Темный летний вечер пах пылью, упавшими на землю яблоками, сладким ароматом мелких белых цветов с клумбы. А еще в ноздри лез запах сливной ямы и нагретых дневным солнцем сосновых досок. Я ждал Наташку, я каждый вечер крался через заросли крапивы к задней стенке летнего душа соседей и подсматривал. Щель была узкая, видно было мало и плохо, крапива больно жалила лицо и руки.

Сейчас Наташка включила свет и стояла ко мне спиной, что-то переставляла на полочке с шампунями. Вот она сняла короткий халатик и взялась за свои трусики. Я засунул руку в штаны и зажал в кулаке увеличившийся член, сердце застучало сильнее. Оно чуть не разорвалось, когда я услышал голос тети Лиды, Наташкиной матери.

— Наташенька, мы пошли, вернемся завтра днем, закройся и ложись спать, никуда не ходи и никого не впускай.

— Да, да, мама, хорошо.

Я услышал удаляющиеся шаги облегченно перевел дух. Как она так незаметно подошла? А Наташка сегодня будет одна? Я знаю где ее спальня и в доме больше никого не будет? Какая то, еще не оформившаяся мысль занимала все больше места в голове, рука продолжала автоматически дрочить член. Мысль оформилась окончательно, рука отпустила отросток и я стал задом выползать из кустов, что не спасало от крапивных ожогов и царапин.

Окно в Наташкиной спальне было открыто вечерней прохладе, по телевизору показывали какой то мультик. Я примерился, встал ногой на выступающие кирпичи фундамента и рывком добрался до окошка.

Наташка не испугалась, она удивленно смотрела на меня, ее рука с расческой замерла в мокрых волосах.

— Наташа, можно я с тобой телевизор посмотрю, привет, у нас дома сломался. Я волнуюсь, я косноязычен и путаю слова, Наташка молчит и не двигается. Не дожидаясь согласия, лезу через окно в комнату, сползаю животом с подоконника и налетаю лицом на табуретку. Во рту появляется привкус крови от разбитой губы, я делаю два шага и присаживаюсь на краю кровати.

Мы молчим и смотрим на телевизор. Я его не вижу, в голове шум и гул. Три глотка из отцовской бутылки, сделанные десять минут назад, не добавляют храбрости. Наташка прекратила расчесывать волосы и тоже молчит. Молчание давит, нет никаких сил для любого звука и слова, горло как веревкой перехватило.

Опьянение мягко бьет в голову и я решаюсь, делаю глубокий вдох и лезу рукой под одеяло. Мне удалось коснуться ноги, реакция следует мгновенно. Наташка поджимает ноги, кутается в одеяло и нарушает молчание.

— Ты чего?

— Просто. Можно потрогать?

— Нет, нельзя, уходи!

— Ты с Коляном целовалась?

— Нет, не целовалась, а тебе какое дело?

— Колян говорил, что целовалась, я тоже хочу.

— Все мальчишки хвастуны и брехуны.

— Я тебя голую видел в душе и никому не сказал.

От такого аргумента она теряется и моя рука прорывает оборону одеяльной крепости. Лапаю за ногу выше колена, Наташка пытается бороться с вторжением и одеяло сползает на пол. На ней короткая ночная рубашка и она поднялась к поясу. В мерцающем свете телевизора вижу сжатые ножки и пухлую складку ТАМ внизу.

— Я хочу посмотреть у тебя там. Она молчит, вцепилась в мою руку, рубашка ничего не прикрывает.

— Я просто посмотрю и все, я никому-никому не расскажу. Давай снимем твою рубашку. Пытаюсь свободной рукой поднять край ночнушки. Наташка вцепилась в нее двумя руками, скомкала в узел на животе и пытается подтянуть к себе ноги. Вид от этого открывается для меня еще более привлекательный. Вернула ноги на место, опустила рубашку, прикрывает руками самое сокровенное.

Отстраняюсь от нее и приспускаю свои штаны. Торчащее телеграфным столбом хозяйство вываливается наружу. Легонько дрочу его.

