***

Над бескрайними кубанскими полями стояло знойное марево бабьего лета. Воздух, густой и неподвижный, дрожал над самой землёй, превращая далёкий горизонт в зыбкую, переливающуюся дымку. Сейчас, когда основной урожай был уже собран, главной задачей была подготовка зяби под озимые. Платон уверенно вёл свой старенький, но ладный трактор; плуги с тяжёлым хрустом выворачивали пласты жирного чернозёма, который тут же начинал куриться на солнце лёгким паром, отдавая атмосфере накопленное тепло. В кабине было не продохнуть от едкого запаха солярки, раскалённого железа и вездесущей пыли, но он не жаловался. Этот монотонный, изнуряющий труд всегда был его единственным спасением от навязчивых раздумий и внутренней пустоты.

Однако сегодня привычный ритм работы не приносил былого успокоения. Платон постоянно ловил себя на том, что мысленно подгоняет солнце, отсчитывая часы до заветного четверга. С тех пор как Оксана дала своё негласное благословение, его жизнь замерла в вечном ожидании. Раньше ему вполне хватало редких поездок в Заречное, в тот невзрачный домик на окраине, где за пару смятых купюр можно было получить быструю разрядку. Но теперь, когда он познал трепетную, живую ласку родной дочери, те походы стали казаться ему погаными и чужими. Жажда нового свидания с Ниной пленила сознание, не позволяя думать ни о чём другом, будила по ночам и жгла изнутри яростнее полуденного светила.

Двигатель трактора заглох, и в наступившей звенящей тишине Платон различил мягкий шелест высокой травы. Со стороны станицы к полю шла Нина. На ней было лёгкое платье в красный горошек, казавшееся в лучах солнца невесомым облаком, а тень от широких полей шляпы скользила по её лицу. В руках она бережно несла узелок с обедом и банку кваса, покрытую крупными каплями конденсата. Платон спрыгнул с подножки, сапоги с хлюпом ушли в мягкую, только что взрыхлённую землю. Он смотрел, как дочь приближается, переступая через борозды с лёгкостью молодой косули, и сердце его ухало в груди, словно тяжёлый поршень.

— Обедать пора, папа, - звонко, перекрывая тишину полей, прощебетала Нина, остановившись рядом и задиристо вскинув подбородок.

На её нежной шее, прямо под тяжёлой дугой косы, застыли мелкие бисеринки пота, блестевшие на солнце как чистая роса. Платон молча принял банку, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. Нина присела на скошенную траву у межи, расстелила платок и начала раскладывать нехитрую еду: душистый ломоть домашнего хлеба, варёные яйца и кусок розового сала с зеленью. Он тяжело опустился на перевёрнутый ящик для инструментов в тени массивного колеса, но не спешил приступать к еде. В горле стоял ком, и вовсе не от пыли. Глядя на дочь исподлобья, Платон жадно глотал ледяной квас, но даже студёная влага не могла сладить с пылающей внутри него похотью.

Будто читая его мысли и желания, Нина поднялась и легко устроилась у него на коленях, приобняв за спину для равновесия. Наклонившись к самому уху, она что-то прошептала - тихо, едва слышно, так что он не разобрал ни единого слова, уловив лишь тепло её дыхания. Глядя ему в глаза, дочь отвела лямки платья, и ткань послушно сползла, обнажая девичью грудь, до слепящей белизны не тронутую загаром. Закинув руку ему на плечо, Нина подставила шею встречному движению, безмолвно, но настойчиво требуя ласки.

Платон никогда не признавал подобных "нежностей". В его суровом мире поцелуи и прелюдии считались пустым баловством, ненужной мишурой, которая только отвлекает от сути. Ему всегда казалось, что бабам это и не нужно вовсе - им бы мужика покрепче, чтоб дело сделал быстро да справно. Но сейчас, перед дразнящей близостью юного тела, его вековая твёрдость дала трещину. Что-то незнакомое зашевелилось в глубине, сметая все эти простые мужицкие правила. Платон не смог устоять. Огрубевшие от железа и земли руки сжали её груди по-своему, неумело и грубовато, ощущая под пальцами нежный бархат, полный тепла и жизни. Склонив голову, он припал ртом к упругим соскам, похожим на гладкие камешки, и начал яростно терзать их губами, засасывая, покусывая и качая из стороны в сторону. Всхлипывая и сопя, Нина мотала головой и так неистово ёрзала на его коленях, что приходилось крепко придерживать её за спину, чтобы она не повалилась наземь.

