Я проснулся при ярком свете позднего утра. Какие – то обрывки сновидений пронеслись стремительно в голове. Или это не сон? Роскошные черные локоны лежали у меня на животе. Я чувствовал, как губы ласкают мое естество, как все во мне напрягается.

– Боже, – прошептал я, – такого пробуждения у меня никогда еще не было!

Мой орган погружался все глубже в ее сладостные глубины в ее нежнейший ротик. Я чувствовал, как трется немного шершавый корень ее языка о мой наконечник. Это сводило меня с ума.

Наконец она выпустила меня из горячего плена, и повернулась ко мне лицом. Я увидел ее разгоряченные черты, а главное, какое – то бесстыдство читалось в нем, какая – то отчаянная бесшабашность. Такой я ее еще не видел.

– Любимая, – сказал я, – это роскошный подарок, – как ты догадалась?

– Мне самой это очень нравится, я почти кончила, пока облизывала тебя – ответила она, смеясь.

– Я тоже хочу тебя поцеловать туда, можно?

– Мечтаю об этом. – Она повернулась и легла на спину. Тут я увидел, что ее черный треугольник между ног исчез. Она сбрила все, кроме узкой полоски коротких волосков, какие можно увидеть в фильмах определенного содержания.

– Ух ты! – только и мог я вымолвить. Ее нежная раковина была полностью открыта моему взгляду, и ее форма была божественных пропорций.

– Тебе нравится? Правда, так лучше? – спросила она робко.

– Конечно, конечно! Ты просто молодец. Не каждая на это решится.

Я начал неспешно целовать внутреннюю нежнейшую сторону ее бедер. Постепенно я поднимался выше, и с каждым сантиметром я слышал все усиливающийся запах ее женского естества, запах возбуждения. Наконец я коснулся губами полураскрытые венерины губки. Потом поцеловал их. Затем медленно провел языком вдоль щели. Она слегка застонала и чуть шире раздвинула ноги. Я крепко обхватил руками ее бедра и приник к бутону. Я лобзал его долгими минутами, мой язык блуждал в ее благословенных глубинах. Я погружался в эту пучину, выныривая только затем, чтобы набрать воздуха. Она стонала теперь, не переставая. Рука ее подталкивала мой затылок вперед и вперед. Когда мой язык уже саднил и болел от этой сладкой работы, и мог уже превратиться в тряпку, я почувствовал, что она достигла вершины. Спина ее выгнулась, а ноги сильно сжали мою голову.

– О Боже, Боже, – закричала она в голос, – Ой, ой, ой

Все тело ее сотрясали сладостные конвульсии, волна шла за волной. Наконец она подняла мое лицо, напитанное ее соками, и впилась в меня долгим благодарным поцелуем.

– Любимый, любимый, – шептала она, оторвавшись, – я мечтала об этом. Это божественно...

– Ты слаще меда, моя любовь.

– Подожди немного: я чуть отдохну, и ты войдешь в меня!

Мое тело требовало разрядки, я жаждал ее, жаждал оказаться внутри. И то, что это моя сестра, еще прибавляло пе5рцу, прибавляло желания.

Перевернув меня на спину, она привстала, а потом начала медленно опускаться на меня. Ее лоно было сейчас очень узким, напитанным кровью от близкого оргазма. Мы оба громко дышали от этой сладкой пытки. Когда я вошел в нее до отказа, она слегка откинулась назад и запрокинула голову. Я мял ее литые груди и боролся с желанием извергнуться немедленно.

Ее вторая разрядка последовала очень быстро, я почувствовал ее стремительное приближение по волнам внутри нее, что обхватывали мое естество. Она широко раскрыла глаза, глядя куда – то вдаль, и издала громкий и протяжный стон и с этим рухнула на меня.

– Я жду тебя, излейся, наполни меня, пожалуйста!

– Родная сестричка, я иду к тебе, иду!

Я обхватил ее шею руками и впился поцелуем в ее губы. Наши языки переплелись, и тогда я забился внутри ее лона, и застонал, и замычал от сладкой боли.

– Я хочу отдать тебе мою девственность! Возьми меня там, где никто не брал.

