Кто знает, как далеко бы зашло наше общение с моей Аленушкой, если бы не моя профессия? Или её просьба о помощи — это был лишь повод сблизиться и разрушить те запреты, которые непреодолимой стеной стоят перед любым отцом и дочерью — кроме тех, свободных от предрассудков счастливчиков, которые нашли в себе силы и желание их преодолеть? Милая моя Алёна, как же я тебе безумно благодарен — за то, что ты первой сделала шаг навстречу...

Моя семья — точнее, то, что от нее осталось — мало чем отличалась от тысяч других неполных семей, где по какой-то причине не было обоих родителей. Я остался один, когда Аленушке, нашей единственной дочери, было не больше десяти лет. Моя Марина не нашла ничего лучше, как бросить нас на произвол судьбы, и... Вот мой вам совет: никогда не отпускайте свою жену на курорт в одиночку.

Марина вернулась с черноморских пляжей счастливая, загорелая, и затраханная до потери сознания: иначе трудно было бы объяснить её последующий внезапный отъезд, больше смахивающий на бегство. Какой-то джигит накачал её — кроме всего прочего — обещаниями и деньгами, и жена ушла по-английски, даже не попрощавшись. Сейчас она живёт в одной из восточных стран: последнюю открытку на день рождения Алены мы получили пять лет назад из Эмиратов. Потом связь оборвалась: то ли с ней что-то случилось, то ли она попала в какой-нибудь гарем без права переписки.

Огромного труда мне стоило поддерживать дочь на плаву — Алёна очень тяжело переживала уход матери. Мне и самому приходилось несладко, и дочь помогала, как могла. Я стал для неё и папой, и мамой, и бабушкой, и дедушкой: мои родители к тому времени уже умерли, а у моей бывшей их и вовсе не было — она была сирота.

Прошло ** лет одиночества — я так и не встретил «девушку своей мечты». Иногда меня заносило на каких-то женщин, но всё это носило временный характер: чаще всего моей верной подругой была правая рука. Так мы и жили с Аленушкой, бок о бок, в обычной трехкомнатной клетке, построенной еще в эпоху хрущевских перемен. Моя профессия давала возможность жить в достатке — я парикмахер-модельер в элитном салоне — нужды мы никогда не испытывали, но и звезд с неба не хватали.

Я всю жизнь посвятил своей обожаемой малышке, и благодаря моим стараниям, дочка выросла в необычайную прелестницу. Моя внезапно свалившая жена была красивой женщиной, и — слава богу! — грацией и фигурой дочь пошла в неё, а не в меня. Её ухоженное стройное тело вызывало у многих зависть, а шикарные волосы были предметом заветных желаний многих её подруг, что не удивительно: папа — профессионал, и ухаживал за её «гривой» регулярно.

По просьбе моей девочки, я отдал её заниматься в секцию художественной гимнастики, но в юном возрасте она внезапно бросила — сказался переходный возраст. Навыки, приобретённые Алёной на гимнастическом поприще, пригодились в дальнейшем: когда она стала превращаться из угловатого подростка в очаровательную девушку с сексуальным телом, её стали приглашать на различные показы и фотосессии. Окончив курсы моделей и научившись великолепно двигаться, она стала ещё более востребованной: женские журналы наперебой предлагали ей участие в рекламных роликах и фотосессиях с показами одежды и белья.

Я думаю, что в её популярности сыграл свою роль еще один момент: живя с ней под одной крышей, в своем маленьком мирке, мы настолько были близки с ней по духу, что чувство стеснения и неловкости, по мере взросления, у нее так и не возникло. Поэтому она выросла совершенно без комплексов. Во время съёмки она вела себя перед камерой естественно, обнажаясь настолько, насколько это требовалось по замыслу фотографа: говорили, что работать с ней было одно удовольствие.

Дома Алёнушка могла себе позволить ходить по квартире топлесс — это её обычная домашняя «одежда», и в маленьких трусиках, которые одеждой можно было бы назвать с большой натяжкой. Спала она, обычно, совсем без белья: в какой-нибудь старой футболке (иногда моей), и могла шарахаться в ней по дому до самого вечера — если ей в этот день не надо было на какой-нибудь очередной показ.