— Если не хочешь, чтобы я смотрел у тебя, погладь его. Член качается рядом с ее руками.

— Погладь, ну пожалуйста, просто возьми в руку. Она молчит и отрицательно машет головой.

Я сам берусь за свой член и неожиданно судорога удовольствия заставила присесть, я стал кончать. Струя вырвалась из головки и влепилась Наташке на руки и рубашку. Еще и еще летели капли, впитывались в ткань, я закрыл глаза и чувствовал себя самым последним дураком.

— Меня мать убьет, если увидит.

— Сними аккуратно, сейчас замоем, к утру высохнет.

Помогаю скатать гармошкой рубашку и аккуратно снять через голову. Кладу мокрую свидетельницу моего конфуза на табуретку убийцу губ.

Наташка пытается встать и уйти, я удерживаю, укладываю обратно на кровать.

— Я хочу посмотреть. Она не сопротивляется, лежит вытянувшись по стойке смирно, ноги сжаты, руки вытянуты вдоль тела, глаза закрыты, голова запрокинута. Сейчас я могу смотреть на нее сколько угодно. Наташка полненькая девочка, без всякого намека на талию, с пухлым животиком и маленькой грудью. Маленькие пирамидки сосков торчат вверх на такой же складке тела, какие у нее на животе. Полненькие ножки сомкнуты, от пояса и почти до колен не малейшей щелочки. Одно слово – пончик.

Я смотрю на нее, а мои руки начинают жить своей жизнью. Касаюсь ее письки, той малой части, которая доступна мне, глажу ножки, нежно-нежно, осторожно-осторожно ласкаю соски. Мне кажется, я не имею на это никаких прав, сейчас кто-нибудь крикнет и мне придется бежать, мои осторожные касания крадут что-то чужое, не принадлежащее мне.

Я касался сосков, шеи, губ, а Наташка вытягивалась все сильнее и сильнее. Она закусила губу, под глазами появились черные тени, потом она застонала.

Я взял ее руку и положил кистью на ее письку.

— Погладь себя, как ты делала в душе. Чуть-чуть шевельнулся ее указательный палец и уперся в маленькую пухлую складку. Чуть-чуть раздвинулись ножки, палец провалился глубже и стал двигаться сильнее и сильнее. Теперь она выгибалась и стонала непрерывно, голова моталась из стороны в сторону.

Чужая и наглая мысль пришла в мою голову. Ни в каких моих мечтах такого и похожего не было. Но сейчас я взял член рукой и коснулся ее губ.

— Поцелуй его. Она замерла, выгнулась дугой, палец трет письку, рот приоткрылся.

Пауза длилась сто лет или больше, по крайней мере так показалось. Она вытягивает губы и берет член в рот. Просто держит его там. Потом ее язык касается головки, она провела им по дырочке и. .. я опять стал кончать. Первая порция ей в рот, остальное на лицо, волосы, последние капли упали на шею и грудь.

Я стою в шаге от кровати, в мокрой руке увядший мокрый член. Наташка лежит как медуза на берегу, неподвижная и растекшаяся. Лицо залито моей спермой, глаза закрыты. Мне почему то хочется потрогать ее грудь и соски. Протягиваю руку и касаюсь их, растираю по ним жидкость с руки.

Наташка открывает глаза и улыбается. На телевизоре какая то яркая картинка, в комнате становится совсем светло и хорошо видно, как пузырится ручеек слюны и спермы на губах.

Отвращение и стыд заполняют меня. Тошнота подкатывает к горлу и из меня как камни летят слова.

— Все. Я пошел. Уже поздно, надо домой, а то родители будут ругаться. Вижу, как ее глаза заполняются слезами, кривится перемазанный рот.

Мне уже ничего не видно, я выпрыгнул в окно и бегу по саду, продираюсь через заросли, мне очень страшно. А если она расскажет своим родителям? Мне ужасно стыдно. Я больше никогда не подойду ни к одной девчонке.

Никогда-никогда-никогда в жизни.