Следующие два дня мы почти не виделись. Я уходил на работу рано утром, когда Катя ещё спала, а она возвращалась поздно ночью после смены баристой, когда я уже видел десятый сон. Но воскресенье подарило нам долгожданный выходной.

Запах свежего кофе чувствую раньше, чем приходит сознание. Я потягиваюсь, рука инстинктивно тянется к другому краю постели. Пусто. Аромат кофе привёл меня на кухню.

У плиты стояла Катя, что-то помешивая в кастрюльке. На ней моя серая хлопковая футболка, та самая, с выцветшим логотипом какой-то группы. Ткань тонкая, и в лучах утреннего солнца ясно виден силуэт её тела. Футболка достаёт ей до середины бедра, оставляя длинные стройные ноги полностью обнажёнными. Её рыжие кудри собраны в небрежный пучок, открывая шею.

Подхожу, обнимаю Катю сзади, ощущая тепло кожи сквозь тонкую ткань. Касаюсь губами её шеи.

— Доброе утро, дорогая.

— Доброе, — ответила она, не прекращая помешивать овсяную кашу.

— Ты не против, что я надела твою футболку?

— Совсем не против, — прошептал я, снова целуя её шею. — Она тебе очень идёт. Носи её всегда.

— Я тут тебе кофе задолжала, — говорит она, поворачиваясь ко мне в объятиях. Её лицо, усыпанное веснушками, без макияжа, кажется таким юным и открытым. — Вот решила долг отдать. Сегодня ты попробуешь солёный кофе.

Мы сели за стол. Каша оказалась удивительно вкусной, но когда Катя берёт свою чашку с кофе, делая маленький, осторожный глоток, сразу морщит нос, её брови сходятся в милой гримасе неудовольствия.

— Нет, с твоим наполнителем кофе был вкуснее, — призналась она, выливая напиток в раковину. Мой член дёрнулся у меня на бедре. Что?! Она имела в виду мою сперму?!

Катька моет чашку, наливает свежего кофе из кофеварки. Ставит полную чашку дымящегося напитка на стол, а сама...

...Наклоняется и лезет под стол. Сначала я почувствовал, как ее руки легли на мои колени и раздвинули их. Затем чувствую теплое дыхание у себя между ног. Её пальцы расстёгнули ширинку на шортах. Утренний воздух обдаёт прохладой мой член.

Затем ее губы коснулись моего паха. Губы были влажными, горячими и нежными. Она поцеловала мой пах, затем коснулась головки члена, провела языком вокруг ствола и взяла его глубоко в рот. Одной рукой она обхватила мои яички, нежно перекатывая их, а другой держала основание члена, направляя свои движения. Под столом раздавались вульгарные, чавкающие звуки.

Она сосала с чувством. С толком. С расстановкой. Каждое движение ее языка вдоль уздечки, каждое глубокое, рвотное движение было направлено на то, чтобы возбудить меня. Я мог видеть ее макушку, ее огненные волосы касались моего живота. В какой-то момент она на мгновение отстраняется. Я игриво шлёпаю членом по Катькиной щеке, дразня ее.

— Ну что, моя голодная кошка, — прорычал я, ударяя ее членом по другой щеке. — Хочешь еще?

На следующем замахе она поймала меня ртом и жадно втянула головку. Она наклонила голову, двигая языком, возвращая меня к полной, пульсирующей эрекции с ужасающей скоростью. Я не мог сдержаться. Из моего горла вырвался гортанный стон.

Она ускорила темп, сосала сильнее, быстрее, ее рука двигалась синхронно со ртом. Оргазм накрыл меня мощной волной, и я почувствовал, как всё тело содрогается от удовольствия. Катя приняла всё до последней капли, а потом медленно поднялась из-под стола. Её щёки слегка розовые, губы влажные, блестящие. Она смотрит мне прямо в глаза и…

...Выплёвывает мою сперму себе в чашку с только что налитым кофе. Белые нити растворяются в тёмной жидкости.