Я полагал, что она просто не воспринимает меня как мужчину: ведь я для неё был даже большим, чем просто отец. Но я ошибался... И наступил момент, когда мои представления об этом рассыпались, как карточный домик. И я ничуть не жалею об этом...

Был обычный день весны 20... года, у меня был выходной, и я коротал время перед телевизором, сонно перескакивая с канала на канал: днём смотреть особо было нечего. К обеду из своей спальни выползла сонная дочь, буркнув на ходу «доброутро», и потащилась в душ. Я пошел готовить завтрак, и через полчаса ко мне присоединилась заметно посвежевшая Алёна.

— Пап, — сказала она, уплетая омлет с помидорами, — помнишь, скоро у меня будет юбилей?

— Да, ты уже будешь старушка, — сказал я, — двадцать лет, это не шутки. Разменяешь третий десяток...

— Папа, прекрати! — Алёна поморщилась, — не напоминай мне о грустном. — Она доела остатки и принялась за компот. — Я уже решила, как и где хочу его встретить! Но ты должен мне в этом помочь.

Я вопросительно посмотрел на дочь. Больше всего настораживал вопрос «Где?» — обычно, её дни рождения начинались у нас дома с подругами, и заканчивались в каком-нибудь ночном клубе.

— На Мальдивах, — сказала Алена, выплевывая вишневую косточку, и внимательно следя за моей реакцией.

— А, отлично! День рождения на островах — что может быть лучше! Мы были в Турции, потом в Египте, теперь — Мальдивы! Почему бы и нет? А потом куда? В космос?!? — сказал я, вставая из-за стола.

— Ты куда? — спросила Алена.

— Как куда? Собираться! Паковать чемоданы: акваланг... Скафандр...

— Пап, я серьезно!

— Серьезно?!? И сколько стоит это удовольствие?

— Десять тысяч евро... «Ол инклюзив», на двоих, — поспешно добавила дочь.

— Я так понимаю, что в цену путевки включён ещё и остров? Или это только стоимость тура? У меня как раз не хватает десяти тысяч...

— Да пойми ты, наконец, ничего покупать не нужно! Тур оплачивает журнал, куда меня сегодня пригласили на съёмку. Это мой гонорар за участие.

— Ты будешь сниматься в жёстком порно с пятью неграми и одним жеребцом?

Алена фыркнула, и бросила в меня полотенцем. Оно повисло на голове, придав мне некоторое сходство с арабским шейхом, но в домашнем варианте: я был в семейниках на босу ногу.

— Никаких жеребцов, пап! Просто это очень солидный и преуспевающий журнал.

— Гхм... Ну, не знаю... И в чем заключается моя помощь? Я должен кого-нибудь убить?

— Мне нужна твоя профессиональная помощь, — подчеркнула она, и вдруг покраснела, чего с ней почти никогда не случалось. — У меня сегодня съёмки в эротическом журнале в мини-купальниках... И я должна быть гладко выбрита... Везде. — Алёна опустила глаза, и совсем стала пунцовой.

— То есть, ты мне предлагаешь побрить тебя... Там? — Я сам почувствовал, как кровь прилила и к моим щекам.

— Да, — чуть слышно сказала дочь, — я не достаю... Везде, где нужно. Съёмка предполагает крупные планы. На кастинге сказали, что если я не выполню условия райдера, мое место на съемках займет другая девушка... А я очень хочу на Мальдивы... С тобой.

Я не был готов к такой просьбе.

Конечно, я видел её голой с детства, бесчисленное количество раз намывая её вечером перед сном, и подмывая после каждой смены памперсов. Да и её домашние «наряды» позволяли мне отслеживать все этапы взросления без утайки: от ребёнка в прошлом, до девушки в настоящем. Но, одно дело, мельком лицезреть её прелести, случайно промелькнувшие перед глазами, а другое — внимательнейшим образом исследовать и привести в порядок каждый изгиб её интимного места — по её словам это было необходимо.

