Больные извращенцы. Скрытую от посторонних глаз внутрисемейную жизнь они снимали на видео.

Порнографические кадры пропитаны непристойностью и богохульством. Я не знаю всей истории, но смутно помню то время. Мама ходила на почту и куда-то отсылала по меньшей мере одну из кассет. Кажется, какой-то подруге из другой области. Странно думать, что есть люди, которым нравиться на такое смотреть. «Живое» видео, где родственно близкие люди переходят запретную грань, способно оставить очень сложные впечатления.

На вид женщине определённо за тридцать, может, около сорока. Волосы почти распущены, слабо стянуты резинкой в качестве некой полу меры. Слышатся невнятные реплки, будничные комментарии, труднодоступные для понимания. Андрей не называет женщину по имени, что понятно, ведь к матери обращаются не иначе как «мам». Так он к ней и обращается. Её руки ложатся ему на плечи. До чего же странно это видеть...

В комнате светло. Это самая обычная спальня. На стенях светлые узорчатые обои, кровать по-утреннему расправлена. Видеокамера стоит сбоку и снимает в полупрофиль. У парня широкие плечи, хотя в целом он худощав. Плоский живот соприкасается с другим, более широким и полноватым. Опираясь на руки, юноша приподнимает таз, позволяя лицезреть участок вздыбленной плоти, затем снова опускается, вгоняя последний между расставленных женских ног.

Невозмутимый глаз камеры не отличает это ни от юбилея, ни от свадьбы, ни от дня рожденья или другого знаменательного события и как ни в чём не бывало продолжает нейтрально фиксировать происходящее. Поразительно, сколь безнравственна техника! (уж лучше бы её запретить). Ей не под силу делать какие-либо различения. Процесс новогодней пьянки может быть запечатлён на плёнку с тем же успехом, что и убийство, теракт, катастрофа и всякое другое непотребство.

Так и сейчас. Камера будто бы стоит на тумбочке, запечатлевая, как некая дама усаживается на молодого парня в позе наездницы. Груди покачиваются, на животе образуется пара линий, в глаза бросается некоторая нескладность женской фигуры. Дневной свет накладывает бледный оттенок, незагорелая кожа выглядит почти белоснежной. По груди и плечам разбросаны мелкие родинки. Родительница слегка запрокидывает голову и прикрывает глаза. Неторопливые движения постепенно набирают в скорости, и перед зрителем действительно предстаёт наездница. Понятно, что постель к этому времени немного помята, простынка стянута в эпицентр, диван чуть поскрипывает, а настенные часы неслышно вершат неумолимый ход времени.

В конце концов что-то меняется. Сбивчивое дыхание перемежается со стонами. Ещё минута и женщина обессиленно ложится грудью на юношу. Сначала кажется, что они просто чмокнутся губами, но нет, поцелуй очень чувственный. Он затягивается и по своей откровенности словно затмевает собой всё увиденное ранее. Он поселяет во мне необъяснимое чувство безграничного ужаса, тем более, когда юноша цинично просовывает ладони под аппетитные сиськи и бесстыдно их лапает. Я вижу на его лице трепет, это задевает меня до глубины души.

Я этого не понимаю.

Минуты две они о чём-то говорят. Юноша продолжает инфантильно мацать дамские прелести. Потом камера вдруг оказывается у него в руках. Любой человек, превратись он в объектив камеры, несомненно бы треснул при виде того, как на фоне лица взрослой женщины появляется длинное, продолговатое, гладкое... не буду говорить что. Оно глупо болтается из стороны в сторону, имея вид аккуратной сосиски. Однако поскольку камера есть лишь бездушная железка — инструмент в руках оператора — то она даже не дрогнула. Она так же чётко, как прежде, запечатлевает происходящее.

Черты лица теперь разборчивей. Сложив губы трубочкой, женщина — весьма утончённой, можно сказать, интеллигентной наружности — касается головки, позволяет ей медленно протиснуться свкозь губы, как через своеобразное препятствие. Меня крайне смущает взгляд. Меня смущает вообще всё это, но в особенности её участливый, при этом немножко виноватый взгляд добрых глаз. До боли знакомых глаз. Мне становится неловко. Может быть из-за невольных ассоциаций?... Зачем я опять смотрю эту кассету?!..

Первые минуты она дурачится. Показывает камере (а значит и мне) язык, дразняще касается им головки. Что-то болезненно дёргается во мне. Оператор смеётся. Они ведут непринуждённую беседу, что кажется мне очень оскорбительным. Потому что здесь всплывает моё имя. Андрей упоминает его, по-видимому, в шутку, чтобы поиздеваться над мамой, и та просит прекратить. Но что-то в её лице выдает двойственность мыслей и чувств.

Я невольно замираю, переживая что-то вроде удара поддых. Не могу это объяснить. И не могу поверить подленькому порочному предчувствию, порочному прообразу чувства, которое, каюсь, ощущаю где-то... где-то в себе. Смутно и противоречиво. Не вполне контролируемой частью своего существа. Твёрдая почва, на которой я всю жизнь стою, разрыхляется по мере того, как я раз за разом пересматриваю эту отвратительную кассету!!!

По моему телу разбегаются мурашки. Взгляд затуманен, и хочется подольше поплавать в этом тумане. Однако реальность неизменно обрушивается на плечи. Тёплое у меня на животе стремительно остывает, становится сыро и неуютно. Теперь и мне есть в чём себя винить. Как мне оправдаться? Может быть, это часть взросления? Ведь в конце концов родители никакие в общем-то не священные коровы и не всемогущие боги, как казалось в детстве. Они такие же люди, и у них схожие потребности, желания и прочее. Но правильно ли узнавать об этом таким образом?! Разве это не преступление?!... Честно говоря, приятней было бы думать о них как о священных коровах.

И эта скромная финальная мысль входит в полное противоречие с тем, что творится на экране. Прежде чем подойти к видомагнитофону и вытащить кассету я успеваю вижу, как камера впервые подрагивает. специально для .оrg Сперма густой струёй попадает на красиво изогнутую женскую бровь. Моё внимание привлекает обручальное кольцо, заляпанное вязким.

«Фу, какая мерзость!!!» — лицемерно фыркаю я, нажимая «стоп», и, преисполненный высокомерия, иду в ванную.