Я наблюдал за ней, всё ещё пытаясь отдышаться. Катя взяла ложку, аккуратно размешала содержимое чашки, затем поднесла её к губам и сделала маленький глоток. На её лице расплылась хитрая улыбка.

— Знаешь, — произнесла она, облизнув губы, — а это… неожиданно вкусно. Солоновато, конечно, но есть в этом чтото… интригующее.

Она сделала ещё один глоток, на этот раз более уверенный, и прикрыла глаза, будто наслаждаясь необычным вкусом.

— Попробуй, — сказала она с улыбкой, протягивая мне чашку. — Теперь это особенный кофе.

Я взглянул на Катю, в её глазах заиграли озорные огоньки. Взяв чашку, я заметил, что кофе стал немного мутноватым. На его поверхности виднелись едва заметные белые разводы, медленно вращающиеся в горячей жидкости, создавая причудливый узор.

Я сделал глоток. Первое, что ощущалось, это приятная солоноватость, которая не была навязчивой, а лишь слегка оттеняла основной кофейный букет. В послевкусии чувствовалась необычная мягкость и некая пикантность, которую сложно описать обычными словами. Напиток не был ни слишком горьким, ни слишком сладким. Он представлял собой совершенно новое вкусовое сочетание.

— Неплохо, — сказал я, улыбаясь. — Пожалуй, это самый необычный кофе в моей жизни.

Когда мы заканчиваем, она начинает собирать посуду. Звон тарелок, журчание воды. Я остаюсь сидеть, наблюдаю, как она двигается у раковины, как моя футболка задирается, когда она тянется за губкой, обнажая соблазнительную задницу.

— Помнишь, — говорю я, и мой голос звучит громче, чем я ожидал, перекрывая шум воды. — У кинотеатра. Ты выбрала наказание.

Она на мгновение останавливается. Спина напрягается. Плечи слегка поднимаются.

— Сегодня я хочу его исполнить, — продолжаю я ровно. — Готовься.

Я достал черный кожаный чемоданчик, поставил его на журнальный столик. Щелчок застежек прозвучал как выстрел в тишине комнаты. Катя стояла посреди гостиной, обняв себя за плечи. Её глаза прикованы к открытому чемодану.

Внутри, аккуратно разложенные на чёрном бархате, лежат инструменты. Это не просто игрушки. Это арсенал. Мягкие, мохнатые изнутри наручники. Гладкие кожаные браслеты с пряжками. Ремешки разной длины и ширины из плотной кожи. Вибратор, похожий на современный гаджет. Реалистичный дилдо, матово поблёскивающий. Несколько восковых свечей чёрного и красного цвета. Плетка-семихвостка с тонкими, гибкими хвостами. Баночки с гелем, тюбики. И зажимы — разные, от маленьких невинных прищепочек до сложных конструкций с цепочками.

Я не говорю ни слова. Просто смотрю на неё. Она отрывает взгляд от чемодана, смотрит на меня. В её глазах нет страха. Есть интерес. Глубокое, почти гипнотическое внимание. И там, в глубине, огонёк вызова, смешанный с безоговорочной готовностью.

— Раздевайся, — говорю я. Просто. Без интонации.

Катя медленно сняла футболку. Её движения были грациозными, почти ритуальными. Ткань мягко скользила по коже, открывая бёдра, живот и грудь. Подняв руки над головой, она стянула футболку через голову, полностью обнажившись. Я наблюдал за каждым движением, впитывая в себя её красоту. Её соски затвердели от возбуждения, а дыхание стало прерывистым.

Я убираю с разложенного дивана подушки и одеяла. Поверхность ровная, просторная.

— Ложись и закинь ноги за голову, — приказал я твёрдо и властно.

