Будильник прозвенел слишком рано, его визгливый звук впивался в сознание, словно раскаленная игла. Я всю ночь ворочался на своей проклятой раскладушке, не в силах найти покой. Картины прошлого вечера проносились перед глазами в нескончаемом, похабном кинопоказе, ее стоны, их хриплые рыки, чавкающие звуки, хлопки плоти о плоть. Чувство унижения и гнева боролось во мне с чем-то темным, липким и непонятным, что я боялся в себе признать. Найдя в себе силы, я заставил себя подняться. Голова была тяжелой, а тело разбитым. Я побрел в туалет, умылся ледяной водой, пытаясь смыть с себя налипшую за ночь грязь и позор. Потом, на цыпочках, чтобы не разбудить гостей, прошел в спальню за одеждой. И замер на пороге. Утренний свет, тусклый и беспристрастный, пробивался сквозь жалюзи и выхватывал из полумрака детали этой неприкрытой интимности. Они спали втроем на нашей супружеской кровати, сдвинутой посередине комнаты. Тоня лежала между двумя татуированными великанами. Она была полуголая, ее тонкие шелковые трусики сползли на бедра, обнажая смуглую кожу лобка и сомкнутую щель влагалища. Одна ее рука была заброшена на мощную грудь дяди Валеры, вторая лежала на животе дяди Лёши. Они спали голые, разметавшись с царственной небрежностью хозяев жизни. Их тела, покрытые синевой татуировок, казались высеченными из гранита – могучие плечи, рельефные прессы, толстые, жилистые шеи. А между ног у них, на помятом белье, лежало их оружие, их члены. Даже в состоянии полного покоя они выглядели массивными, тяжелыми, звериными. Член Валеры, толстый и с темной, крупной головкой, лежал на бедре. Член Лёши, чуть длиннее и толще, более внушительный, покоился на животе. Наверное, Тоне действительно нравились такие. Сильные, примитивные, доминирующие.

В голове был сумбур. Я не знал, как нам дальше строить жизнь и отношения. Этот вопрос казался теперь абсурдным, приходящим из другой, параллельной вселенной. Но от этого вида, от этой картины тотальной физической откровенности и морального распада, у меня встал. Мой собственный член, жалкий и незначительный по сравнению с этими монументами, напрягся и заныл, требуя внимания. Я возбудился. И с ужасом осознал, что возбудился не столько от вида Тони, сколько от вида этих мужчин-самцов, от их грубой, животной силы, от этой атмосферы неограниченной, дикой сексуальности. Нет, я не хотел секса с ними. Это не были гейские желания. Это было нечто иное, более сложное и извращенное. Я хотел, чтобы они продолжали иметь Тоню. Прямо сейчас. У меня на глазах. Я на мгновение поймал себя на этой шокирующей мысли и понял, что меня заводит вся эта ситуация. Меня, всегда зажатого и скромного в сексе, человека, для которого инициатива в постели была сродни подвигу, эта разнузданность, эта похабная откровенность не испугала, а привлекла. Создала жгучий, запретный интерес.

Мне захотелось еще раз насладиться зрелищем. Но только уже не в роли униженного подглядывающего, а в роли участника. Не в смысле физического контакта с ними – нет. Я хотел быть на этом празднике жизни не прячась за углом, а быть рядом. Держать свою жену за руку, пока ее трахает дядя Валера. Целовать ее в губы, слышать ее стоны, чувствовать, как ее тело содрогается от наслаждения, которое доставляют ей другие мужчины. И от этого соучастия, от этого разрешения, получать свою, извращенную долю удовольствия. От всех этих мыслей, темных и сладостных, как яд, мой член встал еще сильнее, он стал твердым, как камень, и пульсировал, требуя разрядки. Спрятать его в брюках было невозможно. Так, с этим постыдным, торчащим под брюками бугром, я и доехал до работы. Новые мысли, новые фантазии о возможности стать принятым наблюдателем, почти участником их оргии, взрывали мою сексуальную фантазию. Но как? Как совершить этот невероятный шаг? Как перейти от тайного подглядывания к открытому, молчаливому согласию? Добравшись до офиса, я, почти не думая, набрал сообщение Тоне: «Позвони, как проснешься». Я не знал, что буду говорить. Я просто хотел услышать ее голос. Или, если повезет, что-то еще.

Ближе к обеду телефон наконец зазвонил. Я схватил трубку.

– Привет, милый, – послышался сонный, томный голос Тони. – Как проснулся? Как добрался?

На заднем фоне я отчетливо услышал громкий, раскатистый смех – это ржали Лёша и Валера. Мое сердце екнуло.

– Нормально, – пробормотал я. – А у тебя там что, весело?