Гуляя свободной рукой между раскрытых бёдер, Платон забирался так высоко, что чувствовал жар, идущий из самых сокровенных недр девицы. Решив, что так и до греха недалеко, он уже собрался бережно спустить её с колен, чтобы получить свою привычную усладу ртом, но это оказалось совсем не просто. Повиснув у него на плечах, Нина приоткрыла рот и, уже не таясь, прижималась всей промежностью к его ладони, без устали втираясь своим медовым устьем в шершавую, мозолистую кожу.

— Пап, ложись! - вырвалось у неё не просьбой, а требованием, сдавленным от нетерпения.

Она потянула его за собой, и Платон, ошеломлённый таким напором, распластался на сухой траве, неловко опрокинув ногой банку с квасом. Нина принялась лихорадочно расстёгивать его ремень, спуская штаны к коленям, и тут же задрала своё платье до самого пояса, открывая взору исподнее. Глядя на её трусы, больше похожие на паутину - одни кружева да дырки, - он сипло крякнул от возмущения и неловкого изумления. Они были настолько узкие, что не прикрывали ягодицы даже на треть, а их тонкая прозрачная ткань ничего не скрывала, лишь подчёркивая выпуклость лобка. "Куда, скажите на милость, смотрит её мать? Пристало ли приличной девице носить такое непотребство?" - Платон отвёл глаза в сторону, но всё равно обратил внимание, что пышный треугольник волос уступил место аккуратной стрелке. Очевидно, Нина на днях поработала бритвой. Это открытие смутило ещё больше: такое было немыслимо во времена его молодости. Нахмурив брови, он уже собрался сделать ей строгий выговор, объяснив, что негоже приличной казачке уподобляться портовым девкам, но не успел издать ни звука.

Закусив губу, дочь перебросила через него ногу и опустилась сверху. От ужаса Платон едва не вскрикнул, решив, что она хочет совершить непоправимое. Этот кошмар преследовал его уже несколько ночей подряд. Ему снилось, будто он лишает Нину невинности прямо на глазах у Ильи. Тот стоял и смотрел на них ледяным, обвиняющим взглядом, сокрушённо качая головой. Платон каждый раз просыпался в холодном липком поту, а сердце колотилось о рёбра, как птица в клетке. К счастью, то, что происходило с ним во сне, обошло стороной наяву. Нина лишь плотно прижала его вздыбленное естество к животу своей горячей плотью и принялась тереться, разжигая их половые органы друг о друга сначала медленными, а потом всё более быстрыми кругами.

Немало зим прожил Платон, но ничего подобного ещё не испытывал. Где это дочь такого понабралась? В книжках вычитала или мать надоумила? Скорее всего, второе. Года два назад, возвращаясь домой средь бела дня, чтобы сменить рубаху, он обнаружил Оксану верхом на подушке. Голая, раскрасневшаяся, она даже не смутилась от внезапного вторжения, а лишь подняла руку, как бы прося его немного подождать, и продолжила скачку, пока не вознеслась к облакам. Это зрелище - её взъерошенные рыжие волосы, перекошенное от наслаждения лицо и бешено крутящиеся бёдра - врезалось в память навсегда. И признаться честно, сильно опечалило, ведь под ним жена никогда не выказывала подобной прыти, предпочитая лежать пластом.

Кажется, дочери такие способы удовлетворения тоже пришлись по вкусу. Материя тонких трусов оказалась столь невесомой преградой, что ему довелось прочувствовать каждую складку её распухших половых губ, которые тёрлись о член, опаляя внутренним жаром и омывая телесной влагой. Сделав короткую паузу, Нина взяла его руки и прижала к своей груди, и тут же, сомкнув веки, вновь погрузилась в неистовый танец, отчего её тяжёлая коса закачалась над ним, как чёрный маятник. Контроль был окончательно потерян, Платон не выдержал и минуты такого изощрённого истязания. Сжав кулаки и пробормотав что-то невнятное, похожее на древнее заклинание, он исторгся прямо себе на живот.

— Эка мерзость! - прохрипел Платон себе под нос, глядя, как густые капли семени теряются в жёстких седеющих волосах на его груди.