Она медленно опустилась на диван и легла на спину. Я наблюдал за каждым движением Кати. Её глаза смотрели прямо на меня. Сначала она подняла одну ногу, затем вторую, медленно закидывая их за голову. Её гибкость поражала — она делала это с грацией профессиональной гимнастки.

Я достаю мягкие браслеты из чёрной кожи. Я беру её правую лодыжку, защёлкиваю манжету, проверяю, плотно ли сидит, но не больно. То же самое с левой ногой. Потом соединяю браслеты между собой. Беру вторую пару браслетов. Надеваю их на руки Кати, чуть выше локтя. Потом беру ремешок длиной сантиметров сорок, пропускаю его у неё за спиной и продеваю в кольца на браслетах. Её руки оказываются зафиксированы за спиной.

Я заметил, как участилось её дыхание, как расширились зрачки от возбуждения. Катя выглядела невероятно соблазнительно — уязвимая и желанная одновременно. Её руки лежали доль тела, пальцы слегка подрагивали от напряжения. Я подошёл ближе, наслаждаясь видом её полностью раскрытого тела. Её соски были твёрдыми, а между ног виднелась влажная дорожка, свидетельствующая о её возбуждении. Она была готова для меня, полностью и безоговорочно.

В таком положении все дырочки Кати, рот, влагалище и анус, были на одном месте, и она не могла мне помешать их содомировать.

— Ты помнишь, в чём ты провинилась? — спрашиваю я.

Её глаза широко открыты, прикованы ко мне. Губы приоткрыты. Она сглатывает.

— Да, — ответила Катя. — Я спрятала от тебя свои нижние дырочки.

— Правильно, — говорю я, и моя ладонь уже опускается на её правую ягодицу.

Шлёп! Звук резкий, гулкий. Её тело вздрагивает, напрягается. На бледной коже мгновенно проявляется красный отпечаток моей руки. Я наношу второй удар, по левой ягодице.

Шлёп! Она скулит, коротко, вполголоса.

— Твои... — Шлёп!

— Дырочки... — Шлёп!

— Всегда... — Удар по правой.

— Должны быть... — Удар по левой.

— Доступны... — Ещё один, сильнее.

— Для меня... — Последний шлепок, и её задница горит ровным, алым румянцем.

Она тяжело дышит, изогнувшись. Слёзы блестят на ресницах, но она не плачет. Она принимает.

Я опускаю руку, провожу ладонью по разгорячённой коже её ягодиц. Она вздрагивает от прикосновения.

— Никаких брюк, шорт и колготок, — говорю я медленно, чётко, чтобы каждое слово вбилось. — Трусы можешь носить только во время месячных. Понятно?

Катя делает глубокий, дрожащий вдох. Выдох вырывается из неё со всхлипом.

— Понятно.

Я киваю. Но одного понимания мало. Нужно закрепить урок. Врезать его в плоть и в память.

— А это. Для долгой памяти, — говорю я и поворачиваюсь к чемодану. Моя рука находит гладкую, тяжёлую рукоять. Плеть-семихвостка. Тонкие, гибкие кожаные полоски свисают как щупальца.

Я вижу, как Катя следит за моими движениями. Вижу, как расширяются её глаза. Но она не отводит взгляд. Подхожу к ней сбоку. Провожу кончиками хвостов по её заднице. Она ёжится, кожа покрывается мурашками.

— Считай, — приказываю я.

Замахиваюсь. Плеть со свистом рассекает воздух.

Щёлк!

Тонкие полоски впиваются ей в плоть одновременно. На румяной коже появляются чёткие, алые полоски.

Один! — выкрикивает она, голос сдавленный.

Второй удар. Точнее, жёстче. Полоски пересекают первые.

— Два! — Катька пытается дёргаться, но браслеты и ремешок держат её. Она может только принять это. Принять и посчитать.

