Утро пришло медленно, словно сквозь густой сироп. Первые лучи солнца, пробивавшиеся сквозь иней на окне, не принесли с собой привычного ощущения умиротворения. Лиля открыла глаза раньше Матвея. Его дыхание было ровным, спокойным, он спал, отвернувшись к стене, укрывшись одеялом с головой, будто пытаясь отгородиться от вчерашнего вечера и нового, тревожного дня. Она лежала неподвижно, прислушиваясь к странной тишине в квартире. Тишина была не пустой, она была густой, насыщенной, будто заряженной электричеством. В ней отчетливо слышалось присутствие другого. Глубокое, размеренное дыхание из соседней комнаты.

Осторожно, чтобы не разбудить мужа, она выбралась из-под одеяла. Натянула халат и босиком вышла в коридор, намереваясь пройти на кухню, чтобы поставить чайник. Проходная комната была наполовину освещена утренним светом. Валентин лежал на спине, одно могучее предплечье закинуто за голову, другое лежало поверх одеяла на груди. Его лицо в свете утра казалось менее суровым, почти мирным. Но взгляд Лили скользнул ниже, к тазовой области, и замер.

Под тонким больничным одеялом четко угадывалась мощная, внушительная выпуклость. Утренняя эрекция, естественная и ничем не сдерживаемая, придавала силуэту под тканью вызывающий, почти наглый вид. Тот самый член, который она вчера с такой стыдливой заботой убрала в трусы, снова стоял, требовательно напоминая о себе. Ткань одеяла лежала на нем словно шатер.

«Какой же он... шалун», - пронеслось в голове Лили, быстрая, обжигающая мысль. Не «грубиян», не «нахал», а именно «шалун». Слово из детства, из тех невинных игр, которые таили в себе первые, смутные проблески чего-то запретного. Она закусила губу и, покраснев, почти побежала на кухню, будто застигнутая на месте преступления.

На кухне она включила свет, поставила чайник, взялась за кофемолку. Механические действия успокаивали. Но тишина и монотонность давали простор мыслям, а мысли неумолимо вели ее назад. Не к вчерашнему дню, а гораздо дальше, в пыльное, пахнущее полынью и навозом лето её юной девушки, в деревню у бабушки.

Там был сосед. Михалыч - так его звали все. Такой же крупный, бородатый, с руками, размером с лопату, и тихим, неторопливым голосом. Он работал в колхозе трактористом, а в свободное время возился в своем огороде, который граничил с бабушкиным. Лиля, городская девочка, скучающая без сверстников, часами могла наблюдать за ним из-за плетня. Она любила его. Не так, как любят в четырнадцать мальчишек-одноклассников - с глупыми записочками и сплетнями. Её чувство было странным, глубоким, почти мистическим. Она любила его медлительность, его силу, запах бензина, пота и земли, который от него исходил. Она видела в нем не мужчину, а какое-то природное божество, духа полей и железа.

И она, по-детски наивно и отчаянно прямо, пыталась влюбить его в себя. Носила ему в ведёрке воду из колодца, когда он пахал. Приносила бутерброды, которые сама делала. Задавала глупые вопросы о тракторах, лишь бы он заговорил с ней своим низким, грудным голосом. Он относился к ней с добродушным снисхождением, как к щенку, иногда гладил по голове огромной, шершавой ладонью, и от этого прикосновения у неё подкашивались ноги.

Но однажды что-то в ней переключилось. Детская влюбленность начала мутировать во что-то острое, телесное, пугающее. Она стала подглядывать. Зная его распорядок, она знала, когда он вернется с работы и пойдет в крохотный, дощатый туалет в конце огорода. Она пробиралась через малинник и через щель в сгнившей доске наблюдала. Видела, как он, тяжело вздыхая, мочится мощной, гулко шумящей струей. А однажды застала его за другим. Он стоял, прислонившись лбом к перекладине, и его большая, темная рука двигалась в районе паха. Лиля, затаив дыхание, смотрела, не понимая до конца, что происходит, но чувствуя дикий, всепоглощающий стыд и жгучее любопытство. Она не видела деталей, но слышала его прерывистое дыхание и видела, как вздрагивают его мощные плечи. Потом он глухо застонал, и она, испугавшись, отпрянула и убежала, сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть.

