Марина Сергеевна работала в районной поликлинике терапевтом. Среди коллег она зарекомендовала себя требовательной и бескомпромиссной, а для многочисленной хворной братии была любимым врачом, к которой всегда были длинющие очереди болезных.

Да, это было и не удивительно, личная жизнь не сложилась, замужем она не была, жила она одна и всю энергию отдавала единственному увлечению – работе. Конечно попытки создать семью были, её знакомили, но, все ухажёры оставались не счем, и Марина ещё больше замыкалась в себе. Монотонные будни переливались в года, ей вдруг исполнилось 35. Она была мила, мила и довольно красива, но над ней тяготел некий рок. К тому же она была девственна. От всего от этого у неё случались нервные срывы, она была беспощадна к ошибкам коллег, доставалось и секретаршам, а особенно её раздражали две медсестры. Обе недавно устроились на работу. Одну из них звали Наташей, ей была около сорока, она безаговорочно выполняла все прихоти второй, робко поглядывая на неё, А вторая – Дарья, была женщиной лет на десять старше Марины Сергеевны, она была властной и грубой, при каждой встрече с Мариной Сергеевной вела себя конфликтно, по хамски и после таких встреч Марина долго не могла успокоиться. Однажды, когда она разговаривала с секретаршей Шурочкой, мимо прошла Дарья. От её взгляда, та, почему – то покраснев опустила глаза.

– Говорят, эти медсёстры... Вобщем, Лена и Таня видели, как она Наташке по щекам, по щекам, а та ей руку целует. Ну, просто бдсм какое – то. А ещё говорят, они лесбы...

– А ты сама видела?

– Сама нет.

– Да мало, что говорят.

Марина заспешила в кабинет, к ожидавшим её больным.

Прием закончился. Марина Сергеевна вошла в манипуляционную и принялась отчитывать Дарью.

– На вас жалуются больные, а какая сегодня была к вам очередь! Где вы были?

– Где я была не твоё дело, у себя в кабинете командуй, целушка, а здесь я хозяйка.

И она как то ловко и привычно обхватив сзади, звонко шлёпнула под ягодицы взвизгнувшую Марину Сергеевну, да так ловко, что у той отдалось в паху.

– Как вы смеете?

Марина в слезах, выскочив из манипуляционной и увидев краешком глаза испуганную Наташу, закрылась в кабинете.

Сердце бешено стучало от испуга и унижения. Пытаясь ладонями остудить пылающее лицо думала:

– стыдно, какое унижение, об этом нельзя рассказывать, но, как же я теперь буду... Шурочка рассказала мне, а я...

Она чувствовала, что её не любившее тело просто предаёт её, требуя разрядки и она засунув руку в трусики заиграла с собой, и когда оргазм свёл судорогой тело, она сдвинув колени и кусая губы стараясь не кричать, задражала.

Дома Марина Сергеевна, вспомнив о том, что ей говорила Шурочка и всё обдумав, наконец решилась.

На следующий день, после приёма, когда в опустевшем здании стих звук шагов, в манипуляционную вошла Марина Сергеевна.

Дарья удивлённо посмотрела на неё.

– Дарья Петровна, я пришла попросить прощения за вчерашнее, и за то, что раньше была груба с вами, вы уж меня простите. Впредь этого не будет.

Она смиренно опустив голову стояла перед сидевшей за столом Дарьей, смотревшей на неё.

– Хочешь прощения просить, – о чем – то подумав, хищно улыбнулась Дарья, – приезжай сегодня вечером ко мне, там и попросишь. Ступай!

Дарья Петровна жила в части города, состоящей из домов с полисадниками, построенных в незапамятные времена, да узких улиц, петлявших в длинных заборах по буграм да по низинам. Старенький форд поплутав и попетляв, изведав глубины пары не просыхавших в любую жару луж, остановился у неприметного дома. Марина вышла в темноту, толкнув не запертую калитку робко вошла во двор.

А мы тебя заждались! Ну, проходи! Дом, в котором оказалась Марина Сергеевна, явно когда – то принадлежал какому – то купцу. Большую комнату украшали по стенам колонны, да лепнина под потолком. Дарья Петровна была за чаепитием.

– Что же, так за чем пришла? Уставилась она на застывшую посреди комнаты Марину.

– Прощения просить.

– Прощения просить и всё?

– О вас разное говорят.

– Говорят, а тебе то что?

– Я тоже хочу. Попробовать. Не знаю, может это именно то, что мне надо.

– Да что пробовать? Говори понятно, не мямли. В углу фыркнула Наташа.

– Говорят, что вы... Вы меня тогда шлепнули. И я подумала. Что вы – Госпожа. Домина. И еще...

– Ещё что?

– Что вы лесбиянки.