— Три! Четыре! Пять! — Она кричит всё громче. С каждым ударом тело бьётся в мелкой дрожи. Я вижу, как её киска течёт. Прозрачные, липкие нити тянутся от разбухших розовых губ и капают на простыню. Боль смешивается с возбуждением, и её тело реагирует на это дикое сочетание, предательски готовясь к наслаждению.

— Шесть! Семь! Восемь! — Кожа на ягодицах и верхней части бёдер теперь испещрена сеткой красных полос. Некоторые из них начинают чуть припухать. Она уже не кричит, а стонет, низко и непрерывно.

— Девять! Десять! — Последний удар. Самый сильный. Плеть смачно хлопает по самой чувствительной, нижней части её ягодиц, почти у самой щели. Катя взвывает, её тело выгибается в тщетной попытке бегства.

Тишина. Только наше тяжёлое дыхание.

Я откладываю плеть. Подхожу к чемодану. Выбираю два зажима — маленькие, но с серьёзными зубцами. Потом беру несколько чёрных восковых свечей и зажигалку.

— А теперь нужно всё это закрепить, — говорю я, возвращаясь к ней. — Зажимами. И запечатать воском.

Я захватываю её левый сосок пальцами. Он твёрдый как камень. Катька ахает, когда холодный металл зубцов смыкается вокруг нежной плоти. То же самое с правым соском. Она смотрит на меня снизу вверх, грудь Кати вздымается в такт дыханию, и вместе с ней две блестящих металлических прищепки на сосках.

Щёлк. Зажигается пламя.

Я держу первую свечу горизонтально над её грудью. Наблюдаю, как чёрный воск плавится, накапливаясь на краю. Катя замирает, затаив дыхание, её глаза прикованы к капле. Первый восковой поцелуй падает на кожу чуть выше её левой груди.

А-а-ах! Она дёргается, но это не крик боли. Это вздох острого ощущения. Горячее и обжигающее. Я капаю ещё. На грудную клетку. На плоть живота над её тёмным лобком. Каждая капля заставляет её кожу покрываться мурашками, заставляет её киску пульсировать и выделять ещё больше смазки.

Я подношу свечу к её анусу. Она замирает в ожидании.

— Расслабься, — приказываю я и кончиком пальца, смазанным её же влагой, провожу по её напряжённому колечку. Оно подрагивает, сжимается, а затем, под давлением моего пальца, раскрывается. Подношу основание свечи и медленно, с постоянным давлением, ввожу его ей в попу. Воск холодный, и это заставляет Катьку выдохнуть стон облегчения. Свеча стоит теперь ровно, как чёрный столбик.

— И последний штрих, — говорю я, включая вибратор. Он гудит в моей руке, низко и настойчиво. Я не прикасаюсь к её киске сразу. Вместо этого провожу им по внутренней стороне бедра. Она вздрагивает. И затем, наконец, прижимаю пульсирующий пластик прямо к её клитору.

— О-о-ох, боже! — её крик вырывается сам собой.

Катька начинает биться в конвульсиях, но связанная, она может только извиваться на месте. Вибрация разносится по всему телу, сотрясая её влагалище и отдаваясь в анусе, где стоит свеча.

Катя вздрагивает. Свеча в её анусе качнулась и накренилась. В этот миг с раскалённого края свечи отделилась капля. Горячая, она упала прямо на её тёмно-розовые половые губы.

— Ай!

Катька вскрикивает — чистая, острая боль, смешанная с невыносимым, сконцентрированным в одной точке возбуждением от вибратора. Ещё одна капля. И ещё. Каждая — жгучий укол прямо в её самую чувствительную, самую мокрую плоть.

Это её добивает. Ноги дёргаются в наручниках. Вся нижняя часть тела сжимается в спазме. Из киски с силой вырывается поток тёплой жидкости, орошая её бёдра и простыню под ней. Оргазм накатывает волнами. Она кончает, истекая и дрожа, пока вибратор гудит и гудит, а воск продолжает капать ей на пизду.