Эти воспоминания, похороненные глубоко, вытесненные взрослой жизнью, правильным питанием, йогой и Матвеем, теперь всплывали с пугающей яркостью. Валентин стал их живым воплощением. Телосложением, этой грубой, животной силой, даже манерой грубовато говорить. Вчера, когда её пальцы коснулись его члена, в памяти вспыхнул именно тот образ, Михалыч в полутьме туалета. А вкус его семени... он был таким же чужим и манящим, как и всё, что было связано с тем невозможным, запретным мужчиной из юности.

Матвей не догадывался. Он был погружен в свои схемы, свои идеи, свою картину мира, где всё расставлено по полочкам. Он видел в Лили отражение себя - умиротворенную, рациональную, разделяющую его взгляды на жизнь. Он был эгоистом в самом тонком смысле этого слова, его «я» было настолько цельным и убедительным для него самого, что он искренне считал, что Лиля - его вторая половинка в прямом смысле, продолжение его мыслей и чувств. До появления Валентина так оно и казалось. Она и правда была согласна с ним почти во всем. Её тихие, невысказанные желания, её потаенные фантазии, эта тень другой женщины внутри неё, всё это мирно спало, не тревожа гармоничную поверхность их брака.

Но теперь тень проснулась. И она была не просто тенью, она была призраком старой, неразделенной, обожженной стыдом любви. Той любви, которая закончилась унизительно. Она, набравшись смелости, однажды, когда он сидел на завалинке после работы, подошла и почти вплотную прижалась к нему, сунув руку ему под майку, нащупывая жесткие волосы на груди. Она что-то лепетала про свою любовь. А он... он не оттолкнул ее сначала, а посмотрел на нее странно, печально. А потом, когда её рука потянулась ниже, к поясу, его лицо исказилось не злостью, а каким-то омерзением и досадой. Он грубо отшвырнул её руку, встал во весь свой гигантский рост и зашипел, чтобы она убиралась к черту и больше не смела подходить, что она еще сопля зеленая и мозги набекрень. Он назвал её позором и бесстыдницей.

От злости, обиды и желания отомстить этому тупому деревенщине, который не оценил её святой любви, она в тот же вечер пошла к Ваське, соседскому пацану, который давно крутился вокруг неё. Пришла, сказала прямо: «Хочешь меня?» Он, опешив, кивнул. И за старым сараем, в крапиве, пахнущей пылью и куриным пометом, она отдалась ему. Это не было любовью или даже влечением. Это было актом саморазрушения, желанием запачкать, опошлить ту чистую, возвышенную страсть к Михалычу. Больно, неловко, быстро. И с чувством полной внутренней пустоты.

Она никогда бы не подумала, что этот старый призрак, эта незаживающая царапина на душе, явится перед ней вот так, материализовавшись в теле другого мужчины, да еще и в таких обстоятельствах.

Самое странное началось потом, уже во взрослой жизни. Год назад она ездила в ту умирающую деревню, навещала могилу бабушки. Зашла в единственный местный магазинчик, который держала её старая подруга детства, Наташка. Сидели, пили чай, вспоминали. Лиля, охваченная ностальгией, спросила:

— А помнишь, у нас тут Михалыч жил, за огородами? Такой здоровый, на тракторе? Что с ним стало?

Наташка посмотрела на неё с искренним недоумением.

— Михалыч? Какой Михалыч? У нас тут Михалычей не было. Там, где ты говоришь, всегда дом Колесниковых стоял, Иван да Марья. Потом их сын Серега жил. Никакого тракториста там и в помине не было.

— Ну как же! - настаивала Лиля, чувствуя легкий озноб. - Высокий, бородатый! Я же за ним бегала, воду ему носила!

