Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в розовые и оранжевые тона, а вдоль пляжа гуляли многочисленные фигурки отдыхающих — парочки, семьи с детьми, одинокие мечтатели. Но основное действие уже перенеслось в сам поселок. Витязево провожал очередной курортный день, полный солёного ветра и криков чаек. Мы выбрали небольшое кафе «Встреча», манившее запахом шашлыка и опрятными столами под навесом из тростника. Обдуваемые лёгким бризом, мы расселись: я — Анатолий — напротив дочки Алины с её мужем Димкой, а сватья — мать Димкина, Наталья, слева от меня, так что её сладковато-томный аромат то и дело щекотал ноздри. По всему выходило, что я тут из-за неё. Месяц назад позвонила Алина и, запинаясь, поделилась «их с Димой идеей» — поехать всем вместе под Анапу на отдых, взять заодно «маму Димы»: «Ты же знаешь, она тоже одна»... Да, одна. Слово резануло по сердцу. Свою ненаглядную я схоронил во время КоВиДа, и вот уже который год живу в нашем большом доме бобылём. В пятьдесят, это вдвойне тоскливо — особенно по вечерам, когда эхо шагов в пустой гостиной напоминает о былом. «А Наталья Павловна что говорит по этому поводу?» — спросил я тогда. «О, она только за! — за своим сыночком она хоть на Луну», — чуть уязвлённо ответила Алина. «Не сладко тебе с ними?» — поинтересовался я осторожно.

После свадьбы, зять всё кормил обещаниями, что поселится с дочкой отдельно, но вот уже почти четыре года, так и сидел под маминым крылышком. Неудивительно, что Алина депрессовала — в одном доме двум хозяйкам тесно... Что ж, это был неплохой повод, понаблюдать за молодой семьёй поближе и вынести свои суждения о перспективах этого брака. Поэтому я немного помялся, уточнил даты и согласился. «Отлично, тогда как ты посмотришь, если мы все поедем на твоей машине?» — был второй вопрос Алины. И неудивительно, что он оказался вторым. Как можно отказать дочке? Я не знаю.

И вот мы сидим в кафе. Жара спала. Шашлык покоится на листьях салата, обрамлённый кетчупом и луком, рядом — аккуратная хлебная нарезка, а в бокалах плещется местное вино — красное, приторно-сладкое и крепленое, почти как советский портвейн. Я поднял бокал и обвёл «свою стаю» взглядом:

— Ну что, за отдых! После гонки на машине — полтора суток в пути, с остановками на заправках и кофе из бумажных стаканчиков по цене самолёта... мы это заслужили. Алина, солнышко, ты выглядишь уставшей, но всё равно красавица. Димка, Наталья… рад, что всё сложилось!

Все подхватили: «За отдых!» — чокнулись. Пили одинаково, без оглядки. И я понял: с ребёнком у Алины снова не получилось. В прошлом месяце, она осторожно поделилась новостью... о небольшой задержке, но теперь, похоже та, стала неактуальной. Эх, Дима, Дима… Покойная жена была о нём невысокого мнения, качала головой: "ненадёжный товарищ, инфантильный". Теперь я разглядывал его простоватое, простодушное лицо — ни одной потаённой мысли, и жалел свою дочку, так неудачно связавшуюся с маменькиным сынком.

«Неудивительно с такой мамочкой», — подумал я и перевёл взгляд на свояченицу… или кто она там? Сватья, наверное. Наталья сидела прямо, далеко выставив заметную грудь. В облегающих штанишках и короткой футболке, она "пропахла" всю машину. Уж я-то с голодухи, бабий позыв учуял на пятом километре. Фигура, не по возрасту стройная, но с теми объёмами, что заставляют мужчину положить на них взгляд. Сорок шесть лет, а она цвела, как роза в полном соку: волосы каштановые, наверняка крашеные, с лёгкой волной; глаза пронзительные, властные, с омутом; губы полные, влажные; лицо гладкое, явно накачанное всем на свете. Футболка хоть и на лифчик, но облегающая, с вырезом, считай, что нет совсем. Типичная, самодостаточная разведёнка: отец Димки, где-то там, живой, но не в счёт. Она привыкла всем распоряжаться, сынок на коротком поводке, теперь ещё и дочку подмяла. Красивая, чёрт возьми, и знает об этом. Алина рядом с ней казалась серой тенью — измученная дорогой, офисная бледность. Дочка поймала мой взгляд и улыбнулась:

— Пап, спасибо, что согласился. Без тебя было бы не то. Надеюсь, нам всем тут будет хорошо.

Она повернулась к Диме, пытаясь поймать его взгляд:

— Дим?..

Тот был увлечён шашлыком и никого вокруг не замечал. Я протянул шампур Наталье. Та взяла его с довольной улыбкой, откусила, пустив струйку жира по подбородку, и хитро посмотрела на меня многообещающим взглядом:

— А вы, милый сват, не скромничайте, ешьте, вам надо сил набираться!..

Вот так заявление. Она засмеялась, поправила декольте и подмигнула — намекая на то, что и так было видно невооружённым глазом: дети рассчитывали, что мы с ней найдём общий язык... Свой язык, даже в качестве эксперимента, я был готов ей предоставить. Мы стали делиться впечатлениями от моря и пляжа, но тут Наталья снова взяла слово:

— Димочка, а расскажи про ту косу на Бугазском лимане — ты же говорил, там рай для дикарей.

Дима оживился. Он как раз расквитался со своей порцией и теперь с обожанием смотрел на мать:

— О, да! Ребята, а давайте переедем туда? Я слышал от молодежи, там есть нудистский пляж. Рядом сдают бунгало отдельные, метров за двести от воды. Дешевле, чем здесь, я звонил — как раз два свободных было. Экономно, и… ну, все взрослые. Всегда мечтал побывать в таком месте.

Он засмеялся неловко, но с энтузиазмом, бросив взгляд на меня:

— Вы не против, Анатолий Петрович? Мама?..

— Я вообще считаю, что в нагом теле никакой крамолы нет, — поддержала сына Наталья. — Не знаю только, как Анатолий Петрович и Алина на это посмотрят?.. Воспитание разное.

Она скривила рот в пренебрежительной улыбочке. Её нога под столом, слегка коснулась моей — случайно? Или нет? Алина с натянутой улыбкой прочистила горло:

— Там же не обязательно раздеваться? Пап, а ты что скажешь?

Глаза её тревожно бегали. Я усмехнулся про себя, удивляясь продвинутости Димы и его матери. Не хотелось только смущать дочку — она, пожалуй, никогда не видела меня раздетым. Но почему бы и нет? Посмотрим, что из этого выйдет. Я пожал плечами:

— Почему бы и нет, если каждый будет снимать столько, сколько захочет?