Я выключаю вибратор и вынимаю свечу из ануса. Резкая тишина после гула кажется оглушительной. Она лежит безвольно, вся в поту и её же соках, а попка пылает красным. Зажимы на сосках тянут отяжелевшую грудь.

Я снял шорты. Мой член был уже тверд как камень и пульсировал. Я не стал ждать. Не стал ласкать. Я приставил большой палец, сухой, к ее анусу и надавил.

— А-а-ай! — она дернулась всем телом.

— Тише, — сказал я спокойно, вкручивая палец глубже. Она узкая. Ее внутренности горячие, бархатистые, сжимались вокруг моей фаланги судорожными спазмами. Я вынул палец, увидел на нем блестящий след. Взял бутылку со смазкой, выдавил холодную, прозрачную каплю прямо на её отверстие.

Я смазал указательный и средний палец, снова приставил их к её анусу. На этот раз вошли легче, раздвигая горячую, сопротивляющуюся плоть. Катька застонала, продолжительно и жалобно. Я начал двигать пальцами внутри нее, растягивая, чувствуя каждую складку. Потом добавил третий. Её крик стал громче, в нем появились слезы.

— Б-б-больно, Лёша, пожалуйста…

Я перевел взгляд на её киску. Она была мокрой, несмотря на боль. Из щели сочилась прозрачная жидкость. Я приставил два пальца к её влагалищу и вошел резко, до костяшек. Она вскрикнула уже иначе — этот крик был перемешан со стоном удовольствия. Я начал долбить ее там быстрыми, короткими толчками, имитируя половой акт. Её пизда хлюпала, а клитор подрагивал у меня перед глазами.

— Кончаешь, шлюха? — спросил я, ускоряясь.

— Н-нет… я…

— Врешь. Вся течешь.

Я вынул мокрые пальцы из киски и снова сунул их, уже мокрые и липкие, в её задницу. Катька завыла, выгибаясь, насколько это было возможно. Я чередовал: несколько грубых толчков в одну дырку, потом в другую. Смазка смешивалась с ее естественной влагой и потом. Она рыдала, но тело предавало ее, отвечая на каждое вторжение судорожными движениями, а пизда пульсировала, выделяя все больше смазки.

Она лежала вся в слюнях и слезах, покрытая испариной, дышала как загнанная лошадь. Ее дырочки были покрасневшими, растянутыми, блестящими от смеси смазки и ее жидкостей. Моя очередь.

Я взял тюбик, выдавил обильную порцию прохладной смазки себе в ладонь и нанес ее на свой член, растирая густо по всей длине. Я приставил головку к заднему проходу, который теперь выглядел расслабленнее, но все еще был тугим.

— Сейчас, сучка. Получи свое.

Я надавил. Головка раздвинула мышечное кольцо. Катя закричала, но крик был полон не боли, а какого-то дикого, отчаянного ожидания. Я входил медленно, сантиметр за сантиметром, чувствуя, как её внутренности, горячие и тесные, облегают мой ствол. Когда достиг половины пути, я остановился. Её тело дрожало, анус пульсировал вокруг члена.

— Вся твоя попка теперь моя, — прошептал я и рванул бедрами вперед, входя до самого основания одним резким, глубоким толчком.

Катька издала хриплый протяжный вой и тут же кончила. Это была не та тихая разрядка, что бывает от клиторального оргазма. Это был мощный, спазматический оргазм всего тела, вызванный болью и унижением. Её анус сжался вокруг моего члена судорожными, доящими спазмами, а киска хлестала соком, брызгая на живот и простынь.

Я не стал ждать, пока она отойдет. Просто начал трахать ее в задницу. Грубо, глубоко, вынимая почти полностью и с силой вгоняя обратно. Звук наших тел был громким, шлепающим, непристойным. Её стоны теперь были сплошным потоком покорного наслаждения.