В конце концов, я прогнал нескромные мысли прочь: моей девочке требуется моя помощь — причем, профессиональная! — и, если уж она решилась на это, будет верхом непорядочности отказать ей... Вдруг, в самом деле, она получит этот бонус с поездкой, и, если я не помогу ей в этом — она никогда мне этого не простит... Мальдивы на дороге не валяются.

— Конечно помогу — в чем вопрос! — как можно непринуждённее сказал я, — когда съёмка?

— Да? Правда? — моя Алена просияла и бросила взгляд на телефон, — Ой! Через полтора часа уже!

— Так что же ты расселась? Дуй в ванную, а я за инструментами схожу!

Я достал из ящика свой любимый профессиональный набор для бритья фирмы Золинген,  в комплект которого входила очень острая опасная бритва, и вошёл в ванную комнату. Дочь расположилась на столике для пеленания, стоящий над стиральной машиной: когда-то я смастерил его для маленькой Алёнушки, да он так и остался стоять в ванне: любая поверхность в стеснённых квартирных условиях никогда не бывает лишней. На стол, где сейчас, положив ногу на ногу, сидела дочь с телефоном в руках, мы, обычно, складывали бельё после стирки.

Я налил в миску горячей воды, приготовил бритву, крем, помазок, и сложил всё это на столик, рядом с Алёной. Потом вопросительно посмотрел на нее. Дочь опять порозовела, и раскрыла ноги, поставив их на край стола.

— Шире, — сказал я, — иначе я никуда не доберусь.

Тогда Алёна съехала ко мне ближе, подняла и широко развела ноги: её футболка задралась, обнажив наполовину её грудки. Алёна полулежала, упираясь одной ногой в стену, а другой — в бойлер, висящий на противоположной стене. Я скрутил банное полотенце в жгут и подложил ей под ягодицы: теперь бёдра были подняты высоко, и у меня была возможность добраться до самых сокровенных мест. Щёки её пылали, и она усердно что-то искала в телефоне, не поднимая на меня глаз.

На её лобке красовался выстриженный дельфин: её интимная стрижка была мила и необычна, но млекопитающее тоже нужно было удалить по её просьбе. Я привычно нанёс крем кисточкой, раскрыл бритву и приступил к работе.

Сначала я воспринимал её плоть с профессиональной точки зрения — как место, которое необходимо с особой тщательностью избавить от волос. Но, постепенно, по мере того, как руки вошли в привычный ритм, и бритва автоматически совершала выверенные движения, я непроизвольно стал обращать внимание на волшебное тело своей дочери. Картинка, представшая моему взору, вызывала восхищение.

Доведенный до блеска лобок красиво сужался, и переходил в нежную складочку, венчающую центр наслаждения. Отполированные моими стараниями губки были плотно прикрыты между собой — её малые губы были действительно малыми, и ничем не выдавали своего присутствия. Если бы я не знал, сколько на самом деле лет моей Аленушке, я бы подумал, что передо мной в наивном бесстыдстве лежит девочка-нимфетка, которой не дашь и двенадцати лет.

Еле отведя взгляд от возбуждающего зрелища (мое мужское достоинство напомнило о своём существовании, с глухим стуком ткнувшись в дверцу стиральной машины), я сосредоточился на самой дальней точке, куда не смогла добраться моя прелестница. Почувствовав, что я приближаюсь к самому сложному и ответственному моменту, Алена отложила телефон в сторону, и ручками раздвинула ягодицы, облегчая мне доступ к тайному девичьему проходу.

Здесь я действовал с особой осторожностью, но все закончилось благополучно, несмотря на то, что мои руки стали предательски дрожать: спокойно смотреть на это восхитительное тело было выше моих сил.