Наташка покачала головой, её взгляд стал осторожным, будто она говорила с человеком, у которого помутнение рассудка.

— Лиль, ты что-то путаешь. Может, из другой деревни? У нас такого не было. Колхоз-то развалился, когда мы еще в школу ходили, кто бы там на тракторе работал?

Этот разговор оставил в ней чувство глубокой, ледяной тревоги. Как будто самый важный, самый жаркий сюжет её отрочества был лишь плодом её больного воображения. Но она-то помнила каждую деталь! Запах его пота, звук его голоса, щель в досках туалета... Неужели всё это она выдумала? Создала в своем одиночестве идеальный, невозможный объект для первой любви и первой похоти? От этой мысли становилось не по себе. Это значило, что где-то в глубине она всегда была... другой. Не такой, как все. Способной на такие мощные, вымышленные страсти.

И вот теперь этот вымысел, этот призрак, обрел плоть и кровь. И плоть эта настойчиво напоминала о себе под одеялом в соседней комнате. Её легкое, воровское прикосновение вчера, её поступок в ванной, всё это было ключом, который повернулся в замке её старой, заколдованной комнаты. Дверь начала отворяться, и оттуда повеяло ветром забытых желаний, обид и постыдных фантазий.

Голос Матвея, резкий и раздраженный, врезался в её мысли как нож.

— Лиля! Кофе убежало уже! Ты чего, спятила?

Она вздрогнула и увидела, что коричневая пена стекает по стенкам турки на плиту, шипя и испуская горький запах гари.

— Ой, прости, я задумалась...

Она быстро выключила конфорку, схватила тряпку, начала вытирать плиту. Руки дрожали. Стыд от своих мыслей смешивался с досадой на собственную нерасторопность.

— О чем можно так задуматься с утра? - проворчал Матвей, уже одетый в лыжный свитер. Он был настроен агрессивно, его лицо было хмурым, будто он не выспался или спал плохо, ворочаясь от неприятных снов.

В этот момент из проходной комнаты послышались скрипы кровати, тяжелое кряхтение. Валентин проснулся и сел, опираясь на локоть.

— Матвей! - позвал он хриплым, сонным голосом. - Можно тебя на секунду?

Матвей с неохотой, бросив на Лили взгляд, полный упрека, направился к нему.

— Что там?

Валентин что-то сказал ему на ухо, коротко и не терпящим возражений тоном. Матвей поморщился, но кивнул. Он помог огромному мужчине спустить ноги с кровати, встать на здоровую ногу, дал костыль. И, обняв его за туловище, взяв на себя часть веса, повел в сторону туалета. Дверь в туалет они не закрыли - Валентин, опираясь на костыль, физически не мог этого сделать, да и необходимость в помощи была очевидна.

И тут с кухни, из коридора, донесся звук. Громкий, бурный, мощный. Звук мужской струи, ударяющей о фарфор и воду. Именно такой, какой она слышала когда-то через щель в дощатой стенке. Тот же напор, та же продолжительность. Лиля замерла с тряпкой в руке, сердце заколотилось где-то в горле. Она не видела, но слышала всё. И этот звук был словно взломом, окончательным разрушением последних барьеров между прошлым и настоящим, между фантазией и реальностью.

Матвей вернулся на кухню один. Лицо его было темным, почти багровым от сдержанной злости. Он швырнул в раковину использованное бумажное полотенце.

— Ну вот, теперь водить его в туалет - моя обязанность. Смотреть на то, как он... Ну ты и создала проблему, Лиля, на ровном месте, блин!

