***

Утро выдалось тихим и задумчивым, подёрнутым зыбкой белёсой дымкой, что лениво стелилась над сонной речной гладью, скрывая противоположный берег. В воздухе витала лёгкая прохлада, ветерок заметно колыхал пожелтевшее разнотравье, а листья на старых ивах чуть шумели, будто вполголоса перешёптывались о чём-то своём, предрекая скорые холода. Максим сидел на корточках у самой кромки воды, зябко втянув голову в плечи. Он поднял плоский голыш и привычным движением запустил его "блинчиком" - камень трижды резанул зеркальную поверхность, прежде чем окончательно кануть на дно. В голове навязчивым эхом отдавались слова Никиты о том, что женщины - существа странные, и пытаться понять их - дело пустое. Мол, мысли у них текут по иным руслам, а поступки и вовсе не ложатся в простую мужскую логику. Теперь, кажется, Максим готов был признать правоту старшего брата.

Взять хотя бы Нину. Долго же сестра его сторонилась, выстраивая стену из напускного безразличия и старательно делая вид, что он для неё лишь назойливый младший брат, от которого только шум да суета. Но стоило набраться дерзости и пойти напролом, не прятая взгляда, как плотина была сметена. Да, она ворчала для виду и грозилась взгреть по первое число, но вместо этого сама по доброй воле взяла его за руку и поманила в пахнущий искрами уходящего лета сарай. Максим невольно зажмурился, вспоминая ту душную темноту, шорох сена под спиной, прерывистое дыхание Нины и тот неописуемый восторг, волной пробежавший от темени до пят, когда он впервые осторожно коснулся её тёплой, податливой глуби - мокрой, тесной и такой живой, будто в самом нутре у неё билось второе сердце. Одно дело догадываться и представлять, а совсем другое - почувствовать наяву, как плоть откликается на твоё движение, как сжимается вокруг пальца, увлекая за собой. Это открытие обожгло даже сильнее, чем последовавшее продолжение, когда Нина, отбросив остатки стыда, обхватила член губами и без колебаний приняла его в рот. Досадуя о том, что всё кончилось так скоро, он тогда захлебнулся упоением, какого никогда не испытывал за рукоблудием. Жалкие ночные утехи под одеялом и рядом не стояли с этой магией живого прикосновения, от которой до сих пор голова шла кругом и в ушах стоял гул.

И чем дольше Максим размышлял, тем яснее проступала догадка: женщины сами томятся в ожидании того часа, когда мужик сделает первый шаг. Им не нужны намёки, они ждут воли. Если с Ниной оказалось достаточно не таиться, то, может, и с матерью путь лежит через ту же прямоту? Надо показать ей, что он больше не тот неловкий подросток, краснеющий от случайного взгляда на её грудь, а взрослый парень, имеющий право заявить о себе. Вдруг она и сама ждёт этого признания, чтобы позволить чувствам разлиться, как реке в половодье? Вот только от этих мыслей по спине пробегал озноб, а сердце начинало колотиться, как у молодого жеребёнка перед первой ковкой. И хочется, и страшно до дрожи.

Шорох шагов по сухой траве заставил его внутренне подобраться. Мама шла к реке, Максим узнал её лёгкую, чуть пружинистую походку задолго до того, как она вышла к воде. Обычно в эти минуты он, по заведённому негласному правилу, послушно нырял в густые заросли ивняка, превращаясь в бесплотную тень, но сегодня остался сидеть на месте. Продолжая смотреть на расходящиеся по воде круги, Максим кожей чувствовал её удивлённый, изучающий взгляд. Наступила звенящая тишина, в которой был слышен даже плеск малька в камышах.

— Решил сегодня со мной искупаться? - негромко спросила она, подходя ближе.

— Да! В смысле... нет, для меня вода слишком холодная, - Максим сглотнул, чувствуя, как во рту разом пересохло, и наконец обернулся. - Да и плаваю я, сама знаешь, не слишком хорошо.