— Вот, отличные слова! — подхватила Наталья, — Сынок, звони, забронируй те бунгало, пока ещё есть! Итак, за косу!..

Раздался новый звон бокалов и смех. Семейный отдых обещал быть полным сюрпризов! Алина отвела взгляд, Дима кивнул матери, Наталья улыбнулась мне многозначительно.

На следующий день, мы добрались до косы ближе к полудню. Солнце уже стояло в зените и жарило не по-курортному. Бунгало оказалось именно таким, как я и представлял: деревянный домик на сваях, обшитый вагонкой, с небольшой верандой и двумя комнатами. В каждой - по две кровати. Небольшая веранда со столиком и стульями - как раз на две пары. К полудню, внутри накалялось как в жаровне — только открытые настежь окна и двери позволяли сквозняку с моря, хоть немного продувать эту духовку. Были здесь и двухместные "хижины", но все уже были заняты другими любителями нудизма...

— Да уж, дни лучше проводить где угодно, но не внутри, — подытожил я, разглядывая спартанское убранство.

В комнате стояли две довольно узкие кровати. Очевидно, их можно было сдвинуть вместе, но я не стал торопить события. Лестница выходила прямо на тропинку, за которой тянулись невысокие барханы, заслонявшие необъятное море. К счастью, душ и туалет были внутри, и это принципиально поднимало качество жилья и оправдывало выставленную за него цену.

— Вы не возражаете, если я прямо тут переоденусь? — уточнила Наталья из глубины комнаты, где она уже разбирала свои вещи.

— Да ради бога, — буркнул я, стараясь звучать равнодушно. — Чего я там не видел?

— А даже если и не видели… на нудистском пляже скоро увидите. Всё равно придётся привыкать, - хохотнула сваха с глубоким, плотским намёком в голосе.

«Ух, боевая», — отметил я про себя. Голос у неё был такой, что сразу хотелось ответить в том же тоне.

— Привыкать? — переспросил я, скинув футболку. — Это ты мне сейчас угрожаешь или обещаешь?

— И то, и другое, милый сват, — ответила она, наконец повернувшись. В руках у неё был ярко-красный купальник.

Я скинул шорты, натянул плавки. Наталья одобрительно хмыкнула, скользнув взглядом ниже пояса.

— Неплохо сохранился, Анатолий Петрович. Даже не брился… авангардно.

— А у тебя, смотрю, всё наоборот, — парировал я. — Как у младенца. Специально для отпуска?

Она усмехнулась, стягивая футболку через голову. Титьки качнулись, освобождённые от ткани, немного провисли — но именно так, как и должно быть в сорок шесть. Живо, тяжело, по настоящему.

— Специально для тех, кто умеет ценить, — ответила она, надевая лифчик купальника. — А ты умеешь?

— Проверим, — сказал я, уже чувствуя, как кровь приливает. — Но не сегодня. Жара доконала.

— Слабость? — Поддела она тихо, но с улыбкой. — Ладно, иди первым. Я догоню.

Мы вышли на воздух. Стояла звенящая жара, ветер немного скрашивал зной, а море слепило мелкими бурунами волн. Дети ждали нас внизу — Алина в лёгком парео, Димка в шортах и майке. Зять, как обладатель знаний о здешних местах, повёл вперёд.

Надо признать, я был разочарован. Кругом семьи с детьми, парочки, компании — в том числе на машинах и с автодомами. Но все прилично одеты, никто и не думал засвечивать булки.

— А как же нудистский пляж? — разочарованно переспросил я.

Все засмеялись — видимо, я высказал общее разочарование.

— Я всё выяснил, — сообщил Дмитрий с важным видом. — До него надо идти почти до середины косы. Где-то полчаса в одну сторону.

— Ууу, ну нет, сегодня я не настолько хочу туда попасть, да и жара уже доконала! Идём в море! — предложил я.

Мы свернули с тропинки к воде. Волны лениво набегали на песок, тёплые, почти парные. Я зашёл по пояс, нырнул раз, другой, вынырнул, отфыркиваясь.

— "Блять, как же хорошо!" - подумалось мне.

Вода смыла пыль дороги, соль пота, усталость от долгого переезда. Я плыл дальше, чувствуя, как тело становится лёгким, почти невесомым. Солнце слепило глаза, море искрилось, а внутри разливалось редкое, забытое ощущение: я жив, я здесь, я ещё могу радоваться всему этому — солнцу, воде, запаху йода и соли, даже этой чертовщине с семейным отдыхом, которая только начиналась.

Алина плескалась неподалёку, смеялась, брызгала на Димку. Наталья стояла по щиколотки в воде, подняв руки, чтобы волосы не намокли, и её тело блестело от капель — сильное, уверенное, готовое ко всему. Она поймала мой взгляд и улыбнулась, той самой многозначительной улыбкой, от которой внутри что-то сжималось и одновременно отпускалось.

Я нырнул ещё раз, глубоко: "блять, как же хорошо!" и порадовался, что оказался тут! Что был жив, и наконец мог еще радоваться всему, что меня окружало! Мы плескались ещё минут сорок, пока солнце не стало совсем невыносимым. Потом выбрались на песок, мокрые, солёные, довольные. Наталья плюхнулась рядом, отжала волосы.

— Ну что, сват, — сказала она мне тихо, пока дети вытянувшись в струнку обсыхали рядом. — Как тебе места?

— Места-то? Места тут о-о-о-чень любопытные!..

Мы вернулись в "апартаменты". Дети остались на пляже, хотели еще плзагорать. Вода в душе была тёплой, почти горячей в первые минуты, потом постепенно остывала. Наталья вышла первой, завернувшись в полотенце, но не успел я намылить голову, как дверь скрипнула снова. Она вернулась — полотенце соскользнуло на пол, и вот она уже прижимается ко мне под струями, мокрая, горячая, пахнущая солью и своим сладковато-томным ароматом.

— Опа, — вырвалось у меня, когда её рука скользнула вниз по моим мокрым плавкам.

Я усмехнулся. Возраст даёт о себе знать не слабостью, а наоборот — решимостью. Там, где в молодости надо было присматриваться, притираться, искать точки соприкосновения, в наши с ней годы всё решалось намеками и мгновенной готовностью пассажиров последнего вагона. У меня никогда не было проблем с потенцией. Даже без жены — я регулярно навещал "Дуньку Кулакову", воздержание в нашем возрасте, вредно для простаты. Поэтому Наталья сразу обнаружила в моих плавках вполне работоспособный инструмент.