– Да они тут на кухне, завтракают, – ответила Тоня, и в ее голосе сквозь показную небрежность пробивалась нотка возбуждения. – А я в гостиной. Чувствую себя не очень, вчера немного перепила. Хочу чуть полежать, прийти в себя.

Я был сфокусирован не на ее словах, а на звуках из трубки. Я вслушивался в мужские голоса, пытался уловить интонации. Успели они уже заняться с ней сексом этим утром или нет? Пока она лежала в постели, а они завтракали? Мысль сводила с ума. Внезапно звуки на том конце стали тише. Тоня замолчала на полуслове. Потом ее голос снова заполнил трубку, но в нем появилось что-то новое, какая-то странная, игривая нотка.

– Игорь, я тут с собой еду взяла, буду чавкать в трубку, извини. Расскажи, как у тебя на работе?

Я начал говорить. Нес какую-то околесицу о планах на день, о вчерашнем отчете, о глупом анекдоте, который услышал в метро. Но все мое существо было сосредоточено на том, что происходит на том конце провода. Я слушал. И в какой-то момент сквозь мой бред я услышал тихий, сдавленный звук.

– Ммммнммнмм... – донеслось из трубки.

Это был не звук еды. Это был стон. Глубокий, гортанный, знакомый.

– Приятного аппетита, Тоня, – сказал я, и мой голос дрогнул.

– Мнммма... спасибо, дорогой... – ее ответ был влажным, прерывистым. –. ..мммнмма...

И тут на заднем фоне я услышал низкий, хриплый голос дяди Валеры, очень близкий, будто он наклонился к самому телефону:

– О, а что это вы тут делаете?

«Вы»? Она не одна в гостиной? Тоня, моя Тоня, в этот самый момент сосет дяде Лёше, а я это слушаю по телефону! Осознание этого ударило по мне с такой силой, что мир поплыл перед глазами. Волна жгучего, неконтролируемого возбуждения накатила на меня, сдавила горло, затуманила разум. Мой член, и так стоявший все утро, будто взорвался. Сперма горячими, обильными толчками вырвалась из него, забрызгав внутренности брюк и трусы. Это был самый мощный, самый стремительный оргазм в моей жизни. Но даже после него член не думал опадать. Он продолжал ныть, требуя продолжения.

– К вам можно присоединиться? – снова, на этот раз уже откровенно игриво, произнес дядя Валера.

– Мым, мым, мым, – послышался в ответ ритмичный, быстрый, захлебывающийся звук. Это Тоня, с членом во рту, что-то пыталась сказать.

Он что? Он ее сейчас трахает? Пока она сосет дяде Лёше? Прямо сейчас. А я сижу в своем офисе, в дорогих брюках, в которых только что кончил, и слушаю это по телефону. Я просто молчал, прижав трубку к уху, и слушал. Эти стоны, эти хрипы, эти смачные, влажные звуки, доносящиеся из моего дома, сводили с ума. Я был одновременно и уничтожен, и вознесен на пик какого-то запредельного, извращенного наслаждения. Внезапно звонок прервался. Наверное, телефон выпал у Тони из рук или она сама сбросила. Но мне уже не нужно было большего. Я сидел, откинувшись на спинку кресла, с мокрыми, липкими трусами, и дышал как загнанный зверь. Потом встал и, стараясь не привлекать внимания, побрел в туалет. В кабинке я снял брюки, протер все бумагой, и, опершись лбом о прохладную стенку, снова начал мастурбировать, добивая себя воспоминаниями о только что услышанном. Вернувшись домой вечером, я обнаружил в квартире только Тоню. Она мыла посуду на кухне, и на ее лице была обычная, домашняя улыбка.

– А где... твои дяди? – спросил я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.

– О, они ушли, – легко ответила она. – Внезапно появились срочные дела. Купили билеты и уехали. Сказали, что очень благодарны за гостеприимство.

«Дела». Да уж, я слышал, какие у них «дела» сегодня днем.

– Да? Жаль, не успел попрощаться, – фальшиво заметил я.

– Они передавали тебе привет, – сказала Тоня, и в ее глазах на мгновение мелькнула хитрая, почти дьявольская искорка.