Я смазал места моего вмешательства специальным кремом, не вызывающим раздражения, и работа была окончена. Но мне не хотелось расставаться с её прелестями, которые явились для меня приятной неожиданностью в этот, ничем не примечательный,   будничный день. Да и Алёна, прекрасно понимая, что дело было сделано, не торопилась уходить. Словно она чего-то ждала... Какого-то продолжения.

Я не знаю, что на меня нашло (скорее всего, виной тому был вид женских прелестей, раскрытых передо мной во всей своей бесстыдной наготе), но я наклонился, и... Прикоснулся кончиком языка к месту, которое обрабатывал последним. Оно инстинктивно сжалось от моего прикосновения.

— Пап, ты чего? — спросила Алена, приподняв голову, и я заметил, что глаза у неё подернулись какой-то пеленой.

— Просто... Хотел проверить... Качество бритья... Чтобы у тебя не было проблем, — я нёс какую-то околесицу, стараясь не встречаться с ней взглядом.

— Хорошо... Проверяй, — сказала она внезапно севшим голосом, и откинулась назад.

Я уже плохо соображал, что делаю... Обхватив её попку руками, я провёл языком по всей внутренней поверхности бёдер — по месту, где богу было угодно их соединить. Дочь издала такой протяжный и сексуальный стон, что у меня внизу полыхнуло, и я сжал своё естество, чтобы не излиться прямо тут же, в трусы. Сказывалось отсутствие регулярной половой жизни: я уже был на грани.

Я стал хаотично покрывать поцелуями всю выбритую поверхность, а мой язык, лихорадочно исследовавший каждую ложбинку и впадинку её лона, заныл от усталости и непривычки.

— Папка, господи... Ну что ты делаешь... — Алёна тяжело задышала, и вдруг, схватив мою голову рукой, прижала к себе, — боже... Как это приятно... — она двинула бёдрами мне навстречу, и я почувствовал вкус своей девочки: на моих губах остались следы её возбуждения. Бешеные удары моего сердца пульсирующими кругами расходились от центра мужской силы и наслаждения, и отдавались во всем организме.

Краем глаза я заметил, что дочь сжимает рукой грудь, и крутит сосочек между пальцами — я никогда не видел их возбужденными... В голове гудело, и я уже готов был перейти рубикон, слившись с ней в одно целое... Как вдруг зазвонил её мобильный, хлесткой пощёчиной вернув меня к реальной действительности...

Алёна отпихнула мою голову, как будто телефон мог увидеть, как низко мы пали, скрестила ноги, и одними губами ответила: «Алло?» Ни звука не донеслось из её рта, перекошенного от страсти — видимо, голос сел окончательно — и она повторила вопрос. Трубка что-то говорила, дочь кивала, и смотрела на меня испуганными глазами. Я стоял рядом и не знал, куда деваться от этой нереализованной неопределенности.

— Машина редакции уже у подъезда, меня ждут! — сообщила Алена, и спрыгнула на пол, задев ногой мой орган, так нелепо и некстати торчащий посередине ванной комнаты.

— Ой, прости! — сказала дочь, испуганно прикрыла ладошкой рот, и посмотрела вниз. Потом протянула руку и пожала его, будто здороваясь.

— Спасибо, пап! — улыбнувшись сказала она и выпорхнула из ванной. Её шутливый жест несколько разрядил эту жутко неловкую обстановку.

Это было второй раз в жизни, когда дочь прикоснулась к моему мужскому органу. Я вспомнил: когда ей было около десяти лет (как раз в это время её мамочка нежилась на побережье черноморских членов Кавказа), я забежал в ванную, чтобы помочиться.

Когда жены не было рядом, я обычно выпивал изрядное количество пива — и этот день не был исключением. У нас ванна совмещена с туалетом, который отделялся лишь полиэтиленовой шторкой, и я стоял над раковиной, в ожидании чуда облегчения. В унитаз я почти никогда не мочился: получается много брызг, и не всегда попадаешь точно в цель — снайпер из меня был никудышный. Вдруг дверь отворилась и что-то напевая себе под нос в ванную ввалилась моя малышка. Устроившись на толчке, она зажурчала, продолжая напевать.