Она ухватила его в кулак, поводила довольно рьяно, проверяя твёрдость, потом развернулась ко мне круглым, упругим задиком и чуть прогнулась, предлагая не зевать.

— Ну же, сват, — прошептала она хрипловато, — Не заставляй женщину ждать.

Я скинул плавки, чуть присел. Провёл ладонью по её гладкой, аккуратной киске — на удивление небольшой и уже влажной. Член вошёл легко, как по маслу. Она была готова и, похоже, любила это дело не по-детски. Стоило ей почувствовать меня внутри, как она задвигалась навстречу — жадно, сильно, вдаваясь в мои бёдра похотливыми толчками. Я прихватил её груди, нащупал соски, стал ритмично насаживать её на себя, чувствуя, как её текущая киска обхватывает меня всё туже.

— Думаешь о ком-то? — вдруг спросила она, не оборачиваясь, но голос дрожал от удовольствия.

— Нет, — честно ответил я, целуя её мокрое плечо. — Только о тебе. Сейчас только о тебе.

Она застонала громче, запрокинув голову.

— Хорошо… Тогда глубже. Давай, Анатолий, трахай меня по-настоящему.

Я ускорился, вода хлестала по нам, заглушая звуки. Думал ли я о покойной жене в этот момент? Нет. Не потому, что забыл — просто это была другая женщина, новая, после долгого перерыва. Новизна ощущений, живая, горячая пизда, запах её возбуждения — всё это стёрло прежний опыт, превратив меня в "молодого юнца", который впервые берёт женщину.

— Можно кончить в тебя? — спросил я, прижимаясь губами к её ушку.

— О да, можешь кончать куда угодно! — простонала она, закатывая глаза. — Даже в рот… если захочешь.

«Горячая сучка», — подумал я с улыбкой.

— А может и в рот, — сказал я вслух.

— Тогда скажи когда, — отозвалась она с жаром, запуская руку себе спереди.

Она ничуть не смущалась — наоборот, начала догонять себя пальцами, ускоряя ритм. Никогда прежде передо мной, баба так открыто не дрочила. Это придало мне новых сил. Я схватился за её мокрые бёдра, поднажал и... судя по её громким, срывающимся стонам, мы кончили почти одновременно. Волна прошла по ней, она сжалась вокруг меня, задрожала, выгнулась. Я выплеснулся внутрь, чувствуя, как её тело принимает всё до последней капли.

Хорошо, что всё это происходило в душе — вода, ставшая к тому моменту прохладной, приятно охладила разгорячённые тела. Мы постояли так ещё минуту, тяжело дыша, пока струи смывали следы. Наталья повернулась, обняла меня за шею, прижалась мокрой грудью к моей.

— Ну вот, а хотел в рот, — надула она губки шутливо и сладко поцеловала мою грудь жадным ротиком.

— В следующий раз, милая, — пообещал я, подставляя голову под душ. — Обязательно.

Она засмеялась резко и с вызовом.

— Обещаешь?

— Обещаю.

После ужина снова возник немой вопрос с кроватями — стоило ли их сдвигать или нет. Я почесал репу, взглянул на Наталью. Она уже улеглась на свою сторону, включила прикроватную лампу и лежала в лёгком халатике, кажется, на голое тело, увлечённо копаясь в телефоне. Видимо, ночная "встреча" переносилась, или даже отменялась. "Наверно, это было даже к лучшему", — прислушавшись к себе, подумал я. На сегодня впечатлений и так было предостаточно. Я прилёг на свою койку, закрыл глаза и… заснул.

Проснулся резко, как от толчка. Стояла чёрная южная ночь. Я даже не сразу вспомнил, где нахожусь. Постепенно глаза привыкли к темноте. Я глянул на соседнюю койку и не сразу, но различил пустоту и откинутое одеяло. Натальи не было. Может, пошла в туалет? Полежал немного. Но она не возвращалась. Встав, я напился воды из бутылки и сам отправился отлить. В домике было тихо. В соседней комнате, где спали дети, тоже темно. Стараясь не шуметь, я вышел на веранду. С моря тянул тёплый ветер. Слышался мерный шум волн и… ещё какой-то звук. Он шёл откуда-то снизу. Ритмичный, чуть слышный. Очень похожий на звуки секса. "Дочь что ли с Димкой развлекаются"? — подумалось мне. Тогда почему не в постели и где Наталья?! Мысль заинтриговала. "Неужели там сватья, не получив вечером добавки, нашла себе ещё одного ебаря"? От этой мысли, меня одновременно разобрал смех и злость. Я дошёл до края веранды и заглянул вниз.

Под домом буйно росли какие-то кусты, в которых легко можно было затеряться. Но сверху всё было видно даже при блеклом свете луны. Там действительно была Наталья. Её легко узнать по каштановым волосам, ритмично качавшимся в такт звонким шлепкам чужого тела. Она держалась за одну из свай. Кто же был второй герой? В темноте лицо его всё ускользало. Он трахал, куда с большим напором, чем я несколько часов назад. Чувствовался азарт и молодой возраст. Он частил, но Наталье это очень нравилось. Она ныла, прикусив руку, принимая эту долбёжку с похотливостью ненасытной самки. Я зачарованно наблюдал, как это продолжалось и продолжалось... Как она через каждые пару минут кончает, свешивая голову, а этот ебарь-террорист, приостановившись на секунду, снова неутомимо продолжает. Меня взяла зависть от таких способностей, и я во что-бы то ни стало, хотел узнать личность героя. Наконец мне повезло: тела сдвинулись вперёд, попадая под лунный отблеск. И я с ужасом, негодованием и вдруг возникшим возбуждением, узнал в нём собственного зятя! Наталью у меня на глазах, технично и жадно наяривал собственный сын! Димка. Мой зять. Трахал свою мать — мою сваху — прямо под нашим бунгало, в кустах, под луной. Я стоял, вцепившись в перила и не мог оторваться. Наталья стонала приглушённо, но жадно, впиваясь пальцами в грубый бетон. Димка двигался уверенно, без лишних слов — видно было, что это не первый раз... Он что-то шептал ей на ухо, она отвечала короткими, тихими вскриками, выгибаясь навстречу. Сердце колотилось так, что казалось — они услышат. Злость мешалась с возбуждением, зависть — с каким-то странным, почти болезненным любопытством. Это было неправильно, отвратительно, запретно — и именно поэтому я не мог уйти.