Вечер прошел на удивление спокойно. Мы смотрели телевизор, пили чай, говорили о пустяках. Но под этой оболочкой нормальности бушевали совсем другие страсти. Когда мы легли спать, я, преодолевая внутренний барьер, начал приставать к Тоне. Она отнеслась к этому благосклонно, даже с некоторым оживлением. Мы занялись сексом. Но был один нюанс, который я ощутил сразу. Когда я вошел в нее, я почти ничего не почувствовал. Мой член будто проваливался в слишком просторное, слишком растянутое отверстие. За несколько дней их интенсивного использования они хорошо разработали ее. И вместо того чтобы огорчиться, я почувствовал новую, мощную волну возбуждения. От мысли, что вот недавно из нее вынимали свои толстые члены эти двое самцов, мое желание только росло. Я не думал о сексе с Тоней. Я думал о том, как ее трахали Лёша и Валера. Я представлял их лица, их тела, их хриплые голоса. И от этих мыслей я кончал бурно, судорожно, с криком, зарываясь лицом в подушку. Это был не секс с женой. Это была мастурбация на ее теле, использующем ее как объект для своих грязных фантазий.

На следующий день, сидя на работе, я нашел время, чтобы наконец разложить все факты по полочкам. Так называемые «дяди» Тони оказались бывшими заключенными, которые, судя по всему, пользовались ею, еще находясь в тюрьме. Она ездила к ним на свидания, и они ее трахали. Потом она, для прикрытия или по какой-то другой причине, вышла замуж за меня. А через год они вышли по УДО и сразу явились к своей «племяннице». Сколько раз она ездила к ним? Как давно это длится? Возможно, они знали ее тело и ее душу куда лучше, чем я за весь наш год брака. Тоня сама ничего мне не говорила, а значит, ее устраивало жить со мной как раньше, сохраняя этот свой постыдный, двойной статус.

А меня устраивало такое? Да. И нет. Меня не устраивало лишь одно, моя роль изгоя, подглядывающего из-за угла. Меня задевало, что меня не позвали, не допустили в их круг, хоть в каком-то качестве. Эта мысль грызла меня сильнее, чем сама измена. А что, если поговорить с Тоней откровенно? Примет ли она меня с такими мыслями? Не испугается ли, не сбежит?

Вернувшись домой, я был сам не свой. Нервы были натянуты до предела. За ужином я начал осторожно, с наводящих вопросов, расспрашивать Тоню о дяде Валере, о дяде Лёше. Я не обвинял ее. Я, наоборот, старался сделать так, чтобы ее губы произносили их имена, чтобы ее мозг оживлял воспоминания о прошедших событиях. Я говорил об их силе, об их мужской харизме, намекал на то, что видел и слышал. Я добился результата. Она сидела напротив, вся разрумяненная, дыхание ее участилось, глаза заблестели. Она возбудилась от этих разговоров.

И тогда я сделал решающий шаг. Отложив вилку, я посмотрел ей прямо в глаза.

– Тоня. Я все знаю. Все.

Ее лицо на мгновение исказилось от страха.

– Милый, прости... – она потянулась к моей руке. – Только, пожалуйста, не бросай меня...

– Куда уехали Лёша с Валерой? – спросил я спокойно.

– К Лёше на квартиру. Они... они рассказали, что ты видел. И я испугалась. Попросила их уехать и надеялась, что смогу спокойно с тобой все обсудить.

И тогда я начал говорить. Я выложил ей все. Не как обвинение, а как исповедь. Я рассказал о своих чувствах, об обиде, о шоке, о гневе. А потом, преодолевая дикий стыд, я рассказал и о другом. О том странном, темном возбуждении, которое я почувствовал. О своем желании не мешать, а наблюдать. О фантазии, где я держу ее за руку и целую, пока ее трахает дядя Валера. Я говорил долго, путано, сбивчиво, краснея и бледнея. Я объяснял, что это не извращение в чистом виде, а какая-то попытка примирить две реальности, реальность мужа и реальность униженного наблюдателя, превратив ее в реальность соучастника. Она слушала, не перебивая. Ее лицо выражало целую гамму эмоций, удивление, недоверие, а потом... понимание. И даже интерес.

– То есть... – медленно проговорила она, – ты просишь, чтобы я позвонила своим любовникам... и чтобы ты наблюдал, как они меня трахают? Чтобы мы с тобой держались за руки, и ты меня целовал? Верно я поняла?

– Да, – выдохнул я, чувствуя, как камень падает с души и на его место встает новый, еще более странный.

Я сидел на кухне и механически доедал остывший ужин, не ощущая вкуса. Внутри все трепетало от страха и предвкушения. В гостиной слышался тихий голос Тони, она разговаривала по телефону. Прошло несколько минут, которые показались вечностью. И вот в проеме кухонной двери появилась она. На ее лице играла странная, торжествующая и немного испуганная улыбка. Глаза горели.

– Они едут! – сказала она, и в ее голосе звенела та самая нотка, что была вчера в трубке телефона. Нотка предвкушения праздника плоти, в котором мне, наконец, была отведена своя, пусть и странная, роль.

Я еще есть здесь https://boosty.to/repertuar

выложил туда последнею часть (Настоящий праздник для развратников), заходим читаем.