Он не кричал, но каждый его звук был напитан ядом. Матвей был недоволен всем. Его идеальный, спланированный отпуск превратился в фарс. Вместо свежего воздуха и адреналина - душная квартира, запах лекарств и необходимость быть сиделкой для какого-то здоровенного мужика. И виновата в этом была Лиля. Не он, не судьба, а именно она со своей неуклюжестью и раздутым чувством вины. В нём, всегда таком рациональном и сдержанном, клокотала обида. А сегодня утром, в туалете, эта обида усугубилась чем-то еще. Он видел. Видел то, на что не хотел смотреть. Размеры Валентина, его естество, выставленное напоказ в ситуации полной беспомощности, вызвали в Матвее не просто брезгливость, а какую-то глухую, животную ярость. Это был вызов. Вызов его мужскому достоинству, которое и без того было его тайной, глубоко запрятанной болью. Его собственные скромные данные всегда были предметом тихого, невысказанного стыда. И теперь этот стыд был грубо, наглядно выставлен рядом с другим, пугающим образцом. Это заставляло его нервически сжимать кулаки. Злость собиралась внутри, плотным, горячим комком, и ей отчаянно хотелось вырваться, обрушиться на Лили, на её наивность, на её доброту, которая поставила их в такое унизительное положение. Но остатки самоконтроля, привычка быть правильным, сдерживали его. Он лишь бурчал, хлопал дверцами шкафов, демонстративно собирая свою лыжную экипировку.

Лиля, чувствуя себя виноватой вдвойне и за аварию, и за сбежавший кофе, молча приготовила новый завтрак. Когда всё было готово, она на подносе отнесла еду Валентину. Он сидел, прислонившись к спинке кровати, и смотрел в окно. Увидев её, лицо его смягчилось.

— О, спасибо. Сам бы я тут с голоду помер.

Он ел с аппетитом, а Лиля села на краешек стула у кровати. Матвей, явно игнорируя их, возился со своими лыжами на кухне.

— А сколько вам лет? - вдруг спросила Лиля, чтобы разрядить неловкое молчание.

— Мне пятьдесят три. Что, старо выгляжу? - он прищурился, в его глазах мелькнула хитрая искорка.

— Нет, что вы! Я думала, вы моложе. На лыжах катаетесь... ну, катались.

Она запнулась. Неловкость снова повисла в воздухе. Она смотрела на него, и черты Михалыча будто накладывались на его лицо. Та же грубоватая лепка скул, тот же пронизывающий, чуть тяжелый взгляд из-под бровей.

— А мы... мы раньше не встречались? - вдруг вырвалось у неё. - Вы из какого города?

Валентин отложил ложку, вытер бороду салфеткой. Лиля поспешно забрала её.

— Город? Да я, милочка, сам черт меня не поймет, где моя родина. Родился тут, на Урале, в подобном же шахтерском поселке. Потом, пока Союз стоял, исколесил его вдоль и поперек - геологом работал, в экспедициях. Как развалилось всё - махнул в Штаты. Там, знаешь, почти десять лет прожил. Заработал немного, но тоска заела. Не то, не наши люди, не наш воздух. Вернулся. Теперь вот небольшое дело у меня тут, по поставкам оборудования для этих самых шахт да турбаз. Звезд с неба не хватаю, но на жизнь хватает. И с икоркой иногда.

Он говорил неспешно, с паузами, его рассказ был колоритным, полным бытовых деталей и легкого бахвальства. Лиля слушала, завороженная. Этот человек был прочно вписан в реальность, он существовал, у него была биография, никак не связанная с её детской фантазией. И всё же... всё же он был её воплощением. Грубым, земным, пахнущим не сеновалом, а деньгами и дорогим табаком, но воплощением.

Их беседа длилась почти час. Матвей за это время прошелся по квартире раз десять, проверяя погоду на телефоне, поправляя уже готовое снаряжение. Внутри него кипело. Желание вырваться на трассу, на свободу, было физически мучительным. Наконец, он не выдержал. Резко вошел в комнату, перебивая Валентина на полуслове.

— Лиля, может, оставим Валентина, а сами пойдем покатаемся? Придем часа через три-четыре. Ему же лучше, он отдохнет.

Он старался говорить ровно, но в голосе звенела сталь.

— Да идите, я сам тут как-нибудь, - отозвался Валентин, но при этом сделал такое лицо - потерянное, немножко жалобное, полное безнадежного принятия своей участи, - что сердце Лили сжалось. Он выглядел как большой, беспомощный ребенок, брошенный в клетке.