Они кончили почти одновременно. Наталья выгнулась дугой, замычала сдержано, мотая головой. Димка вдавился в неё последний раз, замер, потом медленно вышел, тяжело дыша. Она повернулась к нему, обняла за шею, поцеловала — долго, влажно, по-матерински и по-женски одновременно. Я отступил в глубь веранды, чтобы меня не заметили. Сердце всё ещё молотило. В голове крутилось одно: «Это же сын… её сын… мой зять…» Но под этим ужасом и отвращением шевельнулось что-то другое. Что-то тёмное, хищное. Если они так могут — почему я должен оставаться в стороне? Я тихо вернулся в домик, лёг на койку. Наталья вернулась через несколько минут — тихонько, стараясь не скрипеть половицами. Она скользнула под одеяло, повернулась ко мне спиной, будто ничего не было. Я лежал с открытыми глазами, глядя в потолок. Сон ко мне не шёл.

Бывают такие моменты, которые меняют собственное мировоззрение в корне. Всё предстаёт совсем в другом свете, картина меняется так кардинально, что привычное вдруг кажется незнакомым и неизведанным. Так и у меня после увиденной смачной и возмутительной картины совокупления, мозг в голове разрывался от мыслей: «Значит, с сыном. Да как смачно, с оттягом, привычный знакомый ритуал! Зачем же им Алина, моя дочка? Он что, и с ней успевает?! Да где успевает, — сам себя поправлял я, — который год и никаких наследников! Всё в мамочку сливает!.. Ужаснулся я. Может, и муж потому ушёл, что она такая! Какая? — снова спрашивал я сам себя. — Бесстыдная, ненасытная сука!» И так меня эти мысли завели, что я едва дождался, когда Наталья вернётся — тихо проскользнёт на своё место, даже не приняв душ.

Я подождал, пока она затихнет, встал, сбросил трусы, подошёл к её кровати, взял за волосы и стащил на пол, поставив на колени. Она попыталась вскрикнуть — я цыкнул, шипя сквозь зубы, и сунул член под нос. Она поняла. Открыла рот, взяла. Приняла. Влажно, технично, глубоко. Задышала, задвигала головой, телом, потянулась руками. Вся заколыхалась, снова наполняясь желанием. Я смотрел, как она старается, но в глазах стояла другая картина — та, под луной, в кустах. Надавив на голову, я заставил её заглатывать почти в горло, до самых яиц. Слюни текли, она смахивала их рукой, продолжая мять мои яички пальцами.

— Хватит. Разворачивайся! — скомандовал я.

Как заправская шлюха, она встала коленями на кровать. Щель, раздолбанная и мокрая, блестела даже при скудном свете луны за окном. Я загрёб этой слизью с её срамных губ, размазал по откровенно зияющему рабочему очку, втирая в булки жопы.

— Там может быть не очень чисто, — промурлыкала она, повернув голову.

— Ничего, для наших целей сойдёт! — успокоил я.

Во мне было столько злости, что я готов был всадить ей и без всякой смазки. Но этой суке нравилось всё. Вслед за моими пальцами, погружавшимися в её зад, она стала водить ягодицами, томно подмахивая.

— Сука… — выдохнул я. Приставил член, недавно обсосанный ею, надавил на колечко ануса. Упруго погрузился в оттопыреный зад свахи. Она глухо застонала...

— Потише там, сучка ебливая, детей разбудишь! — прошипел я.

— Ах, да конечно… — рассмеялась Наталья, прерывисто дыша. — "Мой Дима сейчас, после меня, будет твою Алину… до утра"…- подумала она безмолвно...

"Ах ты ж, блядское отродье! Хихикает ещё"! - злобно подумалось мне. Я схватил бабу за жопу и заработал с такой скоростью, что шлепки слились в единый непрерывный гул. Она выла, тела хлестались, кровать разваливалась, судя по звукам, но мне было уже всё равно. Я кончил с цветными кругами в глазах, вытащил член и толкнул Наташу вперёд. Она упала на свою койку, сложившись пополам.

Мне хотелось ударить её, но я сдержался — просто ушёл в туалет. В соседней комнате было тихо. Вернувшись, я застал Наталью уже под одеялом. Она лежала спиной ко мне, будто ничего не произошло. Я лёг сам, пытаясь досыпать остаток этой бурной ночи. Но сон не шёл. В голове крутилось одно и то же: "Димка с матерью. Наталья с сыном. Алина — в их квартире, одна, ждущая мужа, который только что оттрахал собственную мать. И я — здесь, в одном бунгало с женщиной, которая только что приняла меня в зад, а до этого стонала под собственным ребёнком". Я смотрел на них всех, по-новому. На Димку — как на соперника. На Наталью — как на шлюху, которую можно и нужно использовать. А на Алину… на Алину я смотрю как на жертву. Или, может быть, как на союзника?..

Завтракать иногда, мы ходили в кафе неподалёку — там была прекрасная яичница, по утрам и какао с булочками, как в детстве. Дима выглядел безмятежным, в этом отношении напоминая свою мать: этой шлюхе всё было нипочём. Из меня же перло всё дерьмо. Я не мог спокойно смотреть на эти бесстыжие рожи, поправшие всякую мораль! А больше всего, мне было жаль собственную дочь, оказавшуюся в заложниках у двух извращенцев! Я представлял, как Дима, не успев помыть член после похотливой матери, вставляет его в рот моей Алине… Омерзительно возбуждающая картина… «Уроды. Уроды», — повторял я про себя, разглядывая бесстыжие морды «родственничков».

Мы снова ушли на пляж, откладывая посещение нудистского участка на следующий день. Идти в такую даль, чтобы просто увидеть чужие муди, — так себе развлечение. В обед мы отправились в домик, переждать самое активное солнце. Наталья снова подвалила ко мне в душе. Я позволил ей поработать ротиком. Она старалась, как всегда, жадно и технично, но потом остановил, поднял на ноги. Она посмотрела на меня вопросительно и непонимающе, с мокрыми губами и каплями воды на ресницах.

— Может, нам пригласить твоего сыночка? — глумливо спросил я, внимательно глядя ей в лицо. — У него лучше получается.

О, то было прекрасно! Она сначала побледнела, потом покраснела, потом пошла пятнами. Хотела выскочить — невзирая на то, что была голая, но я удержал её за запястье, крепко, не больно, но достаточно, чтобы не дёрнулась.

— Ну куда же ты? Его позвать?! — усмехнулся я.

— Отпусти, козёл! — прошипела она, вырываясь, глаза её метали молнии.

— Ну уж нет. Давай-ка всё решим здесь и сейчас! — настаивал я, не отпуская.

— Что решим?! Как?! — растерянно спросила она, поднимая влажные глаза. В голосе уже не было той уверенной дерзости — только страх и злость вперемешку.

Я прижал её спиной к прохладной плитке душа, чтобы она не могла отвернуться. Вода всё ещё капала с потолка, стекая по нашим телам.

