Деревня Лужки в конце июля утопала в знойной жаре. Дом Захара и Антонины, крепкий кирпичный домик под старой черепичной крышей, стоял в тени высокой ели, высаженной на участке. Сорокатрехлетний Захар, мускулистый и загорелый от постоянной работы, только что закончил поливать огород. Он поставил лейку у сарая и вытер пот со лба, а его взгляд невольно потянулся к крыльцу.

Там, на верхней ступеньке, сидела его дочь, восемнадцатилетняя Екатерина. Она была погружена в телефон, поджав под себя длинные, загорелые ноги. На ней были простые, видавшие виды шорты цвета хаки и серая майка без рукавов, которая, когда она наклонялась, откровенно обрисовывала аккуратную, упругую грудь второго размера. Её светлые волосы уходили ей за спину, но несколько прядей выбились и прилипли к влажной от жары шее. Захар задержал взгляд на плавном изгибе её груди.

— Пап, ты уже всё? — внезапно подняла она голову, и её большие карие глаза встретились с его взглядом. Захар почувствовал лёгкий укол смущения, будто пойманный на чём-то неприличном.

— Да, вроде... Огурцы полил, помидоры. Жара, однако. Мама не звонила?

— Звонила час назад. Говорит, в городе пробки жуткие, её встреча перенеслась. Вернётся к ужину, но не факт, что успеет.

— Понятно, — кивнул Захар, делая глоток воды из пластиковой бутылки, стоявшей на деревянном пеньке. Внутри него, как всегда при мысли о жене, шевельнулось знакомое чувство усталого равнодушия.

Антонина, его жена, которой исполнилось сорок два, была теперь совсем другой женщиной. Не той хрупкой, звонко смеющейся блондинкой, за которой он когда-то ухаживал. Годы, сидячая работа главного бухгалтера в районной конторе, роды, быт — всё это оставило на ней свой отпечаток. Фигура расплылась, появился живот, грудь, которой он когда-то восхищался, обвисла и потеряла форму. Захар же, напротив, хоть и поседевший у висков, чувствовал себя крепким и сильным. Он следил за собой — физическая работа, умеренность в еде, никакого пива по вечерам. Его тело было инструментом, и он его содержал в полном порядке. И сейчас, глядя на расцветающую молодость дочери, он с особенно острой горечью ощущал контраст с увядающей зрелостью жены. Его иногда посещали неприличные мысли, когда он видел, как Катя нагибается за упавшей вещью или потягивается. Но он тут же гнал их прочь, сурово одёргивая себя: «Это твоя дочь, дурак. Её будущему мужу повезёт».

В этот момент со стороны сарая послышался звук падающего железного предмета и сдержанное ругательство. Из-за угла, вытирая руки какой-то ветошью, вышел Артем. Двадцатилетний сын, как две капли воды похожий на Захара в его молодости — такие же русые, чуть вьющиеся волосы, серые, чуть раскосые глаза, широкие плечи и узкие бёдра на крепком, жилистом теле. Но в его взгляде была та беззаботная уверенность, которая уже давно покинула отца.

— Всё, победил эту железяку, — громко объявил Артем, бросая тряпку на ступеньку. — Кать, ты там про наш вечерний киносеанс не забыла?

— Как можно забыть про обещанный ужастик? — улыбнулась Катя, откладывая книгу. — Ты только не выбегай потом из комнаты, как в прошлый раз, когда там призрак появился.

— Это не я выбегал! Это... меня кошка испугала! — ответил Артем, садясь рядом с сестрой на ступеньку и легко обнимая её за плечи. — Правда, пап? Мурка тогда аж под шкаф залезла.

— Мурка под шкафом спит с рождения, — флегматично заметил Захар, наблюдая, как Катя без тени смущения прижимается к брату, а тот нежно поправляет выбившуюся прядь у её виска. Картина была идиллической — близкие, любящие друг друга брат и сестра. Но в глубине души Захара шевельнулся холодный, неприятный червячок сомнения. Слишком уж естественной и непринуждённой была их физическая близость. Но он снова отогнал подозрения. «Повзрослели почти без сверстников тут, в деревне. Дружат друг с другом. И правильно».

Вечером Антонина вернулась уставшая и раздражённая. Она отодвинула тарелку с ужином, пожаловалась на головную боль и ушла в спальню. Дети, как и договаривались, устроились в гостиной. Захар, делая вид, что читает газету в своём кресле, украдкой наблюдал. Катя, завернувшись в большой плед, устроилась на диване, положив голову Артему на колени. Тот одной рукой листал что-то на ноутбуке, выбирая фильм, а другой небрежно, но уверенно гладил её волосы. Иногда он наклонялся, что-то шептал ей на ухо, и она тихо смеялась, прикрывая рот ладонью. Захар видел, как её пальцы сжимали край пледа, когда на экране возникало что-то страшное, и как Артем тут же успокаивающе клал свою руку поверх её. «Просто поддерживает», — убеждал себя Захар, но в его горле стоял ком, а внизу живота начинала разливаться тревожная тяжесть. Он рано, сославшись на усталость, ушёл в спальню.

Командировка Антонины на неделю в областной центр обрушилась на их семью неожиданно. Собрав чемодан и пробурчав что-то о квартальных отчётах и некомпетентных проверяющих, она уехала ранним утром. Захар, проводив её, почувствовал странную, звенящую пустоту, которую тут же заполнило чувство свободы.

