Поезд стучал колёсами, увозя нас на юг.

За окном мелькали уродливые задворки городов, потом поползли серые поля. Я сидел в купе, прислонившись лбом к холодному стеклу, и пытался не смотреть на них. Денис храпел на верхней полке. Слава и Лёха раскладывали на нижней карты. Всё как обычно. Но в воздухе висело что-то новое. Неловкость? Нет. Скорее тяжёлое, общее знание. Я закрыл глаза, и картинка ударила в голову с такой силой, что аж заныли зубы. Вспомнил его, Славин член. Мужской, волосатый, весь в синих жилах, что набухали и пульсировали у меня во рту. Как я, захлёбываясь, водил по ним языком. Головка была тёмно-красная, будто разгорячённая, и с неё всё время сочилась прозрачная капля. Преэкулят. Я помнил его вкус — солёный, чуть горьковатый. Я слизывал её, а Слава хрипел сверху и вёл себя мои волосы. Вспомнил их руки. Грубые, шершавые лапы, которые хватали меня за задницу, сжимали ягодицы, впивались пальцами в кожу, когда Лёха входил в меня сзади. Они поворачивали меня, как куклу, шлёпали, оставляя красные пятна.

И мне..., мне это нравилось. Эта грубость. Эта полная власть надо мной. Я открыл глаза. Поезд тряхнуло на стрелке. Слава посмотрел на меня через плечо, его хищные глаза блеснули в полумраке.

—Чего, Мить, тошно тебе? Или вспоминаешь что?

Я покачал головой и снова уткнулся в стекло. Но спрятаться было некуда. Они были здесь. Их запах, их смех, их тела, которые я теперь знал наизусть. Каждый шрам, каждую родинку. Мы ехали на юг. Делать какую-то работу. А потом, может, и в столицу и всё таки уже понимал — какая разница, куда ехать? согласился сам до конца не понимая, на что. Соглашался не на работу, не на бригаду — а на них. А думал почему-то о девчонках. О том, каково им, девушкам, в этом мире мужиков. Все эти ухмылки, пристальные взгляды, тяжёлые лапы на талии в тёмном подъезде. Я теперь понимал это иначе.

Слава разлил чай по алюминиевым кружкам. Грязна́я вода с ржавым налётом.

— Ну что, Мить, как на курорте? Небось, лучше, чем с мамкой на кухне сидеть?

Он подмигнул Лёхе. Тот хрипло хмыкнул, разминая свои здоровенные кулаки.

— А у меня дочь, — вдруг ни с того ни с сего начал Лёха, уставившись в свою кружку. — Годовалая. Жена фотки шлёт. Сопливая, крикливая. А смотрю я на неё и думаю… Вырастет. Пойдёт по подъездам шляться. А там такие же пацаны, как мы.

— А наши хоть не сопли жуют, — вступил Слава, хмуро щурясь. — Моя, старшая, уже вовсю красится. Я ей в прошлый раз так и сказал: «Нарисуешь себе эту рожу — в первой же подворотне тебя так отымеют, что я потом по моргам опознавать буду. И небось ещё кончать будешь просить, шлюха». Она, конечно, в слёзы. Бабы они все такие — снаружи недотроги, а внутри мечтают, чтобы их по-грязному взяли и использовали.

Они помолчали. Поезд стучал, качался. Я чувствовал, куда они клонят.

— А ты, Мить, — Слава повернулся ко мне, его глаза сузились в щёлочки. — Ты у нас как девица на выданье. Сбежал от злой мамаши, прибился к добрым молодцам. Лёха фыркнул, чай расплескался.

— Точно. Рыжий, кожица тонкая… Глаза как у испуганной телки. Ещё и услужливый очень. Прямо мечта, а не пацан.

Меня будто обдали кипятком. Хотелось провалиться, исчезнуть.

— Я не… — начал я, но голос сломался.

— Что «не»? — Слава наклонился ближе. От него пахло табаком и перегаром.

— Вчера в душе не ты стоял на коленях? Не для меня старался? А? Как любая шалава, которая за пачку сигарет готова на всё.

— Только наши шалавы хоть детей рожают, — философски заметил Лёха. — А этот… этот просто шлюха по призванию. Ему, похоже, сам бог велел под мужиков прогибаться. Удобный ты, Мить. Очень удобный.