Равнодушно пожав плечами, мол, всему воля вольная, мама принялась неспешно раздеваться, ничуть не смущаясь его пристального, любопытного взгляда. Сбросив юбку и стянув через голову кофту, она осталась в простом светлом белье, но, вопреки ожиданиям, лифчик снимать не стала. Максим понял: вот он, тот самый знак. Мама словно нарочно оставила эту преграду, давая ему шанс показать себя. Время не пришло - оно застыло, ожидая его хода.

— В прошлые-то разы ты без него плавала, - Максим кивнул на лифчик, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало.

— Так ведь в прошлые разы я думала, что на всём берегу одна, - она взглянула через плечо, на её губах заиграла дразнящая усмешка. - Только птицы мне были свидетелями да камыши. А теперь, видишь как - зритель имеется. Перед таким разве можно совсем-то открываться?

Мама помолчала, наблюдая, как он, не мигая, смотрит на её грудь, тесно сдавленную плотной тканью. В её взгляде что-то дрогнуло, мимолётная тень жалости сменилась внезапным решением. Она плавно опустилась на пожухлую траву, поджав под себя ноги, и поманила к себе пальцем.

— Ну, раз уж ты такой смелый стал... Иди сюда и попробуй сам расстегнуть. Это тоже опыт, и, поверь, не такой простой, как может показаться. Можешь как-нибудь отца своего расспросить, как он мучился в нашу первую ночь, когда мы ложе делили. У него тогда руки похлеще твоих ходуном ходили, - мама негромко рассмеялась, подставляя ему спину.

Максим поднялся на негнущихся ногах. Каждый шаг давался с трудом, будто ему приходилось идти против сильного течения. Подойдя вплотную, он опустился на колени у неё за спиной и ощутил её запах - родной, домашний, смешанный с тем особенным женским теплом, которое всегда лишало его воли. Максим долго всматривался в золотистую кожу, на которой белела тонкая полоска застёжки, и наконец протянул руку. Пальцы, ставшие вдруг чужими и непомерно тяжёлыми, начали дробно подрагивать. Крючки оказались мелкими, коварными, спрятанными в складках ткани. Он возился долго, чувствуя, как лицо заливает густая краска стыда. Пытался сжать их, потянуть в сторону, поддеть ногтем, но проклятая застёжка не поддавалась. Наконец мама, не выдержав, тихо вздохнула и пришла на помощь.

Заведя руку за спину, она ловким, неуловимым движением подцепила крючок. Раздался едва слышный, сухой щелчок, и лифчик наконец ослаб. Мама высвободила руки из лямок, и светлая ткань мягко, как подрезанная под корень трава, упала наземь.

— Помнишь, какой сегодня день в календаре отмечен? - негромко спросила она, не оборачиваясь.

— Именины отца, - выдохнул Максим, борясь с желанием заглянуть ей через плечо - на скрытые от него, манящие груди.

— Верно. А в такой день у нас искони принято подарки подносить. Радовать именинника да близких, - мама замолчала, глядя, как над рекой медленно тает туман. - А ты кто есть? Ты его кровь, наследник, живая частица его существа. Стало быть, и тебе в такой день дар полагается. По праву родства, так сказать.

Доверив свою наготу утреннему ветру, она замерла, будто давая ему время переварить услышанное и самому решить, хватит ли у него духу переступить черту. Понимая, что второго такого шанса жизнь не даст, Максим со свистом выпустил воздух из лёгких и осторожно положил ладони ей на бока. Медленно ведя ими вверх по крутому изгибу рёбер, он на мгновение задержался, чтобы погладить гладкие плечи, а затем погрузился в мягкую, податливую тяжесть груди. Одурев от близости и запретного прикосновения, которого жаждал долгие месяцы, Максим невольно сжал пальцы слишком сильно.

— Не надо сжимать, ты же не тесто мнёшь, - сказала мама так тихо, что слова едва не затерялись в шелесте ивовой листвы. - Грудь ласку любит, а не силу. Нужно гладить так, будто ты ладонью по речной глади проводишь - нежно-нежно, едва касаясь поверхности, чтобы отражение своё не спугнуть.