Не обратив на это внимания, Нина принялась тереться ещё пуще, пока не вскрикнула - коротко, резко - вся выгнулась, на мгновение замерла, обмякла и рухнула на него, уткнувшись горячим лицом в плечо, обжигая шею рваным дыханием. Платон лежал, глядя в бездонное небо и чувствуя кожей, как её тело мелко-мелко вздрагивает. Медленно поглаживая её мокрую от пота спину, он не сдержал остатков похоти и опустил ладонь ниже. Сжал налитую ягодицу и провёл между половинками, надавливая большим пальцем на тугую пуговку. Соблазн прошил от затылка до пят с такой силой, что даже в боку закололо, но едва зародившийся сладкий помысел сразу растворился в холодном голосе рассудка.

Нет, нельзя! Слишком уж крупным тараном одарила его природа. Платон никогда этим не гордился, и привык обращаться со своим мужским достоинством осторожно, как с опасным инструментом, который принести больше беды, чем радости. Принимать такой в "чёрный ход" - дело не из лёгких. Даже Оксана в те далёкие времена, когда их ночи искрили весельем, позволяла ему подобную прихоть только по большим праздникам. И вслед за этим непременно жаловалась, уверяя, что потом несколько дней ходит в раскорячку, баюкая растерзанное нутро и проклиная его неуёмную мощь. "Баба - не резиновая, её порвать недолго таким молотом", - часто повторяла жена, и эти слова теперь всплыли в памяти с ледяной ясностью. Платон не хотел причинять Нине такую боль. Этот запрет был, пожалуй, единственной оградой, которую он мог поставить между ними, последним оплотом отцовской заботы в этом море греха.

— Если ты этого захочешь, я не откажу, - тихо проронила она, не поднимая на него глаз, но Платон сделал вид, что не расслышал её слов.

Нина быстро пришла в себя. Натянув платье, она заботливо обтёрла его плоть и живот платком, помогла застегнуть брюки и, щурясь от солнца, слизала кончиком языка одинокую каплю, как-то попавшую ей на губу. Платон сидел на траве, разглядывая свои грязные сапоги, а дочь уже поправляла волосы и повязывала платок, возвращая себе вид скромной станичной девицы. Стыд кольнул сердце, но, глядя на её спокойное, преображённое лицо, ему вдруг стало ясно: здесь, под этим нещадным солнцем, их тайный союз стал нерушимым. Ждать четверга теперь необязательно. Поле было большим, а тишина кубанской степи - надёжной.

***

День был в самом разгаре, на улице стояла непривычная для конца сентября духота, предвещавшая скорую грозу. В лавке приятно пахло свежим хлебом и перезрелыми яблоками, аромат которых тянулся из ящиков у входа, смешиваясь с едва уловимыми нотами ванили от открытой пачки печенья и окислившегося металла от старых весов. Облокотившись на высокий, отполированный локтями деревянный прилавок цвета тёмного мёда, мама сосредоточенно вела в толстой журнальной книге учёт товаров, решая, что надо будет заказать на днях, а с чем пока можно повременить. Выглядела она по-домашнему просто: длинная юбка в мелкий синий цветочек и простая рубашка в клетку, из-под расстёгнутого ворота которой виднелась белая майка.

— Пачек гречки "Янтарной" осталось шесть, - вслух проговорил Максим, пересчитывая упаковки на верхней полке. - А ещё, забыл сказать, в субботу Захарий Степанович заходил. Просил заказать для него "Мальборо" красные. Импортные, говорит, ему нужны.

В станице имелось два приличных магазина с гораздо большим ассортиментом, но многие предпочитали отовариваться именно у них. Здесь и цены не кусались, и для ребятни всегда стояла коробка бесплатных шоколадных конфет, а для тех, кто растратился до зарплаты или пенсии, всегда имелась возможность взять товар "под карандаш". Но Максим знал, что секрет успеха не только в этом. Мама помнила не только долги, но и дни рождения, имена всех детей и внуков своих покупателей, умела выслушать и дать совет. Лабаз был не просто магазином, а местом, где держалась нить станичного общения.

— На Захаре долг в тысячу двадцать висит, - отозвалась мама, не поднимая головы от журнала, лишь шевеля карандашом в такт счёту. - Пусть сперва расплатится, а потом уже хотелки свои озвучивает. Другим-то мы тоже с кредитом навстречу идём, а новый товар не из воздуха же берётся. Запиши ему обычные "Явы", если припрёт. Скажешь, "Мальборо" в этом месяце не возили.

