь...

Он вышел из дома, не оглядываясь. Прошел по двору. У гаража стоял Игорь. Он курил, ухмыляясь.

— Счастливо, дядя. Не забывай нас...

Павел ничего не ответил. Прошёл мимо. На вокзале он сел в поезд, уходящий на север. Его место была у окна. Поезд тронулся, и серые дома портового города поплыли за окном, растворяясь в вечерних сумерках. Павел сидел и смотрел на это. Шок, омерзение, брезгливость... всё это было у него в душе. Но было и другое. Понимание... Да, чудовищное, извращённое, но понимание той бездны одиночества, которая может толкнуть на всё. И была ещё одна мысль, тёплая, липкая, как морской воздух здесь. Мысль о тех телах... О груди Надежды в ладонях сына. О её губах на его члене. О яростных толчках Андрея. О властных руках Игоря... О том, как Светка, стоя на коленях, смотрела на него снизу вверх…

Он сглотнул. Его рука непроизвольно опустилась в карман брюк. Там лежала какая-то безделушка — может, забытая заколка, может, пуговица. Он достал её. Это была старая, потёртая заколка для волос, тускло поблёскивающая дешёвым блеском. Чья она? Нади? Светки? Не важно... Он сжал её в кулаке, чувствуя, как холодный металл впивается в ладонь. Потом разжал пальцы, посмотрел на неё. И вдруг, совершенно неожиданно для себя, улыбнулся. Не весёлой улыбкой. Горькой, усталой, понимающей... Павел положил заколку обратно в карман. Поезд набирал скорость, увозя его прочь от этого ада. Но он знал, что увозил с собой не только воспоминания. Он увозил с собой секрет. Знание о том, что в каждом человеке, даже в самом, казалось бы, благопристойном, дремлет тот же зверь. Тот же голод по теплу! И что границы дозволенного — вещь очень зыбкая. Особенно когда за ними, ледяная пустота одиночества.

Мужчина закрыл глаза. Перед ним снова проплыли картины. Тёплые, влажные, грешные. И он не стал их отгонять. Пусть плывут. Они теперь часть его. Как и эта заколка в кармане. Напоминание о том, что ад бывает не только в море. Иногда он бывает очень тёплым. И очень, очень притягательным. Поезд уносился в ночь. А в кармане у Павла лежал кусочек того ада. И он не знал, выбросит ли он его на первой же остановке, или будет хранить. Как талисман. Как предупреждение. Или как приглашение вернуться...

На этом основная история завершается. Павел уехал, оставив эту семью в их замкнутом круге страсти, греха и отчаяния. Но мир, в который он вернулся, уже не будет прежним. Он изменился. В нём проснулись демоны, о которых он и не подозревал. Остаётся ждать СМС или телеграммы...

1409   216   +10 [19]