Они смеялись. Их смех резал по живому. А самое поганое было то, что в их словах была своя правда. Я был удобным. Молчал. Терпел. И где-то в самом тёмном углу души это даже льстило. Быть нужным. Быть «лучше бабы», как они говорили. Понимать их с полуслова, с полувзгляда. Я посмотрел в тёмное окно. Там мелькало моё бледное отражение. Искажённое, размытое. И правда — не мужик. Но уже и не пацан. Какое-то промежуточное существо. «Транзит». Название хостела оказалось пророческим.

— Ничего, — Слава хлопнул меня по плечу, и я вздрогнул. — Привыкнешь

— А это не измена? — спросил я, и голос мой прозвучал глупо и жалко даже в моих ушах.

— Вы же со мной… своим женам изменяете?-

В купе на секунду повисла тишина, которую тут же разорвал хриплый хохот Славы.

— Ой, блядь, — вытер он слезу кулаком. — Слышал, Лёх? Он про измену! Ты ему, Мить, не жена. Ты даже не любовница-

Лёха кивнул, его лицо расплылось в ухмылке.

— Жена — это святое. Это дома, с борщом. А ты… ты как разрядка для дрочки, понял? Как этот порносайт в телефоне. Посмотрел, кончил, закрыл и забыл. Жене-то я не изменяю. Я с тобой — чисто технически. Жопу тебе не целую, в постель после тебя к ней не ложусь. Душу не открываю

— Вот именно, — подхватил Слава. — Ты, Мить, как общественный туалет. Зашел, справил нужду, вышел. И даже руки мыть не всегда надо. Какая уж тут измена? С женой я душу грею, а с тобой… просто спускаю пар. Чтобы дома, с семьей, добрым быть. Так что ты, можно сказать, нашей семейной стабильности способствуешь. Полезный ты

Они снова заржали. Я сидел, чувствуя, как горит лицо. Их слова были отвратительными, но в их грязной логике был свой страшный смысл. Я был вещью. Функцией. Способом «спустить пар».

— Так что не забивай голову ерундой, — закончил Лёха, раздавая карты. — Твоя задача — быть под рукой. И молчать. А уж мы разберемся, что есть измена, а что — так, гигиена-

Лёха, разминая затекшую шею, бросил на меня оценивающий взгляд, будто рассматривал товар на рынке.

— Но с виду-то, Мить, так ты реально как… девка так что почти измена хех. Ну правда. Жопа круглая, ляжки толстые, а талия — узкая, прямо как у цыганки с вокзала. А сам при этом — худой, как щепка. Ебло смазливое, волосы эти рыжие, кудрявые... Тебе б, дураку, девкой родиться — отбою бы от женихов не было. Эх, судьба ошиблась... — Он хрипло рассмеялся своему остроумию.

Слава, не отрываясь от карт, хмыкнул:

— Ну, по факту вышло почти то же самое. Только женихи попроще. — Он бросил на меня колючий взгляд. — А Мить, кстати, хотел узнать... тебе лет-то сколько? Восемнадцать вроде было?

— Восемнадцать, — буркнул я, глядя в стол.

— Ого! — притворно удивился Лёха. — А по развитию, я гляжу, все шестнадцать. Может, и меньше. Вон, у моей племянницы в шестнадцать грудь уже больше, чем у тебя. Хотя... — он ехидно усмехнулся, — у тебя другое место развито, видать, вместо груди.

— Да ладно тебе, — Слава сделал вид, что заступается. — Чего к парню пристали? Он у нас работяга. Пусть жопа и правда девичья, зато на стройке полезная — доски таскать удобно, центр тяжести правильный.

— Центр тяжести... — Лёха фыркнул. — Главный центр тяжести у него между ног находится. И он явно не в ту сторону тянет.

— Перестань, — я попытался огрызнуться, но это прозвучало как жалкий писк.

— О, заговорил! — обрадовался Лёха. — А чего это ты? Обиделся, что мы тебя с девками сравниваем? А сам, вчера, когда Лёха тебя сзади...

— Хватит, — резко сказал я, чувствуя, как кровь бросается в лицо.

— Чего хватит? — Слава поднял бровь. — Правда глаза колет? Ты думаешь, мы тебя за токаря взяли? Нет, брат. Девок на вахту не берут. А ты у нас — исключение. Для хозяйственных нужд.Слава произнёс это спокойно, не отрываясь от карт, словно напоминал купить хлеба. Фраза повисла в спёртом воздухе купе, густая и неприличная, как пятно на стене.