— Решим, что дальше делать с вашей семейной идиллией, — тихо сказал я, глядя ей прямо в глаза. — Я видел вас вчера ночью... Под бунгало. В кустах. Твой сын трахал тебя, как последнюю шлюху. А ты стонала, как будто это самое сладкое соитие в жизни. И кончала раз за разом.

Она дёрнулась, будто от удара. Лицо её исказилось, смесью ужаса, стыда и ярости.

— Ты… подглядывал? — выдохнула она.

— Ага. Подглядывал. И стоял, как идиот, пока мой зять долбил свою мать. А потом ты пришла ко мне, села на мой член — и ни слова. Ни намёка. Думала, я слепой?

Она молчала, тяжело дыша. Грудь вздымалась, соски стояли твёрдо — то ли от холода плитки, то ли от адреналина.

— И что теперь? — наконец выдавила она.

— Это уже зависит от вас, — ответил я. — А теперь иди оденься. Не хочу пока от тебя ничего!

Она вышла из душа, не сказав больше ни слова. Я остался под струями, чувствуя, как злость медленно превращается в холодную, расчётливую ярость. И в возбуждение — странное, тёмное, запретное...

После обеда парочка вела себя тихо. Наверно, мамашка всё рассказала своему любовнику и теперь они гадали: утопить меня в море или отравить крысиным ядом... Мы лежали на пляже — солнце жарило уже не так беспощадно, ветер с моря приносил прохладу, волны лениво набегали на песок. Я подгадал момент, когда Димка с Натальей отошли к воде «поплавать» и остался с Алиной наедине. Прихватив её за плечи, я тихо, без всяких преамбул, спросил:

— Дочка, ну как же так? Ты всё время молчала?!

Всё. Ничего больше. Она вздрогнула, как от удара током. Подняла на меня глаза — полные затаённой, давно копившейся душевной боли. Плечи её задрожали и она разразилась тяжелейшими слезами навзрыд. Тут была и обида, и унижение, и вся та боль, которую она носила в себе долгое время.

— Они всё это время… прямо при тебе? — вскрывал я этот гнойник дальше, голос мой дрожал от злости и жалости.

— Не всё время… сначала таились, — всхлипывала она, уткнувшись мне в грудь. — Но я часто не могла, ему давать… он же всё время хочет, Дима… Он обиделся, ушёл к НЕЙ. Так и узнала. Сказал, что она лучше в сто раз, а я ничего не умею-у-у-у!

Алина завыла, повиснув у меня на шее, как маленькая девочка, которую обидели во дворе. Слёзы горячие, солёные, текли по моей рубашке.

— Да что ж ты мирилась со всем этим, терпела? — гладил я её по плечам и волосам, чувствуя, как сердце разрывается. — Это ж какая боль, доченька моя! Бедная моя дуреха… — шептал я, обнимая её крепче. Сердце моё наполнилось отцовской любовью и обожанием — той самой, что не гаснет никогда.

— Папочка! Папочка! — всхлипывала она, прижимаясь всем телом. А потом, почти шёпотом, не поднимая глаз: — Может… ты со мной тоже… как ОН с матерью?..

Я замер.

— Что? — не понял сначала. — Что ты такое говоришь? Мы с тобой? Как ЭТИ?!

Она вжалась в меня ещё сильнее, боясь встретиться взглядом, дрожа всем телом.

— Бедная… бедная моя доченька…— успокаивал я её, гладя по голове, по волосам. — Успокойся, солнышко. Никто тебя не обидит. Никогда больше!

Но в этот момент краем глаза я увидел: от моря, чуть ли не держась за руки, к нам шла "сладкая парочка". Димка с Натальей. Он — расслабленный, с той же безмятежной улыбкой, она — с лёгкой усмешкой, будто ничего не произошло. Они приближались медленно, уверенно, как будто всё под контролем. Алина всё ещё всхлипывала у меня на груди, не замечая их. Я обнял её крепче, прикрывая собой и тихо, только для неё:

— Дочка, дыши. Всё будет хорошо. Папа здесь. И папа всё исправит.

Они подошли ближе. Наталья первой заметила заплаканное лицо Алины, её глаза сузились — смесь тревоги и расчёта.

— Что случилось? — спросила она сладким голосом, в котором сквозила фальшь. Димка молчал, но я видел, как напряглись его плечи. Я поднял взгляд на них — спокойно, холодно, с той самой улыбкой, которую у них видел, вчера ночью в кустах.

— Ничего особенного, — ответил я. — Просто… семейный разговор. О любви. О доверии.

Пара недоумённо переглянулась, в их глазах я заметил страх. Остаток дня, мы провели на пляже. Мама с сыном, видимо, так были озадачены моим разоблачением, что затаились и, похоже, не заметили нашего с Алиной сговора. А та, будто получив поддержку от папки, вдруг взбрыкнула: полночи ругалась с Димой, а на утро объявила, что не хочет больше с ним быть в одном номере.

— Пусть вон Наталья Павловна с сыном там спит! — бросила она, втаскивая свои вещи ко мне в комнату.

— Вот те на! Что за хамство?..— повысила голос Наталья, привыкшая командовать у себя в доме.

— Вот ещё, на мою дочку прикрикивать! Вали к "своему", — коротко приказал я.

Та будто поперхнулась, заткнулась и стала нервно собирать вещи. Из коридора скулил Дима, упрашивая Алину вернуться, но та даже не смотрела в его сторону. Так у нас произошла рокировка: в моей комнате поселилась дочка. Её слезливый призыв стоял у меня в ушах целый день. Я и не принимал его всерьёз, но понимал, из-за чего он возник: привыкший к ненасытной и всегда готовой мамке, сынок наверняка не соизволил отнестись к молодой жене с должным усердием, плавно разжигая её страсть. Её мать, моя покойная жена тоже была неторопливой — приходилось довольно долго готовить её к сексу, потом тянуть, тянуть до последнего, чтобы сорвать негромкий финальный всхлип одновременно с собственным извержением. Чем больше я наблюдал за Алиной, тем больше мне чудилась в ней моя жена.

Следующей ночью ЭТИ снова занялись своим любимым делом. Шлепки из соседней комнаты раздавались отчётливо вместе со скрипом видавшей виды кровати. Я лежал, уставившись в потолок, когда обзор мне заслонила тёмная фигура. Тонкое тело обдало мне лицо длинными волосами, прижалось сверху, окутав теплом через тонкую простыню. Я обнял руками родную девочку.

— Ну что ты, дуреха?! — прошептал я.

— Мне страшно, — ответила она дрожащим голосом.

— Не бойся. Иди ко мне. Я подвинулся и упругое тело легло на мою руку. Тёплые, незнакомые и знакомые губы, нашли мои собственные. Я провёл второй рукой, задевая молодую, необычайно упругую грудь.