Я замер: совсем не хотелось попадаться ей на глаза в таком виде. Я еле сдерживался, чтобы самому не зажурчать — уж очень хотелось избавиться от излишков жидкости в организме. Справив свою маленькую нужду, дочь уже выходила из ванной, но вдруг замешкалась — что-то её там заинтересовало. Держаться было уже невмоготу, и я пролился: и не зажурчал, а застучал, как дождь по крыше в промозглую ночь.

Через мгновение штора откинулась, и моя любознательная дочка уставилась сначала на меня, потом на мой шланг, который когда-то принимал самое активное участие в её появлении на свет. Она подошла вплотную к раковине, взялась за её края, встала на цыпочки, и спросила меня, показывая пальчиком на центральный элемент композиции «писающий мальчик»:

— Что это, папа?

Убрать его я уже никуда не мог: процесс был запущен, и остановить его было невозможно.

— Это... Папина пиписка, — я, видимо с перепуга, принял твёрдое решение говорить дочери правду и ничего кроме правды.

— Папина пиписка? — Переспросила дочь, глядя на член с каким-то, как мне показалось, совсем не детским интересом, — а почему она такая большая?

Я не успел ничего придумать мало-мальски вразумительного, как моя дочка протянула свою детскую ручку и схватила источник своего возникновения. Я опешил от неожиданности, а она стала водить им по стенкам раковины, выписывая замысловатые синусоиды. Я почувствовал совершенно неуместное возбуждение и кран перекрылся внутренним клапаном, сработавшим помимо моей воли.

Организм дал мне временную передышку, и я перехватил инициативу в свои руки. Выпроводив непрошенную гостью (я заметил, каким внимательным взглядом Алёна провожала мое причинное место), я наконец-то закончил процедуру очищения. Больше об этом инциденте я не вспоминал — до сегодняшнего дня.

Я потащился в прихожую провожать её походкой парализованного инвалида. Быстро собравшись, дочь чмокнула меня на прощанье, и крикнула, убегая: «До вечера!» Я что-то промямлил нечленораздельное в ответ, и поковылял обратно в ванную — снимать накопившееся напряжение...

Потом залез под душ и, стоя под прохладными струями, думал о несовершенстве мира. О том, что мне больше никогда не представится шанс любить такое молодое тело — а ведь когда-то я был отличным любовником! — о нелепых предрассудках, которое придумали люди,  и ради чего, не понятно. «Что плохого в том, что, если любящие люди... ну и что, что они родственники... вон, в древнем Риме это вообще было в порядке вещей... Ведь, никто не сможет стать лучшим любовником для моей Алёнушки, чем... Потому, что никто не любит её так, как я».

Пытаясь развеять грустные мысли, я пошёл на кухню и выпил водки. Однако, желаемого облегчения это не принесло, и я завалился спать, забывшись тревожным сном...

Я проснулся среди ночи от ощущения, что кто-то гладит меня по лицу. В комнате было темно и лишь призрачное лунное сияние, льющееся из окна, тускло освещало пространство вокруг меня. И в этом сказочном свете я разглядел тёмный силуэт, сидящий подле меня на кровати: то была моя девочка — моя Алёна.

— Пап, — горячо зашептала она мне в ухо так, что мурашки побежали по всему телу. От нее немного пахло вином, и я подумал, что они, видимо, отметили успешное завершение своей работы, — съёмка прошла на «ура!», и мне дали путевку! — Алёна пошуршала каким-то пакетом и сунула мне его под нос. Потом положила обратно на тумбочку и воскликнула, — я так счастлива!

— Поздравляю тебя, моя девочка, — сказал я, —  папа тоже очень рад!... Что ты делаешь? — спросил я, заметив, что она раздевается.

Дочка быстро скинула с себя остатки одежды и юркнула ко мне под одеяло. Я замер. Она обняла меня, и прижалась всем телом.

— Папка, мы кое-что не закончили, — прошептала моя девочка, и я почувствовал, как её рука осторожно опускается вниз. Она добралась до бёдер, замерла, потом нащупала и сжала мой орган, который стал оживать под её прикосновениями.