— Сегодня, кстати, Мить, не забудь очко побрить. Член — как хочешь. И клизму сделай. А то хочется свою сперму в тебя зарядить. По-человечески, а не в грязи.

Лёха, не глядя на меня, добавил, разминая затекшее плечо:

— Да, и с мылом помойся хорошенько. А то в прошлый раз потом весь вагон вонял.

Они продолжили играть, будто только что обсудили погоду. А я сидел, пытаясь проглотить ком в горле. Самое поганое было не в том, что они это сказали. А в том, что мой мозг уже покорно начал составлять список: найти бритву, раздобыть мыло, узнать, где тут можно клизму сделать... Я превращался в обслуживающий персонал для их похоти.

— Ты чё притих? — Слава наконец поднял на меня глаза. В его взгляде не было злобы. Была спокойная уверенность хозяина. — Всё понял?

Я кивнул, не поднимая головы.

— Да.

Я был потерян. Честно говоря, стать дыркой для замужних вахтовиков — не совсем предел мечтаний. Да, член подёргивался против воли, напоминая о том унижении, но это была физиология, с которой не поспоришь. Иногда я вспоминал дом. Сестру, маму, этого уёбка Бориса. И понимал странную вещь: честно говоря, я не рвался обратно. Меня не радовала жизнь в том посёлке. Не радовали друзья-оболтусы, чьи разговоры крутились вокруг бутылки дешёвого пива и чьих-то мамаш. Всё было до тошноты однообразным: унылая учеба, за которую гнобили, дом, где гнобили ещё сильнее, затем побег в хентай и порно, где хоть что-то происходило. И так по кругу. Год за годом. «Ты ничего из себя не представляешь, Митя! Ни амбиций, ни целей!» А какие, блядь, цели могли быть в том болоте? Стать слесарем шестого разряда? Жениться на такой же опустившейся девке и спиться к сорока?

— А у тебя девка-то была, Мить?

— Нет, — буркнул я в стол, чувствуя, как на щеках разливается краска.

В купе на секунду повисла тишина, которую тут же взорвал Лёха.

— Конечно нет! — он фыркнул, будто я сказал нечто очевидное. — С такими-то ручками да попкой? Какая баба на такое клюнет? Они мужиков хотят, а не вот это вот всё. — Он мотнул головой в мою сторону.

— Стыдно сказать, да? — Слава наконец поднял на меня глаза, и в них плескалась весёлая жестокость. — Что в восемнадцать лет даже собаки-то не было? Хотя погоди... Собака — это хоть лизаться будет. А ты, выходит, вообще никем не востребованный товар был.

— Может, и к лучшему, — заметил Лёха, закуривая. — Бабам ведь не объяснишь, что ты у нас общий. Ревновать начнут. А так... всё честно. Ты наш, коллективный. Как ведро для тряпок на стройке.

— Ведро... — Слава усмехнулся. — Точнее, ночная ваза. По нужде. Захотел — воспользовался. А твоя девка, Мить, — он ткнул окурком в мою грудь, — это твоя собственная ладонь. И то, пока до нас не доехала.

Моя «девка » Моя «рука» Самая честная любовь, которая у меня когда-либо была.

Я работал с ними уже около месяца. Это была странная, вывернутая наизнанку жизнь. Ни один нормальный пацан не захотел бы такого: чтобы его регулярно трахали три взрослых, пропахших махоркой и потом мужика. Но мне... мне это начало нравиться. Не сразу, нет. Сначала была только грязь, боль и стыд. А потом я поймал себя на том, что жду этого. Это пассивное состояние, когда ты просто лежишь и принимаешь, а в тебе движется что-то огромное и живое, задевая какую-то точку глубоко внутри, от которой темнеет в глазах и подкашиваются ноги. Моя простата стала моим главным органом чувств, похлеще глаз и ушей. Я стал у них кем-то вроде горничной. Стирал их вонючее бельё, мыл посуду после их пьянок. Но параллельно они учили меня своему ремеслу.

Денис показывал, как использовать сварочный аппарат, чтобы не ослепнуть. Слава — как по звуку определить неисправность в двигателе. Лёха учил лудить провода. Мы ездили по каким-то заброшенным заводам и полуразвалившимся котельным, чинили то, что уже давно следовало выбросить. Жили в таких же клоповниках, как «Транзит».