— Ох…— выдохнула она. Это было чудесно и чудовищно одновременно. Рука шла дальше, коснувшись вздрагивающего живота и уже плохо соображая, что делаю, коснулась самого интимного. Алина порывисто вздрогнула, раскрываясь. Мягкие, влажные складки раскрылись под моими грубыми пальцами. Она напряглась всем телом, принимая ласку.

— Ах…

Я знал, что делаю. До боли, это напоминало мою супружескую жизнь — так безвременно оборвавшуюся. Я стал целовать всё подряд, продолжая наглаживать клитор дочки, чувствуя, как она разгорается, как тлеющая лучина под порывами ветра.

— Да… хорошо… — шептала она. — Да ещё! «Знаю, доча, знаю, помню!» — хотелось ответить мне, но я только молча целовал. Вот теперь я воистину дал волю своему языку. Лизун я знатный, ещё с юности. Жене это очень нравилось. Она тоже любила нашу захватывающую позу 69. А дочка... ну я старался как мог. На вкус и запах, Алина очень напоминала свою мать, но "нектара" с неё выходило больше. Я нежно прошелся по влажной и полураскрытой щелке и пытался как можно глубже протолкнуть язык в само влагалище. При этом не забывал про выглядывающий, скользкий клитор, ласкал его пальцем. Было заметно, что такие ласки, дочь принимает с большим удовольствием! Дышала тяжело, подвывала запустив руку мне в волосы:

— Папочка, не могу больше! Возьми по настоящему...

Наконец я почувствовал, что пора. Подвинулся, навалившись сверху. Гладкие бёдра дочки разошлись, призывно пуская к себе. Тонкая ручка сама схватила член, потянув на себя. И я со вздохом и мольбой вошёл в неё, заполнив собой до самого конца. Она судорожно вцепилась в мою спину, вздохнув и задержав дыхание.

— Дыши, доча, дыши… всё хорошо… я тебя люблю… — успокаивал я.

Наше соитие не было похоже на сумасшедшую еблю Димы с Наташей. Мы колыхались неторопливо и плавно, как волны на море. Я чувствовал, как медленно, по каплям, тело дочки наполняется сладострастным наслаждением. Она, наливаясь истовым желанием, сама начала подгонять, двигая бёдрами навстречу.

— Да, папочка… ещё, милый… не останавливайся... мне так хорошо с тобой… — стонала она тихо, почти шёпотом. Я висел над ней, удерживаясь от дикого рёва возбуждённого самца. Мне хотелось почувствовать, как было у её матери, когда нежное тугое влагалище начнёт судорожно и ритмично сжимать мой член в пламени оргазма. И я дождался. Алина задрожала, издала протяжный тихий стон и я почувствовал знакомые до слёз, судорожные пожимания сладкой женской норки. Она кончала тихо, долго и протяжно, вздрагивая и сжимаясь вокруг меня, пока я не выдержал и не излился в неё — глубоко, сильно, сглотнув стон. Мы лежали потом молча, тяжело дыша. Она прижалась ко мне всем телом, уткнувшись носом в шею.

— Пап…— прошептала она. — Спасибо…

Я только погладил её по волосам.

— Спи, доча, отдыхай. Всё будет хорошо!

За стеной шлепки давно стихли. В нашем домике установилась полная тишина.

Утром, все вели себя так, словно этой ночью ничего не произошло. Общались как обычно. Димка что-то вполголоса все уговаривал Алину. По временами различимым фразам, показалось убеждает её вернуться... Наталья бросала на меня стрелы "амура", хотя в её глазах читалась злость. Кажется, все понимали, что мы как никогда готовы к нудистскому пляжу. Решили отправиться пораньше, чтобы дойти до зноя, взяли с собой перекус, дабы не возвращаться рано. Даже прихватили пару зонтов, которые прикупили на местном развале — сгореть нам совсем не улыбалось. Идти пришлось далековато, минут сорок, да ещё по песку. Но не заметить и пройти мимо было невозможно. Вдруг купальники кончились и мы оказались среди голых людей. Мы расстелили подстилки, вкопали зонтики и, нервно посмеиваясь, стали раздеваться. То ли события последних дней сыграли свою роль, но стыд у нас всех, резко кончился. Лично я сбросил плавки перед дочерью и свахой без всякой внутренней дрожи. Димка чуть помялся, но ему тоже некого было стесняться. Теперь я смог оценить его "аппарат" по-настоящему: чуть покрупнее моего, хотя кто его знает, каков он в боевой оснастке — в деле он явно не раз доказывал свою прыть. Алина высвободила свои тугие, высокие груди — очевидно, лучшие на всём пляже. Лобочек её, уже хорошо мне знакомый, был ровным и гладким, как у девочки. Наталья тоже была в хорошей форме для возраста. Её блядская дырка чуть раскрыта, оттуда выглядывали пигментированные малые губы. Когда она наклонялась, хорошо было видно её рабочее очко — то самое, которое я вспоминал с большим удовольствием. С такими самоварами рядом понятно, что смотреть по сторонам мне особо и не хотелось! Зато наших девок окружающие мужики, отымели глазами сотню раз, не меньше. Кто-то даже задерживался взглядом дольше положенного, но никто не подходил — здесь царило негласное правило: смотри, но не трогай. В остальном пляж оставался пляжем.

Мы лежали, загорали, купались, ели бутерброды под зонтиком. Разговоры были обычными — о жаре, о воде, о том, как песок лезет везде, особенно между булок. Только иногда я ловил на себе взгляд Натальи — быстрый, настороженный, с примесью злости и чего-то ещё, что она старательно прятала. Димка старался держаться ближе к матери, но теперь это выглядело иначе: не заботливо, а виновато. Алина же, напротив, казалась спокойной, почти слишком спокойной. Она лежала на животе, подставляя спину солнцу и иногда поворачивалась ко мне, улыбалась уголками губ. В этой улыбке было что-то новое — не детское, не дочернее, а взрослое, уверенное. К глубокому вечеру мы добрались до домика совсем измотанными. Солнце высосало все силы, песок скрипел на зубах, кожа горела. Даже ненасытный Дима ночью совсем не шумел — видимо, жара и события дня выжали из него последние капли энтузиазма. В соседней комнате было тихо. Только лёгкий храп и шелест простыней.

Алина легла рядом со мной, как вчера. Не спрашивая, не говоря ни слова — просто скользнула под одеяло, прижалась всем телом. Я обнял её, чувствуя, как она дрожит — не от холода, а от пережитого.

— Пап… — прошептала она в темноте. — Я не хочу возвращаться домой. Не хочу к нему.