Первые два дня всё шло размеренно и спокойно. Захар занимался хозяйством, Артем копался в своем мопеде, Катя читала и помогала по дому. Они ужинали вместе, разговаривали о пустяках, смеялись. Казалось, идиллия. Но на третий день атмосфера начала меняться. Захар стал замечать мелочи. Как взгляды детей задерживались друг на друге дольше необходимого. Как Артем, проходя мимо сестры на кухне, не просто касался её плеча, а проводил рукой по её спине, от шеи до поясницы, быстрым, скользящим движением. И Катя не отстранялась. Она замирала на секунду, и на её щеках появлялся лёгкий румянец.

В ту ночь Захар внезапно проснулся. Цифры на электронных часах на тумбочке светились красным: 02:47. В доме стояла мёртвая тишина. И вдруг — тихое, ритмичное поскрипывание. Не какой-то случайный звук, а чёткое, повторяющееся звучание — скрип-скрип, пауза, скрип-скрип. Оно доносилось из коридора. Захар прислушался, лёжа неподвижно.

Сердце начало биться чаще. Он бесшумно, с осторожностью лесного зверя, поднялся, натянул на бёдра старые тёмные шорты и, босиком, подошёл к двери. Приоткрыв её на сантиметр, он замер. Лунный свет, проникающий через окно, рисовал в коридоре зловещие тени. Скрип повторился. И к нему добавился еще один звук — сдавленный женский стон. Он был приглушён, будто рот кому-то закрывали ладонью. Звук шёл из комнаты Кати.

«Мастурбирует», — пронеслось в голове Захара холодной, логичной мыслью, пытаясь заглушить нарастающую панику. «Конечно. Девушка одна ночью. Абсолютно нормально».

Он уже развернулся, чтобы, оставив дочь её приватным занятиям, сходить в туалет, как вдруг его взгляд скользнул дальше по коридору. Дверь в комнату Артема была приоткрыта. Не просто не до конца закрыта, а открыта на ладонь. Из темноты за ней не доносилось ни звука. Захар почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Он подкрался к ней, замер на пороге, всматриваясь в темноту. Его глаза уже привыкли к полумраку. Он увидел очертания стола, стула, книжной полки. И кровать. Подушка на ней лежала криво. Кровать была пуста.

В ушах зазвенело. Кровь отхлынула от лица и с шумом прилила куда-то вниз, в пах, где мгновенно, болезненно и неумолимо начал набухать член, превращаясь в твёрдый, пульсирующий стержень. Захар, почти не дыша, вернулся к двери Катиной комнаты. Он прижался к косяку ухом.

Сначала он различил только быстрое, прерывистое, почти собачье дыхание — два разных ритма сливались в один диссонансный хор. Женское — высокое, сбивающееся на всхлипы. Мужское — низкое, хриплое, с придыханием на каждом выдохе.

— Тише... ради бога, тише... — прошипел знакомый, хриплый голос Артема.

В ответ послышался нечленораздельный звук, похожий на поцелуй.

— Я не могу... так хорошо... — выдохнул голос Кати, и в нём не было ни стыда, ни страха, только чистая, неподдельная жажда.

— Ш-ш-ш... сестрёнка...

Раздался новый звук — не скрип, а чёткий шлепок плоти о плоть. Захар зажмурился, но картина в воображении возникла с пугающей чёткостью: стройные, загорелые ноги Кати, обвившие спину Артема, её тонкие пальцы, впившиеся в простыни, её упругая грудь, колеблющаяся в такт этим толчкам.

— Да... вот так... именно так... — шепотом говорил Артем.

Ярость, дикая и слепая, поднялась в груди Захара. Он представил, как ногой вышибает дверь, как хватает сына за горло, как тащит его прочь от его же сестры... Его пальцы впились в дверной косяк. Но его ноги словно приросли к полу. Потому что вместе с яростью, обгоняя её, по всему телу разливалась другая волна — тяжёлая, греющая, позорная волна возбуждения. Его собственный член, огромный и каменный, выпирал, пульсируя в такт звукам из-за двери. Он непроизвольно провёл по нему ладонью. Спазм наслаждения заставил его прикусить губу до боли.

Звуки за дверью достигли апогея — серия бешеных, учащённых шлепков, сдавленный, тихий визг Кати, который тут же был заглушён, и низкий, протяжный стон Артема, больше похожий на рык. Потом наступила тишина. Глубокая и густая, нарушаемая только тяжёлым, неровным дыханием и тихим, удовлетворённым всхлипыванием.

Захар, шатаясь, отпрянул от двери. Он чуть не упал, споткнувшись в темноте. Добравшись до своей спальни, он зашел внутрь и прислонился спиной к закрытой двери, как к последнему оплоту реальности. Тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Он подошёл к кровати и рухнул на неё лицом вниз.

Захар перевернулся на спину и уставился в потолок, по которому плясали лунные блики. Его рука, будто помимо его воли, снова опустилась вниз. Он нащупал под тканью свой член, всё ещё твёрдый и мокрый на головке. Он обхватил его, и по телу прокатилась судорога такого интенсивного, запретного наслаждения, что он застонал сквозь стиснутые зубы. Он начал медленно двигать рукой, представляя. Он представлял её. Катю. Её перекошенное от наслаждения личико, её полуоткрытый влажный рот, её грудь, колеблющуюся в такт движений, её упругие ягодицы, сжимающиеся при каждом толчке.

Он заставил себя убрать руку, сжав кулаки. По щекам текли слёзы — от стыда, от ярости, от невозможности что-либо изменить.

«Завтра, — подумал он. — Завтра утром. Поговорю с Артемом. Надо... надо во всём разобраться. Объяснить, что это... ненормально».

Он лёг на бок, поджав ноги, тщетно пытаясь унять жар в паху. И в абсолютной тишине ночи, уже засыпая, он услышал, как в коридоре скрипнула половица — кто-то очень-очень тихо пробирался из одной комнаты в другую.

Здесь обитают продолжения:

https://boosty.to/aleksf