Но сейчас меня пугало не это

(По прибытию в южный порт)

Меня пугала бумажка, которую Денис положил передо мной. Контракт. Вернее, его жалкая пародия. Мы ехали на корабль. На три месяца. Какой-то ржавый сухогруз, который таскал бог знает что по всему земному шару. Нам предстояло заниматься обслуживанием аппаратуры — сложная и тонкая работа, о которой я не знал ровным счётом ничего. Более того, у нас не было никаких документов, никаких лицензий. Всё это находилось так далеко за гранью легального, что даже пахло по-другому — не просто опасностью, а полной, окончательной потерянностью.

Три месяца на судне. В железной коробке, которая будет плыть по морям и океанам. Половина экипажа — иностранцы из самых нищих дыр: азиаты, негры, индусы. Говорили, что на таких судах свои законы. Что капитан — бог и царь, а стычки между разными бандами матросов — дело обычное. Но страшнее всего было другое. Мысль о том, что меня могут просто высадить. Не в условной Мексике или Бразилии. А в самой что ни на есть реальной, где я буду один. Без языка, без денег, без единой знакомой души. Как собака. Или того хуже — продать местным за пачку долларов.

Но я подписал эту бумажку. Моя рука дрожала. Я снова соглашался. Соглашался стать заложником железного ящика посреди бескрайней воды. Потому что альтернатива — вернуться в тот посёлок, к тем обоям, к той жизни, которая была хуже, чем любая бразильская тюрьма. По крайней мере, здесь что-то происходило. Даже если это был путь на дно

— Ну ты, Мить, аккуратнее там, — Слава потушил окурок о подошву ботинка. — Три месяца на железяке этой. А в порты она редко заходит. Там такой экипаж соберётся... У всех яйца кипят от скуки. А ты будешь там один такой... красивенький, светленький, с этой своей дурацкой попой.

Лёха хрипло засмеялся, пнув мой рюкзак:

— Да из тебя там фарш сделают. Индусы, негры... У них свои понятия. Для них ты как конфетка в целлофане.

— Но зато деньги хорошие, — Денис выдохнул дым. — Пять тысяч. Зелёными. За три месяца. По нынешнему курсу — это... — он прикинул в уме, — больше четырёх сотен тысяч наших. Почти полмиллиона.

В купе наступила тишина. Даже Слава присвистнул. Для них, вечно сидящих в долгах и дешёвых хостелах, это были нереальные деньги. Да и что говорить для моего поселка это тоже были сказочные деньги

— Полмиллиона... — прошептал я, ощущая, как подкашиваются ноги.

— Ага, — кивнул Денис. — Хватит, чтобы потом свой гараж купить. Или квартиру в районе. Если, конечно, до берега доплывёшь целым. — Он посмотрел на меня своим тяжёлым, уставшим взглядом. — Решать тебе, пацан. Или тут, на земле, с нами по помойкам шляться, или там... рискнуть.

На борту было полно разных мужчин. Сильных, толстых, жилистых, с лицами, прожжёнными солёным ветром. Моя бригада ещё на берегу пугала меня байками, как матросы от тоски и желания с ума сходят, начинают пацанов ломать и делать из них дырки. Но поначалу всё было спокойно. Мы заселились в свою каюту-гроб, работали с аппаратурой — я, как попугай, повторял за Денисом, куда какую клемму цеплять.

А вечером начиналось то, ради чего меня, по большому счёту, и взяли. Мы закрывали каюту на все замки, и они удовлетворяли свои низменные потребности. Они трахали меня, как куклу, переворачивая с боку на бок. Иногда по одному, иногда — втроём. Я лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как моё тело отзывается на эту грубую ласку предательским возбуждением. Я получал свой кайф от пассивности, коим, видимо, и был — ведь нормальному мужику такое бы не понравилось, правда?

Но параллельно в голове крутилась одна и та же мысль. Лицемерно. До чёртиков лицемерно. Вот они, эти уставшие «семейные мужчины», с сигаретой в зубах и с членом в моей заднице, где-то посреди Средиземного моря. А там, в далёком городе, их жёны гладят рубашки, дети делают уроки и ждут пап. Ждут этих самых «добытчиков», этих «опор семьи». А папы в это время с силой вгоняют в меня свои члены, хрипя от натуги, и их сперма течёт по моим бёдрам.