— Что не закончили? — задал я тупой вопрос, не зная, как мне на это все реагировать. Мою скромную дочь — до сегодняшнего дня — словно подменили.

— Ты хотел проверить, всё ли у меня гладенько, — Алёна тёрлась об меня своим обнажённым телом, — но нам помешали... Во время съёмки, как только я вспоминала об этом, у меня сразу становилось мокро... Там. — Она обхватила мою руку, просунув её между своих бёдер, и стала медленно двигать задом. — Я им уделала все купальники, — она хихикнула, и бёдрами сильнее сжала мою руку.

Важная часть моего организма окаменела, и настойчиво желала продолжения «банкета». Алёна вдруг откинула одеяло, передо мной мелькнула её голая попка, и она с ловкостью цирковой обезьянки забралась на меня.

— Я хочу, чтобы ты закончил это, — сказала она, и жарко поцеловала в губы.

Потом развернулась ко мне спиной, нагнулась, и одним движением сняла с меня белье. Затем стала продвигаться к моему лицу, пока не прижалась лобком к моим губам. Я ощутил божественный аромат, который сводил меня с ума несколько часов назад. Что-то щёлкнуло у меня в голове — и я откинул все сомнения в сторону. Моя Алёнушка рядом, и опять хочет меня: чего еще можно было желать?

Я обхватил её бёдра руками, и наши губы встретились. Я высунул язык, она легонько потерлась об меня, нащупала его, и плотно прижалась к моему рту, впуская его в себя. Я с наслаждением пил её соки, которые она щедро дарила мне, возбуждаясь с каждой секундой все больше и больше. Я исследовал языком всю её внутреннюю сущность, и она мягко двигала бёдрами, обдавая меня ароматом любви.

Я чувствовал её горячее дыхание на своих бёдрах, низ живота горел от желания обладать ею, но я ощущал лишь легкие касания её дивных волос к своей неукрощенной плоти. Молнией промелькнула мысль, что надо бы обучить её оральным ласкам — если судьбе будет угодно предоставить мне такую возможность.

— Я уже не могу терпеть! — задыхаясь воскликнула дочь, и сползла с меня, упав на кровать. Мы лежали «валетом» рядом друг с другом и тяжело дышали.

— Возьми меня, — прошептал мой ребенок, и она протянула ко мне свои руки.

Я развернулся и навис над ней: наши взгляды встретились. Алёна скривилась:

— Волосы, пап, — я наступил локтями на её шикарные локоны. Я поспешно убрал их в сторону.

— Ну же! — нетерпеливо выдохнула моя девочка, подавшись бёдрами мне навстречу. Она схватила мое мужское начало, и потянула к себе... В себя...

Я мягко вошёл в неё и замер. Я хотел прочувствовать этот удивительный миг наслаждения: отец и дочь наконец-то слились вместе!

Алёна обхватила меня ногами, уперев пятки в ягодицы, и надавила. Руками она обняла мою голову и припала нежным поцелуем к губам. Она даже не целовала меня, а просто прижалась губами и прерывисто дышала.

Я стал плавно двигаться, боясь причинить боль или неудобство: мне было тесно в ней, и это было невыносимо приятно.

— Пап, — она на мгновение прервала наш поцелуй, повернулась к моему уху, и жарко зашептала: — Хватит уже елозить во мне... Каждая девчонка любит жёсткий секс. Как, насчет... Хорошей ебли?

Её непристойности повергли меня в ужас, и наполнили моё естество ещё большим желанием, раздув инструмент моего наслаждения до невероятных размеров.

— Ты хочешь, чтобы я... Взял тебя силой? — спросил я, отрываясь от её горячего тела. Передо мной лежало юное божество, которое я только что осквернил своим... Своим...

— Я хочу быть выебаной родным отцом, — сказала Алёна, глядя мне в глаза, — ты что-то имеешь против, пап?