Максим кивнул, делая пометку на своём листке. Захарий Степанович - рыбак, вечный должник, но и вечный покупатель. Таких у них в станице была добрая половина. Кредитовали всех, но жёстко. Закон, установленный мамой, был прост: пока не рассчитался за старое, нового в долг не получишь. И все его понимали, это был честный уговор.

Посетителей в это время не бывало - все, кому надо, отоварились утром, а рабочие с зернотока заглядывали только к вечеру. Пересчитывая теперь банки со сгущёнкой, Максим думал совсем о другом. В голове набатом стучали недавние слова мамы, сказанные на речке: "Кто сказал, что нам нельзя? Просто всему своё время, мой милый". Все прошедшие дни он мучительно размышлял, что это значит на практике. Когда время настанет? И что ему надо сделать, чтобы оно наступило скорее? Максим даже собирался задать ей эти вопросы с утра, когда занял привычный пост в кустах, надеясь увидеть привычное представление. Но, как назло, с рассвета заморосил мелкий, противный дождь, превративший тропинку в скользкую грязь. Мама так и не пришла на речку, а он просидел в сырых зарослях почти час, зябкий и разочарованный, пока дождь не кончился и не выглянуло уже бесполезное солнце. Правда, эта неудача только подстегнула в нём нетерпение.

— Отнеси-ка вон те три ящика в кладовую. Да поставь аккуратно, не разбросай ничего, - негромко распорядилась мама, указывая на них карандашом.

Поднимая груз, Максим старался изо всех сил, чувствуя, как напрягаются ещё не набравшие мужской силы плечи. Отец, хоть и был худощавым, как сухая ветка акации, таскал такие ящики так, словно они были набиты пухом, а ему приходилось кряхтеть и обливаться потом. Кладовая встретила его прохладой и густым запахом залежалой пыли, картона и хозяйственного мыла. Это было узкое, вытянутое помещение, вдоль стен которого до самого потолка тянулись массивные, потемневшие от времени деревянные стеллажи. Они были заставлены пачками соли и сахара, мешками с крупой и прочим провиантом. Единственная тусклая лампа под потолком отбрасывала на кирпичные стены длинные, дрожащие тени. В самом конце прохода виднелась неприметная дверь, ведущая в каморку или "офис", как называла эту крохотную комнату мама. Там стоял стол, кресло и древний компьютер с выпуклым монитором, которым давно не пользовались.

— Чего застыл? - спросила она, проходя мимо него в "офис". - Поработаю с накладными, а ты постой за кассой, вдруг кто зайдёт.

Приоткрыв небольшое запылённое оконце, мама уселась за старый, поцарапанный стол. У неё было такое странное, игривое выражение лица, что у Максима сердце забилось сильнее, а в голове сразу созрела догадка. Он подошёл к окну, делая вид, что разглядывает задний двор, и незаметно отвёл край тяжёлой плюшевой шторы. Бросив быстрый взгляд на верхний, запертый на ключ ящик стола, Максим вышел, плотно затворив за собой дверь.

В редкие моменты, когда родители куда-то уезжали, а Нина отправлялась гулять, ему нравилось блуждать по дому и лавке, отыскивая, как исследователю, всевозможные тайны. В спальне родителей, например, обнаружилась небольшая, ничем не приметная картонная коробка. В ней на мягкой подкладке лежало подобие мужского члена внушительных размеров, рядом с которым примостился розовый вибратор с двумя отростками: один длинный и прямой, а другой - короткий, весь в мелких пупырышках. Полазив в интернете, он досконально изучил этот вопрос и узнал, что такие модели называют "кроликами" и используют для двойной стимуляции. Тогда его поразило не столько само устройство, сколько мысль, что мама, всегда такая собранная и строгая, нуждается в таких вещах.

Были свои тайны и здесь, в крошечном "офисе". Ключ от верхнего ящика был припрятан в резной деревянной шкатулке на полке за папками. Там хранилось кое-что ещё более любопытное: маленькое, обтекаемое, бархатистое приспособление, сделанное из какого-то упругого, приятного на ощупь материала. По форме оно напоминало пулю или каплю, а при включении издавало едва слышное, но назойливое жужжание. Стоя после школы за кассой, Максим часто подмечал, как иногда мама удаляется на полчаса в каморку "поработать с бумагами", настоятельно прося не беспокоить, а возвращается всегда в приподнятом настроении и с поволокой во взгляде. Разумеется, он каждый раз пытался подсмотреть через окно, но оно всегда было закрыто и задернуто шторой. Всегда, но только не сегодня...