Самая большая ирония была в том, что я, «шлюха», возможно, был единственным, кто видел их настоящими. Без масок. Грубыми, похотливыми, пахнущими потом и солью животными. Их жёны получали лишь очищенную, цивилизованную версию. А мне доставалась вся грязь. И в этом был свой, извращённый честный паритет.

Мы были уже месяц в море.

Получили первую зарплату авансом — я офигел, когда на мою карту пришло тысячу долларов. Цифра казалась нереальной, почти фантастической, как будто я украл их. Но ситуация на борту перестала быть просто неудобной. Она стала опасной.

Внимание ко мне со стороны матросов из других экипажей — филиппинцев, индонезийцев, сомалийцев — изменилось. Раньше они просто косились, провожали меня взглядами, в которых читалось любопытство и смутная догадка. Теперь их взгляды стали тяжёлыми, налитыми похотливым пониманием. Они перешёптывались, когда я проходил по узкому коридору, показывали друг другу откровенные жесты: язык за щекой, движение бёдрами.

Они стали подходить к Денису и Славе, задавать вопросы напрямую, на ломаном английском или просто тыча пальцем в мою сторону:

— Этот. .. он спит с мужчинами? Он ваш... жена?

— How much for the boy? One night?

Я был с одной стороны польщён. Дико, извращённо польщён. Это внимание, грубое и животное, подтверждало мою нужность, мою «особенность». Оно щекотало то самое тёмное место внутри, которое отвечало на унижение возбуждением. Но с другой стороны, по спине полз холодный страх. Эти парни были отчаянными. Они месяцами не видели никого, кроме друг друга. Я был для них не человеком, а редким, желанным товаром. И наша бригада из трёх человек не смогла бы ничего противопоставить двадцати таким, если бы у них сдали нервы.

Денис отмахивался от них грубо:

— Не ваше дело. Иди работай.

Но в его глазах я читал ту же озабоченность.

Единственной хорошей новостью было то, что через пару дней мы должны были осесть в порту на неделю. Эль-Куантара Египет. Какое-то жаркое, пыльное место на карте, которое должно было стать нашим спасением. Неделя на твердой земле. Неделя, когда можно сойти с этого плавучего сумасшедшего дома, где я стал раздражителем и объектом вожделения. Пусть даже в какой-то арабской дыре. Лишь бы сойти на землю. Лишь бы на время перестать быть «сучкой» и снова стать просто Митей. Хотя я уже сомневался, остался ли во мне тот самый Митя, или он навсегда остался в том хостеле, на том вонючем матрасе.

За неделю до Эль-Куантара случилось то, что, видимо, давно должно было случиться.

Утром человек, который распределял работы — толстый, потный боцман с вечно злым лицом, — ткнул пальцем в меня и какого-то филиппинца.

— Вы двое. На нижнюю палубу. Там проводка глючит. Разберитесь.

Моя бригада повозмущалась. Денис что-то пробурчал про «своих людей», но боцман в принципе никого не воспринимал ему было всё равно, да и плевать ему было. Выбора у нас не было. По факту, на этом корабле мы были никто. Тот филиппинец, Рамон, был мерзкий и нахальный. Не в первый раз меня к кому-то приставляли, но этот мне с самого начала не нравился. Невысокий, но кряжистый, с бычьей шеей и наглыми глазами. Он постоянно ухмылялся и говорил на ломаном английском про то, что «из таких мальчиков, как ты, на Филиппинах делают трансов с большими сиськами». Показывал руками размер воображаемой груди и смеялся.

Мы спустились в трюм. Воздух был спёртый, пахло мазутом и ржавчиной. Рамон сразу бросил ящик с инструментами на пол.

— Ты работай. Я смотрю.

Я попытался возразить, но он лишь рассмеялся и сел на ящик, закурив.

— Ты красивая. Как девка. Не надо пачкать руки. Лучше... — он сделал неприличный жест языком.

Я понял, что дело пахнет керосином. Повернулся, чтобы уйти, но он оказался быстрее. Его сильная, цепкая рука впилась мне в плечо.

— Куда? Работа есть. Или ты хочешь... другая работа?

Он прижал меня к холодной металлической стене. От него пахло потом, табаком и чем-то кислым. Я попытался вырваться, но он был невероятно сильным.

— Молчи, — прошипел он. — Все знают. Ты шлюха для своих. Почему не для меня? Я лучше. Я научу тебя, как быть хорошей девочкой.

продолжение на моем бусти https://boosty.to/diholeass