Я с тихим рычанием подхватил её и поставил перед собой на четвереньки. Алена высоко подняла зад и, убрав волосы, положила голову на подушку.

— Давно бы... Так! — Последнее слово она выкрикнула, внезапно почувствовав всю силу отцовской любви.

Я трахал её тело, я терзал свою душу, я поднимался к райским кущам, я горел в аду — я ликовал!

— Папка, любимый, как я ждала этого... Возьми меня... Всю... Боже... Как сладко!

Я почувствовал, что неумолимо приближаюсь к финалу, и попытался выбраться из её влажного чрева.

— Нет! Не останавливайся! — закричала Алёна, — я хочу, чтобы ты... В меня... Не бойся... Люби меня! — Её попка стала быстро двигаться мне навстречу.

Я низвергался в родное существо, освобождаясь от тревог, страхов, и сомнений... И я был не один на вершине наслаждения: моя Алёнушка застонала и вцепилась руками в простыни, стягивая их с кровати.

— Это что-то... Невероятное, — простонала она и повалилась на бок, нелепо перебирая ногами.

Я рухнул рядом, протянул руки, чтобы обнять свою дочь, но напряжение последних часов совершенно выбило меня из колеи. Последнее, что я помнил, уплывая в сон — это Алёнушку, которая целовала каждый пальчик на моих руках...

Утром я проснулся от невероятно приятных ощущений, и довольно быстро установил природу их возникновения: в моих ногах, выпятив голую попку, стояла не четвереньках моя дочь, и... Сосала меня. Я понял, как сильно заблуждался ночью в отношении её способностей: пожалуй, это мне нужно было многому поучиться у неё.

Дочка помахала мне рукой, не отрываясь от процесса, и удвоила движения языком и губами.

— Ночью я подумал, что ты не умеешь этого делать, — сказал я, наслаждаясь и зрелищем, и ощущениями, — я ошибся.

— Да, папка, — она на секунду прервала эту сладкую пытку, — ты ошибся. Ночью я боялась, что ты быстро выйдешь из строя, а у меня были на тебя определенные планы. И ты не подкачал! Ты мой герой!

Алёнушка вернулась к прерванному занятию, и я довольно быстро почувствовал приближение оргазма. Вдруг Алена замерла, прекратив всякое движение. Она смотрела на меня, не вынимая член изо рта, и не шевелилась. Я уже не мог остановиться и, схватив её за голову, с силой дернулся несколько раз, вплотную прижимая её лицо к своим бёдрам. Она спокойно все проглотила, и, облизав губы, восторженно сказала:

— Папка, ты только что трахнул в рот свою дочь!

— Нечего было останавливаться в самый неподходящий момент, — с наигранной обидой сказал я. И тут же пришло осознание: «Боже! Что я обсуждаю с собственной дочерью?!»

— Я специально остановилась, — сказала Алена, высасывая остатки.

— Зачем?!

— Чтобы ты трахнул меня в рот! — лукаво улыбаясь, сказала она, — теперь, с сегодняшнего дня, — продолжала она, вертя в руках отстрелявшееся орудие, — мы будем ежедневно заниматься спортом: тебе нужно держать себя в форме!

— Каким ещё спортом? — я недовольно поморщился.

— Ежедневные упражнения по утрам на шесте — для меня, — она потрясла уже отработанным «шестом» — и упражнения на кольцах по вечерам — для тебя, — и она красноречиво повиляла оттопыренным задом.

Не давая мне опомниться от услышанных радужных перспектив, Алёнка вскочила с кровати и потянула за моё хозяйство.

— Пойдем, пап, я покажу тебе, чем ты должен будешь заняться сегодня днём.

Мне хотелось в туалет, но я потащился за дочкой, чтобы узнать: что там она мне еще приготовила?

Мы прошли в её спальню: на кровати лежала какая-то девица и смотрела на нас сонными глазами. Я хотел прикрыться, но Алёна отпихнула мою руку, захватив мое орудие в плен.