Послонявшись по опустевшей лавке, Максим не удержался. Лучшей возможности может больше не представиться. Он вышел, прикрыл дверь и, стараясь ступать бесшумно, обогнул здание по периметру. Запылённое окошко с чуть треснутым стеклом выходило именно сюда, в глухой двор за лабазом. Штора была сдвинута им ровно настолько, чтобы открыть часть помещения. Мама, сидевшая за столом боком к нему, как и ожидалось, даже не думала заниматься бумагами, найдя для себя куда более интересное занятие. За последний месяц Максим видел столько, что ему не хватало ночей, чтобы переварить всё в голове. Он видел, как мама купается в одних трусах. Видел, как Нина стоит на коленях между ног отца, усердно работая ртом. Видел её нагую и прекрасную, с пылающими щеками и раздвинутыми коленями. Но всё это меркло в сравнении с тем, что открылось ему сейчас.

Мама сняла клетчатую рубашку, оставшись в майке, задрала юбку и закинула согнутую в колене ногу на стол, открыв смуглую поверхность бедра и... закрыв тем самым всё остальное. Это расстроило, но не сильно. Его взгляд, словно притянутый магнитом, приковался к её лицу. Максим редко смотрел порнографические фильмы в интернете - скорость была никудышная, да и связь нестабильная. Приходилось ограничиваться фотографиями. Снимки мастурбирующих женщин привлекали его сильнее всего, причём даже не их голые тела, а выражения лиц - эта смесь сосредоточенности, блаженства и полной потери контроля.

Максим во все глаза следил именно за её лицом, лишь машинально подмечая, как плавно скользит рука между ног, удерживая в пальцах ту самую бархатистую "пулю". Мама водила ею сначала медленно, словно вырисовывая невидимый узор, а затем всё быстрее и напористее. Иногда останавливалась, будто прислушиваясь, и бросала короткий, настороженный взгляд на дверь - вероятно, опасаясь, что он может зайти невовремя. И снова погружалась в себя, прикусывая нижнюю губу и сжимая грудь, заметно приподнимавшуюся под тканью светлой майки. Вдруг она глубоко вздохнула, с силой прижав "пулю", и издала беззвучный, но отчётливо читаемый по напряжению всего тела выдох, после чего сразу расслабилась.

Не шевелясь, Максим стоял у окна с открытым ртом, краем сознания ощущая, как яростно дёргается в шортах налитый до предела член. Откинувшись на спинку кресла, мама ещё несколько секунд просто сидела, удовлетворенно дыша и поглаживая себя по животу. А потом подняла ладонь, внимательно разглядывая пальцы, и медленно, будто пробуя на вкус запретный плод, поднесла их к губам и облизала. Это было уже слишком! В паху прострелило так резко и остро, что он чуть не вскрикнул. Щекотливая волна прокатилась от самого копчика, член судорожно дёрнулся ещё раз, уже требовательно и неумолимо. Максим не успел ничего предпринять. Тёплая, липкая струя вырвалась наружу, пропитав шорты и расплывшись по ним смутным пятном, прежде чем неторопливо стекла по ноге.

Когда мама минут через десять показалась из кладовой - собранная, причёсанная, с обычным строгим выражением лица, он уже прилежно стоял за кассой. Стараясь не смотреть ей в глаза, Максим наделся, что внезапная и малообъяснимая замена шорт на казацкие шаровары - первое, что удалось найти в своей комнате - останется незамеченной. Они были широкими и неудобными, зато надёжно скрывали мокрый позор.

— Приходил кто? - спросила она, скользнув взглядом по прилавку.

— Ну, приходил Матвей Карлович, взять бутылку горилки в долг, - выпалил Максим неестественно громким голосом, в котором ещё гуляло эхо пережитых эмоций.

— Я ведь говорила, что алкоголь мы больше не даём в кредит, - невозмутимо напомнила мама без упрёка, скорее просто констатируя факт. - Неужели так трудно запомнить?

Она повернулась к приходной книге, проверяя, правильно ли он внёс цифры. Максим заметил, что уголок её рта был поднят в лёгкой, едва заметной усмешке. Мама даже не смотрела на него, но он с леденящей ясностью понял: ей всё известно. Возможно, она даже нарочно так сделала, решив его проверить. Но это была не ловушка, это был урок. Или, что ещё слаще - обещание, выданное авансом. Время, о котором говорила мама, теперь уже не было абстракцией. Оно стало осязаемым и очень близким.

***

Продолжение следует...