Уже несколько дней я испытывал какое – то жжение в груди и беспокойство. Я думал только о ней, только ее я видел перед собой. Это было как амок, любовная лихорадка. Люба тоже испытывала нечто подобное. Она осунулась и как – то потемнела лицом. Мы пили вино, ели очень мало и много времени проводили в постели.

Я честно признался, что без сиалиса или виагры меня надолго не хватит. Так что пришлось запастись и тем и другим.

Но была еще одна проблема: предстоящий приезд "жениха", который я сам, собственно, устроил. Это все нам испортит, думал я теперь.

Мысли о том, как мы будем выглядеть в глазах родственников, мне как – то не приходила в голову, хотя об этом надо было думать давно. Я просто отгонял ее от себя. Это быдет ужас, если кто узнает! Эта мысль мучала нас обоих, но говорить об этом не хотелось. Вместо этого я пил вино и любил мою сестричку, и она любила меня и радовалась каждому часу, проведенному вместе.

Конечно, мы чувствовали, что это все не надолго. Так и получилось.

.

Последняя четверть

С каждым днем Люба становилась все молчаливее. Она только смотрела на меня своими большими темными глазами, а они день ото дня становились все тоскливее. Настала ночь, когда стоны ее удовольствия переросли в рыдания. Я тогда насилу успокоил ее. Но, с тех пор, часто мне слышались ее сдержанные всхлипы. Мы не обсуждали это, все и так было ясно. Только один раз она вдруг сказала:

– Нам – конец! – И вновь надолго замолчала. Ее взгляд больше не искал моего. Он смотрел поверх, куда – то далеко, блуждал рассеянно по вершинам деревьев, по далеким горизонтам, не останавливаясь ни на чем специально. Я видел, что ее тяга ко мне падает, что предстоящее расставание отравляет ей жизнь сегодня.

Потом приехал Леня, и это действительно был конец. Мы разошлись по разным комнатам. Мрачное ее настроение стало еще сильнее. Все ленины и мои попытки ее развеселить неизменно проваливались.

Однажды ночью, когда все спали, она вошла ко мне в спальню и тихо окликнула меня. Луна в последней четверти высвечивала ее спутанные волосы, разбросанные по длинной белой ночной сорочке. Эту рубашку я ранее никогда на ней не видел, ведь мы спали всегда нагишом. Она прошла через комнату и села на краешек кровати, прямая, строгая, с руками, упавшими на колени.

– Я хочу уехать, – сказала она ровным голосом, – не уговаривай. Я все обдумала. Давай придумаем что – нибудь, чтобы Лене это объяснить. Ты мне поможешь?

– Я помогу. Но я не хочу, чтобы ты вот так уезжала, а сестричка?

– Ты все должен понять, уже не мальчик. Когда я думаю о нас с тобой, то знаю, что эти дни я никогда не забуду. Это будет стоять передо мной до конца моей жизни. Ради того, чтобы насладиться тобой я через все переступила. И это было райской меры наслаждение. – Она помолчала. – Но ведь за такие радости со своим братом – в ад попадают, не так ли?

– Ада нет, – возразил я, – и никто никогда ничего не узнает.

– Но я – то знаю! Во мне этот ад уже начинается. Ты меня обнимаешь, и еще неделю назад я вся трепетала от восторга и любви. А сейчас? Я трепещу от страха, от стыда и боли.

– Ну почему, почему так?

– А ты, что, – ничего не чувствуешь? Только желание мной обладать?

– Нет, если честно, я тоже немножко стыжусь этой истории. Только это, вероятно, намного слабее, чем у тебя. Да мне стоит только посмотреть на тебя, как все сомнения вмиг испаряются, правда.

– Ну, видишь, хоть мы и брат с сестрой, да все же разные. А мне все снится теперь, как я прихожу к нашему отцу. А он как посмотрит на меня и молчит, молчит...

А я приеду сейчас от тебя и буду одна, одна. Буду думать, буду искать выход... Отпусти меня, пожалуйста, хорошо?

И я отпустил. Хотя мне было очень тоскливо. Лене было сказано про внезапную болезнь любиной дочери. Уже в аэропорту я спросил

– Когда мы вновь увидимся?

– Совсем скоро, у отца, когда ты тоже вернешься. Но так, это как было здесь – наверное, никогда.