Она накрыла его ладони своими и начала медленно водить, очерчивая круги и легко задевая подушечками пальцев самые вершины, заставляя соски наливаться и твердеть. Максим чувствовал, как земля уходит из-под ног, а привычная реальность рассыпается в прах. Эта неожиданная покорность матери, её готовность не только позволить, но и учить его ласке, придала ему той отчаянной смелости, которой он никогда в себе не ведал.

Не выдержав, Максим подался вперёд, бережно отвёл в сторону рыжие пряди и приник губами к её шее. Мать не отпрянула, лишь чуть сильнее склонила голову, разрешая ему и эту вольность. Её податливость лишь распаляла, превращая робкого юношу в охотника, который наконец настиг свою самую желанную и недосягаемую добычу. Хмелея от собственного дерзновения, он перешёл поцелуями на плечо, а одну руку тягуче медленно повёл вниз по вздрагивающему животу. Когда Максим коснулся тонкой материи трусов и начал легко поглаживать, скользя подушечкой пальца вдоль узкой щели и ощущая, как под тканью нарастает жар, у него перехватило дыхание и потемнело в глазах. В голове вихрем неслись безумные мысли: "Неужели это наяву? Неужели она действительно позволяет мне это делать?"

Мама задышала чаще, её грудь высоко вздымалась под его ладонью, бёдра разошлись в стороны, а голова запрокинулась назад, подставляя лицо просыпающемуся небу. Она сидела так какое-то время, позволяя ему изучать изгибы своей промежности через лёгкую преграду, пока внезапный порыв холодного ветра не заставил её вздрогнуть. Резко развернувшись к нему лицом, мама инстинктивно прикрыла обнажённую грудь согнутой в локте рукой. Её взгляд, прежде спокойный и материнский, моментально преобразился. В нём вспыхнуло то самое озорство, та тёмная искра женской силы, которую Максим прежде видел лишь издалека. Не таясь, она опустила глаза на его натянутые до предела штаты, без лишних слов выдававшие мучительный плотский голод.

— Пойдём со мной! - произнесла мама мягким, но не терпящим возражений тоном, и поднялась.

— Это значит... что время пришло? - Максим не сразу осознал посыл её слов. Вся кровь прилила вниз и пульсировала в одном месте, вымывая из головы все мысли и мешая соображать.

Мама окинула его коротким, оценивающим взглядом и звонко, по-девичьи рассмеялась. Этот смех, чистый как первый заморозок, окончательно лишил его последних крох самообладания.

— Это значит, что тебе всё-таки стоит освежиться в холодной воде! - воскликнула она, хватая его за руку, не давая ни единого шанса на отступление и увлекая за собой к реке. - Остуди свой пыл, наследник, а то ненароком сгоришь раньше срока, и пепла не останется. Идём, пока солнце только-только встаёт, будем грехи наши утренние смывать, прежде чем в дом вернёмся!

***

В бане стоял густой пар, настоянный на запахе распаренного дубового листа и горьковатой полыни. Платон лежал на широком полке, подставив спину жару и умелым рукам жены. Оксана, обёрнутая в короткую простыню, раскрасневшаяся и мокрая от пота, мерно взмахивала вениками, нагоняя на него раскалённый воздух. Каждый хлесткий удар отдавался в теле приятным покалыванием, выгоняя из суставов старую усталость и пыль кубанских дорог, но не мог заглушить тяжёлые думы. Сегодня ему исполнилось сорок девять. Странный рубеж - уже не расцвет зрелости, но ещё и не та дряхлость, когда мужчина готовится к встрече с землёй. Платон смотрел на свои узловатые руки, на въевшуюся под ногти черноту пашни и гадал: сколько ещё сезонов они смогут крепко держать руль трактора и узду жизни в этом доме? Страха не было, была лишь суровая тревога хозяина, не видящего надёжной смены. Род, лишённый сильного наследника, казался ему деревом с подсеченным корнем.