– Лесбиянки? А ты лесбиянка что ли?

– Нет, я никогда не была... Марина буд – то слышала себя со стороны.

– А с мужчиной ты была?

– Нет, не была.

– Не была. Понятно.

– Вот что. Ну – ка целуй. И она протянула ей из под стола ногу.

Марина опустившись на колени и низко согнувшись робко и нежно несколько раз поцеловала.

– Хватит. Встань. Теперь разденься.

– Как раздеться?

– Догола. Вон там, она указала ей в дальний угол. – Потом сюда вернёшся.

Торопливо раздеваясь и украдкой посмотревая в угол, где сидела Наташа, она увидела её пристальный, заинтересованный взгляд, рассматривавший её фигуру.

Никогда раньше ей не приходилось раздеваться перед незнакомыми людьми. Сняв всё и пройдя на середину комнаты она замерла в ожидании.

Дарья Петровна и Наташа приблизились бесцеремонно разглядывая её.

– Посмотри Наташка, как она хорошо сложена! Куда только мужики смотрят?!

– Да дело не в мужиках а в ней самой.

Их ладони оценивая Марину Сергеевну, как дорогое животное, бесцеремонно заскользили по телу, ощупывая и сжимая. Вот они сжали грудь, оттянули соски.

Никогда чужие руки не касались её тела. Сжавшись, Марина тихонько постанывала и повизгивала от бесцеремонных ладоней.

– Ну – ка, раздвинь стройные ножки.

Ладонь скользнула в пах.

Марина взвизгнув сжала колени и тут – же получила звонкий шлепок.

– А ну, не дёргайся!

Пальцы попытались проскользнуть внутрь.

– Нет! Не надо! Я же девушка...

– Смотри, а я правильно тогда догадалась, – хихикнула Дарья Петровна. А ну – ка, нагнись слегка.

Коготки прошлись по ягодицам, впились и раздвинули их.

– Этим не занималась?

– Нет!

– И минет не делала?! Ну, просто дева Мария. Слышишь, Наташка, кто нам достался! Ну, да ничего, мы тебя и не такому научим. Да перестань ты хихикать, а то и тебе достанется, сказала она сверкнув глазами на свою спутницу, сразу покорно притихшую.

Марина тряхнув распущенными волосами, застыла в ожидании, украшая комнату наподобии античной статуи. Всем этим она бы возбуждена, её лицо пылало, она с трудом сдерживалась.

Внезапно она почувствовала Наташкины пальчики, скользнувшие по влажным губам.

Наташа многозначительно посмотрела на Дарью Петровну.

– Так, значит, прощение просить пришла. Прощение заслужишь наказанием. Пойдём!

В комнате, в которую они вошли, стоял сколоченный из крепких досок прикреплённый к полу стул, украшенный по краям свисающими ремнями.

– Наташка, помоги ей взграмоздиться по первому разу. Ты – то сама, не забыла этот стульчик? А то я память – то тебе освежу, ты говори, не стесняйся.

– Я не забыла. Вот, всань на колени сюда, прогнись, сюда руки, я ремни застегну. Да попу – то, отставь!

Затянутые ремни не давали Марине пошевелиться. Она почувствовала себя беззащитной и беспомощной, полностью во власти этих двух женщин. Всхлипнув, она тихонько заплакала.

– Не надо. Прошу вас. Отпустите.

– Поздно просишь. Да не реви, ты же сама напросилась. Утри ей слёзы, Наташка! Сейчас и узнаем, и ты, и я, подходишь ли ты мне. А я тебе.

Она ухмыляясь взяла хлыст и сделала знак Наташке. Та запустив ладонь Марине в промежность принялась нежно поглаживая умело проникать тонким пальцем к клитору, а другою рукой, успокаевая её напрягшееся тело, погладив по тёплой голове и скользнув по распущенным волосам к груди и оценивающе посжимав их, принялась за соски. Марина, загораясь, пыталась пошевелиться, но в крепких объятиях сжавших её тело ремней не смогла сдвинуться и на миллиметр. Пальцы же продолжали свою безостановочную игру, по ним уже текло, Марина, упёршись лбом в доску тяжело дышала приближаясь к оргазму.

Внезапно лёгкий свист, и её обожгло!

– А!! Она закричав дёрнулась, да так, что ремни, впившись в нежную кожу оставили на ней розовые следы.

Свист – острая боль. Свист – боль...

Попа горела невыносимой болью, а скользкие от её выделений пальцы продолжали свою игру.

– Хлыст, монотонно и безжалостно терзал её, она захлёбывалась криком чувствуя неумолимо накатывавшую волну оргазма, и когда он, слившись с нестерпимой болью накрыл её с головой, она закричала так, как кричали самки в древние времена.