— Познакомьтесь! — весело сказала дочка, — Кристи, это папа, папа — это Кристи! Она моя подружка по курсам манекенщиц, — продолжила Алена, обращаясь ко мне, — у нее сегодня съёмка и я пообещала, что ты приведёшь её в порядок... Как меня, — добавила она, и чмокнула меня в щёку.

Подружка села в кровати и сладко потянулась. Одеяло сползло с её тела, и у меня захватило дух: такого размера грудей я не видел вживую. Её кожа, в отличие от моей смуглой Алёнки, была белого цвета, и на её фоне различались небольшие розовые соски.

— Она тоже будет участвовать... в спортивных мероприятиях? — Поинтересовался я, чувствуя, что вырастаю в размерах, зажатый в дочкиной ладошке.

— А как же! — утвердительно кивнула Алёна, отвечая мне пожатием, — художественная гимнастика, помнишь, пап? Сначала — упражнения с мячиками, — она кивнула на Кристи.

— Да, детка! — кривляясь, томно сказала подружка. Она сжала свои невероятные груди руками и поиграла ими, не отрывая взгляда от метаморфозы, происходящей со мной в руке дочери.

— Потом, упражнения со скакалкой, — продолжила Алёна, и ткнула свободной рукой себя в грудь, — на твоей булаве, — добавила она, сжав меня еще сильнее. — Как только ты приведешь Кристи в порядок, мы тебе скажем «спасибо». Вдвоём.

В эту секунду я поверил, что существует Рай на Земле.

— А сейчас — в душ! — скомандовала Аленка, и потащила меня за собой. Я побрел за ней, как слон, которого водят за хобот по улицам в ярмарочный день.

— Залезай! — сказала дочь, легонько подтолкнув меня в ванну, и забираясь туда вместе со мной.

— Погоди... — сказал я, — я хочу... В туалет, а то мой пузырь сейчас лопнет!

— Что тебе мешает это сделать здесь? — удивилась Алёна, и присела передо мной на корточки — смотри... Ничего сложного.

Дочь немного помедлила, потом раздалось журчание, и я почувствовал под ногами горячий ручеёк. «В самом деле, чего я теряюсь!» — подумал я, и, отвернувшись в сторону, прицелился на стенку ванны. Мгновение, и я с наслаждением составил ей компанию. Алёна протянула руку, взяла мою самописку, и стала водить ею по стенке ванны.

— Папина пиписка, — сказала она и улыбнулась.

— Ты... Помнишь?! — я был в шоке от её слов.

Алёна внимательно посмотрела мне в глаза, потом медленно развернула меня к себе, и направила струю на свое тело. Капельки отскакивали от её грудей, тёплые ручейки стекали по ложбинке между ними, и я с пронзительной ясностью понял, что совсем не знаю свою дочь... Но то, что открылось мне за последние сутки, я не променяю ни на что на свете! Я полюбил её ещё больше. И теперь уже — как женщину.

— Я помню всё, — сказала дочь, прижимаясь ко мне, — я хотела ещё тогда сделать это, но ты выставил меня, — её губы обиженно надулись, — все эти годы я мечтала лишь об одном: чтобы ты любил меня... Как мужчина.

Я ошарашено слушал свою дочь, не веря собственным ушам.

— Как ты думаешь, почему у меня до сих пор нет постоянного парня? Почему я все время ходила почти голая перед тобой? Я хотела тебя больше жизни! Но ты был такой... Правильный, такой неприступный... К счастью, теперь это всё — в прошлом.

Дочь поднялась и поцеловала меня в губы.

— И я никогда не брошу тебя, не уеду, и не оставлю в одиночестве, — она прижалась ко мне, и спрятала свое лицо у меня на груди. Я почувствовал, что она плачет.

Я крепко обнял свою девочку и молча включил душ. Горячие струи воды, смешиваясь с её прохладными слезами, стекали вниз по нашим обнаженным телам.

— Я люблю тебя, девочка моя, — сказал я, целуя её заплаканные глаза.

— Я тоже люблю тебя, папа, — сказала Алёна, — я же папина дочка!