Платон долгие годы возлагал надежды на Никиту, видя в первенце свою породу: ту же кость, тот же твёрдый прищур вожака, привыкшего смотреть далеко за горизонт и способного не просто сохранить нажитое, но и приумножить его, сцепив стальной хваткой. Думал, что старший со временем примет хозяйство и станет новым главой рода, за которым вся семья будет как за каменной стеной. Но город, этот прожорливый зверь, быстро выпил из него всю станичную закваску и отвадил от земли. Теперь оставался Максим. В младшем пока не проявился стержень; характер у него слишком мягок и податлив, словно не обожжённая в горне глина. В парне бродили какие-то смутные соки, он часто бывал рассеян и не проявлял должного интереса к полевым работам. "Жизнь его ещё обломает, переплавит, глядишь, и проступит под мягкостью железо", - успокаивал Платон себя, подставляя бок под очередной жгучий захлёст.

Оксана тем временем сменила веники на грубую мочалку и принялась старательно растирать его плечи. Её движения были привычными, уверенными, и Платон чувствовал в них ту самую негласную поддержку, которая помогала ему удерживаться на плаву все эти годы. Он прикрыл глаза, позволяя жару окончательно завладеть собой. Время ещё есть, впереди новый год, ещё одна жатва и бесконечные семейные заботы - непростая мужская доля, которую настоящий хозяин обязан нести безропотно, сохраняя твёрдость стати и верность своему слову.

— Ну как, отец? Готов ли именинник принимать дары свои законные да подношения тайные? - тихо спросила Оксана, проводя кончиками пальцев вдоль его позвоночника, пробуждая в теле ленивый отклик. - Или ещё попарить тебя малость, чтоб душа до конца очистилась?

Платон, тяжело отдуваясь, приподнялся и сел на полок, упершись ладонями в распаренное дерево. Он хотел было отшутиться, мол, лучший подарок для него - это дождь в срок да исправный трактор, но ответить не успел. Дверь предбанника медленно отворилась, впуская тонкую струю прохладного вечернего воздуха, которая на мгновение разрезала плотный банный зной. В проёме показалась Нина в длинной белой рубахе из тонкого льна. Лицо её чуть разрумянилось от кухонной духоты, в руках она бережно держала большую глиняную кружку, от которой поднимался лёгкий парок с густым, душистым ароматом. Свежесобранная мята с огорода, пара веточек мелиссы для спокойствия, горсть сушёной душицы, что летом сохла на чердаке, и ложечка липового мёда, чтобы смягчить вкус и добавить тягучей сладости. Вода была умеренно горячей, чтобы утолить жажду после парилки, не обжигая и не охлаждая разгорячённое тело. Нина осторожно прикрыла дверь ногой и с мягкой улыбкой протянула ему кружку.

— Попей пока свежее. Я только что заварила, как ты любишь, - в голосе её слышалась привычная забота, та, что копилась годами и уже не нуждалась в громких словах.

Платон сделал глоток отвара и едва не выронил кружку из рук - так внезапно и оглушительно всё произошло. Нина подошла ближе, встала прямо напротив него, поймала мимолётный заговорщицкий взгляд матери и, скрестив руки на животе, одним уверенным движением стянула рубаху через голову. Тонкий лён, шурша, упал на скамью, и она осталась перед ним во всей своей юной, бесстыжей наготе. Внутри у Платона всё стянулось в ледяной узел, точно его окатили водой из проруби.

В иной ситуации это уложилось бы в рамки дозволенного, но только не сейчас, когда рядом была жена. Он вскинул глаза на Оксану, ожидая, что та, как порядочная мать и строгая хозяйка, тут же прикрикнет на дочь, велит ей прикрыться или хотя бы засобирается на выход, чтобы оставить их наедине для "банных процедур". Но она даже не шелохнулась, продолжая сидеть на низком табурете. Чуть склонив голову, Оксана смотрела на них с какой-то торжествующей мудростью, какая бывает лишь у тех, кто познал тайную суть вещей. В этот миг Платон понял: женщины его дома, его тихая опора и вечное искушение, сплелись в безмолвном союзе, который грозил разрушить все привычные устои.