— Нет, Матвей, - сказала она тихо, но твердо. - Ты иди. А я пока тут посижу. Давай несколько дней просто присмотрим, поможем ему встать на ноги... буквально. А дальше... дальше я уже буду спокойна. Не могу я его так оставить.

Это было последней каплей. Та ярость, что клокотала в Матвее с утра, нашла, наконец, точку приложения. Она вырвалась наружу не криком, а каким-то сдавленным, хриплым выкриком, полным непоправимой жестокости.

— Весь отпуск насмарку! Из-за твоей рассеянности! Ты его сбила - ты за ним и смотри! Мне надоело тут нянькаться!

Он изо всех сил ударил ладонью по краю комода. Хлипкая мебель жалобно затрещала. Лиля вздрогнула, словно от удара. Матвей, не глядя ни на кого, развернулся и вышел на кухню, где с грохотом стал собирать лыжи.

Он не был таким. Никогда. Он мог быть скучным, отстраненным, погруженным в себя, но не жестоким. Эта ярость была чужой, пугающей, и она отвратила его от самого себя. Но в тот момент контролировать её он не мог. Только когда он уже мчался на такси к трассе, когда холодный ветер бил в лицо, до него стало доходить, что он наговорил жене. Чувство вины накрыло его, но оно было уже другим, не за случай на трассе, а за свой срыв. Эти изменения в нём самом были удивительны и противны. Он чувствовал, как что-то твёрдое и незыблемое внутри дало трещину.

Лиля сидела, опустив голову, и молча смотрела в пол. Слезы подступили к глазам, но она сжала веки, не давая им пролиться. Удар в спину. Так это и было. Он оставил её одну в этой нелепой, невыносимой ситуации с чужим, больным мужчиной. Бросил. Из-за своего раздражения, из-за своего испорченного отдыха. В этот момент Валентин, со своей бедой, казался ей гораздо ближе и роднее, чем муж, ушедший в свой эгоистичный мир.

Она сидела так, пока Валентин не окликнул её.

— Лиля... Я тут это... Можешь дать мне костыли? Мне бы сходить... ну, ты поняла. Терпеть уже нет мочи.

Лиля встряхнулась, прогнала слёзы.

— Но как же... Вам же больно с костылями, ребра беспокоят.

— Ну да, - вздохнул он. - Но с тобой же я не пойду. Неудобно как-то.

— Бросьте вы, - сказала она, поднимаясь. В её голосе прозвучала новая нота - решимость, почти вызов. - Я хоть и маленькая, но смогу вас поддержать. Опирайтесь на меня.

Валентин имел в виду, конечно, совсем другое - элементарную мужскую стыдливость. Но раз уж она настаивает, а терпеть было действительно невмоготу, он кивнул. Она подала ему костыли, помогла встать. Он оперся на неё одним боком, на костыль - другим, и они медленно, как огромный поврежденный корабль, сопровождаемый маленьким буксиром, двинулись в сторону туалета.

— Оставь меня тут, я дальше сам, - сказал он, уже у двери.

— А вдруг поскользнетесь? Или на одной ноге не удержитесь? Нет уж, - её голос был тверд. - Давайте вместе. Я... я не буду смотреть. Просто закрою глаза. Буду просто опорой.

Он хмыкнул, но сопротивляться не стал. Они втиснулись в тесное пространство. Валентин, тяжело дыша от боли в ребрах, одной рукой оперся о стену, другой - на плечо Лили. Попытался расстегнуть штаны свободной рукой, но движения были скованны, пальцы не слушались.

— Блин, не получается... Зажало там что ли, - пробормотал он с досадой.

— Дайте я, - сказала Лиля, и её руки сами потянулись к его поясу.

Она быстро, почти профессионально, двумя руками расстегнула пряжку ремня, пуговицу на джинсах, опустила молнию. Потом, не останавливаясь, рука проникла под резинку трусов. Она нащупала горячую, упругую плоть, взяла её в свою ладонь и вытащила наружу.