Я погладил её по волосам.

— Не вернёшься, если не захочешь. Папа всё устроит.

Она повернулась ко мне лицом, глаза блестели в полумраке.

— А ты… останешься со мной?..

Я не ответил словами. Просто поцеловал её — медленно, нежно, как целовал когда-то её мать. Она ответила не робко, а уверенно, с той же тихой жадностью, что и прошлой ночью. Мы не спешили. Просто лежали, обнимаясь, чувствуя дыхание друг друга. Её рука скользнула вниз, нашла меня — уже готового. Алина приподнялась, перекинула через меня ногу и уверенно заправила мой стояк в уже истекающую норку. Я не сопротивлялся. Вошёл в неё плавно, без суеты, как в тёплую волну. Она вздохнула, обхватила меня руками, прижалась всем телом.

— Папочка… — шептала она, двигаясь навстречу. — Мне так спокойно с тобой… Ты ЭТО делаешь лучше! - Смущаясь призналась она.

Мы двигались медленно, почти беззвучно. Никаких шлепков, никаких криков только тихие вздохи, шелест простыней и наше общее дыхание. Она кончила первой — тихо, протяжно, сжимаясь вокруг меня, как будто боялась отпустить. Я последовал за ней, изливаясь глубоко в тесной писечке, просто выдохнув ей в шею.

Потом мы лежали на узкой кровати не размыкая объятий. А я ломал голову, как выпутаться из этой патовой ситуации. К сожалению, у молодых часто не хватает мудрости сделать правильный выбор. Или опыта! Или эта дурацкая мысль, что всё ещё впереди, и будет много попыток повторить и «сделать по-настоящему». Но в моём возрасте уже знаешь: попыток-то не так уж и много, а сил на то, чтобы начинать всё заново, и того меньше. Я поймал взгляд Натальи на следующее утро. Она тоже выглядела озадаченной. За время нашего отдыха, самоуверенности у неё поубавилось. Какая бы она ни была озабоченная шлюха, наверняка понимала: такими темпами мы разрушим наше собственное будущее — и её, и моё, и, главное, наших детей. Я кивнул ей: "мол, выйдем на полслова". Мы вышли на воздух — ещё прохладный, с запахом моря и мокрого песка. Солнце только-только вылезло из-за барханов, длинные тени ложились на тропинку.

— Ну как отдыхаешь, сватьюшка? — начал я спокойно.

— А ты как, с молодухой- то? — ответила она, чуть прищурившись. — Хороша она? Сын говорит, что не очень.

— С такой ебливой шлюшкой, как ты, конечно, не сравнить, — парировал я, глядя ей прямо в глаза.

— То-то же, опыт не пропьёшь...— довольно поддакнула она, но в голосе не было особой радости.

— Но и он у тебя ничего не умеет, — продолжил я.

— Как так? — вскинулась женщина.

— Ни погладить, ни приголубить — только долбит как молоток.

— Ну а что ещё надо? — удивилась Наталья.

— Не все такие ненасытные дырки, ка некоторые...— усмехнулся я. — Другим нужны ласки, подход.

— Вот ещё, — наморщила носик сваха.

— Подучила бы своего неумеху, а то семья распадётся. Нам то это зачем?

— Зачем? — не поняла она.

— Вот и я говорю: надо бы нам проявить родительскую сознательность... Ты со своим прекратишь, я — со своей. Пусть сходятся. Не нам же их жизнь проживать. Они же по любви поженились. Так не надо им мешать.

Глаза Натальи выражали целую гамму чувств: сначала — шок, потом — злость, потом — растерянность, а в конце — что-то похожее на облегчение, смешанное с обидой. Она молчала долго, глядя куда-то в сторону, на море. Ветер трепал её волосы и в этот момент, она вдруг показалась мне не хищной самкой, а просто женщиной, которая тоже устала от своей игры.

— Ты серьёзно, это? — наконец спросила она тихо.

— Серьёзнее некуда. Мы оба знаем, что это не может продолжаться вечно. Дети должны жить своей жизнью. А мы… можем продолжить сами.

Она сглотнула, опустила взгляд.

— А если я скажу «нет»?

— Тогда Алина уйдёт. Совсем. И Димка останется с тобой один на один, без жены, без перспектив, без внуков. Ты этого хочешь?

Наталья молчала ещё минуту. Потом медленно кивнула — не соглашаясь полностью, но принимая неизбежное.

— Ладно… можно попробовать, хотя это будет трудно — выдохнула она. — Но только если ты тоже… прекратишь. С ней.

— Прекращу, конечно-же. — ответил я. — Тогда они быстро сами разберутся. Без нас.

Она посмотрела на меня долгим взглядом — в нём уже не было ни похоти, ни злости. Только усталость и что-то вроде благодарности.

— Ты странный человек, Анатолий Петрович.

— А ты — страстная женщина, Наталья Павловна. Но, может, именно поэтому мы и сумели до этого дойти.

Она слабо улыбнулась — впервые за всё время искренне.

— Тогда… мир?

— Мир, — кивнул согласно я. — И давай не будем идти у них на поводу. Они выросли — пусть родят своих! А мы… просто побудем родителями. И бабушкой с дедушкой. Когда-нибудь...

Она хмыкнула.

— Когда-нибудь… звучит как обещание.

— Это и есть обещание.

Мы вернулись в домик молча. Димка сидел на веранде, уставившись в телефон, Алина поправляла ногти. Они оба подняли головы, когда мы вошли.

— Всё в порядке? — спросила Алина, глядя на меня.

— Всё в порядке, солнышко, — ответил я. — Просто… поговорили по-взрослому.

Димка напрягся, но Наталья положила руку ему на плечо — спокойно, без привычной властности.

— Дима, — сказала она тихо. — Нам с тобой тоже надо поговорить. Позже.

Он кивнул растерянно, но покорно - тяжело будет Наталье оторвать его от сиськи второй раз. Алина глядела на меня выжидательно — в глазах вопрос и надежда. Я улыбнулся ей:

— Всё будет хорошо, доча!

И в этот момент я вдруг сам поверил: да, будет. Не сразу, не легко, но будет. Потому что иногда, чтобы всё исправить, нужно поступать не так как хочешь, а так как правильно, особенно родителям по отношению к детям. Мы стали собираться на море. Солнце уже жарило вовсю. Как-то одновременно решили, что обнаженки с нас достаточно и поэтому не сговариваясь пошли на ближайший пляж, благо их тут вокруг было множество. Впереди был еще целый день на море — и, кажется, целая жизнь...