Я ускорился. Мои яйца шлепались о её копчик. Давление внизу живота стало невыносимым. Увидев, как ее глаза закатываются, я почувствовал, как её внутренности сжимаются в последней, отчаянной серии спазмов. Она кончала снова.

— В жопу! Кончаю в твою грязную жопу! — зарычал я и, вогнав член по самые яйца, отпустил себя.

Поток спермы хлынул в глубины её задницы. Спазмы моего тела совпали с её последними судорогами. Мы замерли, связанные в этом грязном, совершенном союзе. Тишину комнаты нарушало только наше тяжелое, сбившееся дыхание.

Я чувствовал, как ее задница, все еще обхватывающая мой член, пульсирует последними слабыми спазмами. Слышал, как ее дыхание выравнивается. Я отодвинулся. Мой ствол с чавкающим звуком выскользнул из ее ануса. Она лежала неподвижно, связанная, с закрытыми глазами. На белой простыне расплывалось мокрое пятно.

Тогда я наклонился к её лицу. Катя лежала, не двигаясь, глаза стеклянные, смотрящие в никуда. Я провел грязным, пахнущим дерьмом и сексом членом по её щеке, оставив скользкую полосу.

— Открой рот.

Она повиновалась. Я засунул свой член ей в рот, до самого горла.

— Вычисти. Высоси всё до капли. И проглоти.

И она начала. Сначала неловко, потом с каким-то отчаянным, жадным усердием. Её язык, горячий и шершавый, скользил по моему стволу, счищая с него следы нашего греха. Её губы обхватили головку. Она сосала. Глубоко, с хлюпающими звуками, глотая смесь своей смазки, моей спермы и дерьма. Слёзы текли по её щекам, но она не останавливалась. Тогда я отодвинулся, и член покинул её рот.

— Всё. Наказание окончено. — сказал я.

Катька лежит в полном изнеможении, с полузакрытыми глазами. Я снимаю браслеты с ног и рук. Занемевшие ноги не слушаются, и её тело заваливается набок. Осторожно снимаю зажимы с сосков. Она вздрагивает, когда кровь приливает обратно. Потом беру обезболивающий крем и начинаю втирать его в её покрытую ссадинами задницу. Она кряхтит, но прижимается к моим рукам. Затем смазываю анус, аккуратно втирая крем внутрь. Он должен унять жжение. Оттираю застывший воск с её груди и киски. Катя лежит смирно, тяжело дыша, слегка подрагивая от каждого моего прикосновения.

Затем я поцеловал её ягодицу. Мои губы мягко касаются разгорячённой кожи, оставляя на ней тёплые следы. Я чувствую, как она расслабляется под моими прикосновениями, как напряжение постепенно покидает её тело. Я прошелся поцелуями по её спине, по изгибу попки, по изгибу талии, словно рисуя невидимые узоры на её коже. Каждый поцелуй — это признание в любви, каждая ласка — обещание заботы. Её тело отзывается на мои прикосновения, но теперь это не возбуждение, а умиротворение.

И вот я добрался до её рта. Её губы всё ещё хранят вкус кофе, который она пила утром, и слабый солоноватый привкус, напоминающий о наших недавних играх. Я поцеловал её глубоко, вкладывая в этот поцелуй всю свою нежность и страсть. Поцелуй был долгим, наполненным невысказанными словами и чувствами. В нём было всё: и нежность, и страсть. Я чувствовал, как Катя отвечает на мои ласки, как она растворяется в этом моменте, забывая обо всём на свете.

Страсть, которая недавно бушевала между нами, теперь сменилась тихим, глубоким чувством, которое делает этот момент особенным и незабываемым. Мы оба знаем, что это только начало нашего пути, и впереди нас ждёт ещё много удивительных открытий.

У автора много идей для продолжение рассказа. помогите автору определиться в комментариях.

Так же прошу не забывать ставить оценки рассказу. Вам это ничего не стоит, а автору приятно.