Нина опустилась на колени прямо на мокрые доски пола и без тени смущения принялась с жадным любопытством разглядывать его вздыбленное естество, которое под её пристальным взглядом налилось стальной мощью. Платону хотелось рассердиться, гаркнуть о порядке и нравственности, но слова застряли в горле, едва горячие ладони дочери легли ему на бёдра. Она приняла член в рот уверенно и так глубоко, словно хотела вобрать в себя всю его мужскую сущность. Нина давно научилась не торопиться: движения её губ были плавными, одновременно лениво-неспешными и ритмичными. Согревая своим дыханием и обволакивая тесным, влажным теплом, она дразнила кончиком языка величественную вершину, скользила по всему стволу, не забывая с особой нежностью ласкать мошонку, осторожно перекатывая пальцами тяжёлые узлы его зрелой силы.

Оксана присела рядом, касаясь дочери плечом, и ласково поглаживала ту по спине, ведя ладонью между лопаток, будто направляя её и ободряя. В этих движениях не было явной похоти, лишь какая-то пугающая материнская забота, но именно эта деталь доводила Платона до полного исступления, от которого кровь в жилах начинала кипеть сильнее, чем вода в раскалённой каменке. Суровый пахарь, всегда знавший цену каждому зерну и каждому слову, чувствовал, как окончательно и безвозвратно растворяется в этом тихом женском омуте. Их молчаливое согласие, их общая, безудержная щедрость погружали его в бездну наслаждения, из которой ему более не хотелось выныривать в холодный и правильный мир.

Нина, чутко уловив миг, когда его терпение подошло к пределу, плавно поднялась с колен, уступая место матери. Они действовали слаженно, без суеты, словно в хорошо отрепетированном танце. Оксане не пришлось ничего разжигать: плоть Платона горела от напряжения, как раскалённый железный прут, только что вынутый из кузнечного горна. Откинув назад тяжёлые рыжие пряди, жена опустилась на него, принимая в себя весь этот нерастраченный жар. Он инстинктивно положил руки ей на бока, чтобы удержаться за что-то осязаемое и не рухнуть в эту разверзшуюся пропасть в одиночку. Оксана всё делала сама; её крепкие бёдра двигались с той спокойной и властной уверенностью, что приходит к женщине только с годами. Словно опытная наездница на верном коне, она то приподнималась, оставляя в себе лишь самый кончик, то опускалась до самого упора, позволяя ему всем нутром ощущать, как горячие влажные стенки плотно обхватывают его, пульсируя и сжимая.

Теперь уже Нина, встав за спиной Оксаны, принялась ласково поглаживать ту по плечам. Она прижалась своей обнажённой юной грудью к лопаткам матери, смыкая это живое, дышащее кольцо женского тепла вокруг главы семейства. Не отрывая взгляда от лица дочери - от чуть приоткрытых в истоме губ и поблёскивающих в полумраке глаз, - Платон извергся гулко и глубоко. С тяжёлым стоном он отдавал всю накопившуюся горечь своих сорока девяти лет, всю свою тревогу и всю свою силу. Когда жена поднялась, он, впавший в полузабытье, отстраненно заметил, как по её бедру, подсвеченному тусклым банным светом, лениво пролегла тонкая опаловая дорожка его семени. Нина, будто повинуясь внутреннему зову, вновь склонилась перед ним, накрывая губами ещё не остывшую плоть, бережно слизывая последние капли и тщательно очищая - как верная жрица, приводящая в порядок алтарь после совершённого приношения.

Мягко подхватив дочь за подбородок, Оксана провела большим пальцем по её нижней губе, стирая горьковато-солёную влагу, и, посмотрев Платону прямо в глаза, притянула Нину к себе. Их тела, мокрые от пара и пота, соприкоснулись, а уста слились в долгом поцелуе, в котором не было и тени соперничества - лишь окончательное, нерушимое скрепление их общей тайны.

***

Продолжение следует...