— Давайте.

Струя, плотная и мощная, с громким шумом ударила в воду. Лиля, держа член у основания, слегка направила его, чтобы струя не разбрызгивалась. Она стояла, согнувшись под его тяжестью, её лицо было в сантиметрах от его бедра. Она не закрыла глаза, как обещала. Она смотрела. Сначала украдкой, потом всё прямее. В её крохотной, почти детской руке лежал огромный, взрослый мужской орган. Он пульсировал, из него лилась сила. Мочи было много, процесс казался бесконечным. И ближе к концу она почувствовала, как под её пальцами что-то меняется. Мягкие ткани начали наливаться, твердеть, увеличиваться в объеме. Член стал тяжелеть, приподниматься.

Лиля замерла. Испуг? Нет, не испуг. Удивление. И острое, пронзительное понимание. Вот он. Воплощение. Её детская мечта, её запретный плод, тот самый, до которого она не смогла дотронуться, был теперь здесь, в её руке, живой и откликающийся на её прикосновение. Она перестала чувствовать тяжесть его тела, запах лекарств, всю нелепость ситуации. Мир сузился и её рука и его плоть. Почти неосознанно, следуя какому-то древнему, глубинному любопытству, она слегка сдвинула кожу на его стволе, провела пальцами снизу вверх. Он был упругим, горячим, живым. Под тонкой кожей проступали вздутые вены, мощные, как корни старого дерева. «Вот он, большой, бородатый мужчина...» - пронеслось в голове.

И тут, как гром среди ясного неба, всплыло другое лицо. Матвея. Его обиженное, злое лицо утром. Его слова. Чувство реальности, долга, стыда нахлынуло ледяной волной.

«Матвей! О нет... Что я делаю?!»

Она резко одернула руку, будто обожглась. Член, уже наполовину эрегированный, безвольно качнулся. Лиля, охваченная паникой и стыдом, судорожно засунула его обратно в трусы, натянула штаны, застегнула молнию, не глядя. Её щеки пылали. Быстро, почти бегом, она помогла Валентину добраться до кровати и опустила его.

— Всё, хорошо... - пробормотала она, не в силах поднять на него глаза. Ей было стыдно за всё. Это она. Она всё начала. Она взяла его. Она водила по нему рукой. Это был её выбор, её поступок. Какой кошмар. Что она творит?

Она уже хотела убежать, спрятаться, но её взгляд случайно скользнул вверх и встретился с его. Он смотрел на неё. Не с упреком, не со злорадством. Его взгляд был... теплым. Глубоким. Полным понимания и какой-то странной, нежной благодарности. В нём не было и тени того отвращения, которое она видела когда-то в глазах Михалыча. Наоборот. Он смотрел так, будто она только что совершила что-то не просто необходимое, а... приятное. Душевное.

— Ну уж раз начала, может, продолжишь? - тихо, почти ласково сказал он. - Мужикам со стояком, знаешь ли, не очень. Неудобно.

Лиля онемела. Сердце ушло в пятки.

— Что?.. Что вы имеете в виду? - выдавила она.

— Ну что? - он усмехнулся, и в усмешке этой не было зла, только мужское, немного нагловатое одобрение. - Ты же дрочила мне. Чуть-чуть. Может, до конца подрочишь, а? А то так и буду мучиться.

Жар, в десять раз более сильный, чем от стыда, окутал её с головы до ног. Подрочить ему? Докончить то, что она сама, невольно, начала? Это был кошмар. Абсолютно, беспросветно неправильно. Но в глубине души, там, где жила тень, где обитал призрак Михалыча, что-то встрепенулось от дикой, запретной надежды. Это было... так желанно. Как никогда в жизни.

— Вы... вы обещаете не рассказывать Матвею? - прошептала она, и сама ужаснулась тому, что эти слова означают. Это уже был сговор. Предательство.