Итог совместной поездки такой: мы с Натальей сошлись и теперь живём в моем доме. Она быстро обжила пространство: переставила мебель, повесила свои шторы, расставила цветы в горшках — и дом будто вздохнул по-новому, задышал женским теплом. "Сваха" больше не командует — пытается, но на мне это не работает. Мы спим в одной постели, но чаще я имею её где-то на мебели — нормальных поз она не признаёт. Если ей совсем приспичит, выходим вечером из дома, и я шпилю её в какой-нибудь подворотне, называя «грязной подзаборной шлюхой». От такого "экстрима"она прётся...

Наталья идет впереди, выбирая дорогу. Заходит между гаражами. Останавливаясь у стены, поворачивает голову приглашающе. Ни слова! Просто задирает платье до талии, и прогибается выставив на обозрение круглую жопу, чуть расставив ноги. Мне предстоит выбрать, я знаю, что она готова с обеих сторон. Белые ляжки призывно блестят - я трогал её еще при выходе из дома, она текла, и я дрочил ей до самих ворот, наслаждаясь влажными чавкающими звуками.

Я подхожу вплотную, прижимаюсь, хватаю грудь под платьем и чувствуя, как мой член уже упирается в ткань брюк. Одной рукой хватаю за волосы, тяну голову, находя губы. Она отвечает — коротко и жадно.

— Ну давай, сват-муж, — шипит она сквозь зубы. — Выеби свою шлюху!

Я усмехаюсь, расстегивая штаны.

— Грязная подзаборная шлюха! - Головка втыкается ей в задницу и чувствует ответное пожатие ягодицами.

Она выгибается сильнее, стонет низко, гортанно.

— Да… именно так…— она. — Туда, вставь его туда!

Я вхожу быстро, как правило одним толчком — резко, без подготовки. Она смазана еще из дома, я видел, как она это делает: задумчиво погружая пару пальцев и глядя на меня особым похотливым манером. Теперь она получила, что хотела и стонет громко, благо в этой подворотне нас никто не слышит. Я хватаю ее за бедра, вдавливаюсь, чувствую ее влагалище на всю длину, ныряю в ее бездонные недра — сильно, ритмично, каждый раз до упора. Шлепки тел разносятся эхом между стен, смешиваясь с её стонами и моим тяжёлым дыханием.

— Громче, сука, — приказал я, сжимая её бёдра сильнее. — Пусть весь двор услышит, какая ты блядь. Она елозит рукой по пизде, дергаясь как от электричества.

Стонет громче уже не сдерживалась: - Да… да… трахай меня… глубже… грязный старый хуй…

Каждое слово вырывается с хриплым всхлипом, тело её дрожит, ноги подгибаются. В такие моменты я вспоминаю, как она отдавалась сыну тогда, на море, в кустах, и моя эрекция взлетает до небес.

Я чувствую, как она сжимается колечком вокруг меня — судорожно, ритмично. Кончает сама - обильно, часто, громко: одна волна, вторая, третья. Каждый раз выгибается, царапая ногтями стену. Я жду, тепрлю, не останавливаясь — тут соотношение пять к одному в ее пользу!

— Кончай в меня… — стонет она, когда я уже на грани. — Залей свою шлюху… пожалуйста…

Я вдавливаюсь до конца, выплескиваюсь сильно, долго, чувствуя, как она жадно принимает всё, сжимаясь, выдавливая из меня последние капли ненасытными потными булками. Она ловит остаточные волны удовольствия не меняя положения, работая только своей опытной дырочкой.

Мы стоим так ещё минуту — тяжело дыша, прижавшись друг к другу. Платье сползает обратно, мои брюки возвращаются на место. Она поворачивает голову, смотрит насмешливо — глаза блестят, покусанные пунцовые губы распухли.

— Ну что, Анатолий… — прошептала она с лёгкой усмешкой. — Что-то сегодня быстро, старость?..

— В следующий раз парочку парней приглашу, чтобы они тебя со всех сторон накачали!

Она смеётся тихо и заливисто.

— Договорились. Только не обмани!

Мы выходим из кустов и идем молча, рука в руке. Как пара. Тихо улыбаясь своим мыслям.

С собой в дом она приволокла кучу вибраторов и смазок, и теперь наша спальня похожа на рабочее место вебкамщицы. Когда я беру перерыв, она устраивает мне такие представления, что в конце я все равно не выдерживаю и присоединяюсь.

Дети остались в квартире Натальи. Алина учит мужа науке любить медленно, терпеливо, будто дитя - ходить. Мы часто встречаемся, и когда она прижимается ко мне, в груди трепещут и бьются сладостные воспоминания лета. Иногда я ей звоню — слышу в трубке голос, уверенный, ровный, и радуюсь, что у нее все хорошо. Как-то она обмолвилась: "если выпадет случай, остаться на едине, я не устою... обязательно тебя поимею"... На что я неопределённо ответил: "посмотрим"...

Шок был, когда выяснилось, что Наталья беременна. Она решила вопрос быстро, особо не сомневаясь. Сказала только: «В нашем возрасте внуки важнее». Я не спорил. Она права. Мы оба знаем, что время уже не то, чтобы начинать заново с пелёнок и бессонных ночей. Лучше быть бабушкой и дедушкой — приезжать с подарками, качать на коленях, рассказывать сказки. Это проще. И честнее!

Только вот немного смущает беременность дочери. Она обнаружила её почти одновременно со свекровью, что наводит на определённые мысли. Алина решила сохранять, и теперь ходит с маленьким, едва заметным животиком. Пока ещё прячет под свободными платьями, но скоро скрывать уже не получится. Она светится гордостью, когда говорит о ребёнке, но иногда смотрит на меня особым взглядом... И в этом взгляде всё: и любовь, которая никуда не делась, и нежность, и большой вопрос. Мы с ней не говорим об этом вслух. Боимся сглазить. Она заверила лишь однажды, когда мы остались вдвоём на кухне: «Как родится — сделаем тест ДНК». Я кивнул. «Обязательно». Ведь и самому интересно... Четыре года с мужем без предохранения и никак, несколько раз с папкой на море и пожалуйста.

Иногда по ночам я просыпаюсь и думаю: а что, если это мой? Что тогда? Будет ли он здоровым? Скажем ли мы ему и Диме правду? Или оставим как есть — пусть растёт ребёнок, которого любят, и точка? Хотя... морской воздух и пережитый стресс, ведь они и с Димкой почти не прекращали интим.

Наталья ничего не спрашивает — она всё понимает без слов.

Так и живём ожиданиям и маленькими радостями. Мы все немного виноваты, все немного озадачены, но пытаемся делать вид, что всё в порядке. И, чёрт возьми, получается! Потому что в конце концов семья — это не про чистоту и мораль. Это про то, чтобы не остаться одному...