— Обещаю, обещаю! - поспешно сказал Валентин, и в его глазах вспыхнул азартный огонёк.

Он сам потянулся к поясу, расстегнул его, опустил штаны и трусы ниже бедер. Его член, уже полностью возбужденный, мощный и внушительный, висел в воздухе призывно пульсируя. Лиля смотрела на него, и её руки, будто отключившись от мозга, сами потянулись вперед. Она опустилась на колени возле кровати.

Две её руки едва охватывали его толщину. Она нежно, почти робко, начала водить ими вверх-вниз, одна рука скользила по стволу, другая ласкала мошонку, тяжелую и упругую. Валентин застонал, низко и сдавленно, откинул голову на подушку и закрыл глаза, полностью отдавшись ощущениям. Вид его расслабленного, наслаждающегося могучего тела действовал на Лили гипнотически. Ей стало спокойнее. Здесь, сейчас, не было чужих осуждающих глаз, не было укора совести. Была только она и этот член. Тот самый из прошлого, из её фантазий. Он у неё в руках. «Михалыч... - подумала она с какой-то истерической радостью. - Всё-таки я смогла. Я смогла его потрогать. Он мой».

Её движения стали увереннее, ритмичнее. Она изучала его каждой клеточкой ладоней, запоминая каждую прожилку, каждую неровность кожи.

— Может... пососёшь? - его голос прозвучал сверху, хриплый от наслаждения.

— Нет! - почти выкрикнула Лиля, останавливаясь. - Мы так не договаривались!

— Жаль... - протянул он, но в его тоне не было разочарования, только игра, вызов. - Матвею всё равно не скажу. Давно мне девки не сосали...

Он открыл глаза и посмотрел на неё. И этот взгляд... в нём была не просто похоть. Была какая-то тоска, одиночество, и в то же время - бездонная, тёмная уверенность. Он знал. Знает её лучше, чем она сама. И она не смогла сопротивляться. Какая-то неведомая сила, мощнее страха и стыда, склонила её голову. Она не думала, не решала. Её тело действовало само. Её губы сами разомкнулись, и в следующий миг его толстая, налитая кровью, похожая на спелую сливу головка оказалась у неё во рту. Она почувствовала солоноватый вкус кожи, её упругость, пульсацию.

— Ух... Хорошо-о... - прохрипел Валентин, и его бедра слегка приподнялись навстречу.

В голове у Лили всё смешалось в огненный вихрь. Это было так неправильно в её слишком правильной, выстроенной по линейке жизни. Она, Лиля - защитница животных, практик йоги, верная жена - сейчас, у чёрта на куличках, сосёт взрослому, чужому мужику огромный, толстый и чертовски возбуждающий член, пока её муж катается на лыжах и ловит лучи солнца. Это было падение. Крушение всего. И от этой неправильности, от этого падения ей стало дико, до головокружения, хорошо. Так хорошо, как никогда не было с Матвеем. Это была свобода. Свобода от себя прежней.

И она, уже не думая ни о чем, начала двигаться глубже, принимая его в себя всё дальше, преодолевая рвотный рефлекс, погружая его в самое горло, жаждая почувствовать его полностью, до конца, стать его частью, исчезнуть в этом акте абсолютного, порочного самоотречения. Звуки, которые она издавала, были уже не стонами, а каким-то глухим, животным урчанием удовлетворения. А Валентин лежал, положив огромную ладонь на её голову, не направляя, а просто прикасаясь, и его тихое, мощное «да... вот так... молодец...» было для неё и похвалой, и приговором, и началом новой, тёмной главы её жизни.

(от автора)

Спасибо большое за оценки, я рад что вам нравится читать мои произведения. Скорее выкладываю вторую часть.

Есть еще 3 и 4 части, пока выложил их к себе на страницу https://boosty.to/repertuar

можете зайти почитать, буду благодарен.

Если вам нравится как развивается сюжет поставьте оценку, я постараюсь скорее опубликовать следующую часть. Всем, кто поддерживает меня огромное спасибо, для меня это очень важно.