О, если бы ты был мне брат,

сосавший груди матери моей!

Тогда я, встретив тебя на улице,

целовала бы тебя, и меня не осуждали бы.

О, как любезны ласки твои, сестра моя, невеста;

о, как много ласки твои лучше вина,

и благовоние мастей твоих лучше все ароматов!

Песни песней гл. 4, 8

Новолуние

По всему было видно, что монастырь из бедных – по нечиненым стенам с обсыпавшимся кирпичом, по криво висящей двери в трапезную.

У входа я окликнул монашку.

– Где, сестра, могу я найти сестру Иринею?

– Так у настоятельницы лучше спросить. Да, Иринея обычно в это время на огороде послушание имеет, вон там, и она махнула рукой к дальней стороне ограды.

Сгорбленная над грядкой с морковью спина в бесформенном монашеском одеянии не казалась знакомой.

– Люба, спросил я, – это ты?

Она разогнулась и посмотрела на меня вполоборота. За те несколько месяцев, что мы не виделись, перемены были разительные. Сеть мельчайших морщин покрыла потемневшее лицо, губы уточились и как – то скривились. А глаза, глаза опустели, наполнились безразличием.

– А, ты, – сказала она тихо. – Такая долгая дорога сюда. Зачем?

– Я уезжаю, надолго, возможно. Приехал проститься.

Она повернулась и неспешно пошла к небольшой полуразрушенной часовенке, без двери и с пустыми окнами. Я последовал за ней.

– Зачем? – повторила она, оглядываясь. – Мы, ведь уже простились. Потом спросила – Ты молиться умеешь?

– Нет, но я не за тем здесь.

– Я сейчас спрошу у настоятельницы, благословит ли разговор наш.

– Так ты все рассказала на исповеди?

– Нет не все. Страшно мне. – Она опустила голову и подняла руки к груди, словно уже читала молитву. – Но, ведь надо все будет рассказать. Я теперь невеста Христова. Но сил нет у меня. Если ты сможешь молиться, так помолись за мою душу.

Я больше не мог на нее смотреть, на ее жалкую сгорбленную фигурку, на беспомощно поникшие плечи. Комок боли подкатил к горлу. Я упал перед ней на колени

– Прости меня, Люба, прости...

Немесия

Это случилось с год назад. Люба это моя единокровная сестра (т. е. по отцу), она младше меня всего на несколько лет. Люди мы уже не совсем уж молодые – у всех взрослые дети. У Любы была замечательная дружная семья, любимый муж, двое детей. И вдруг этот "любимый муж" внезапно ушел. К другой женщине. Сказал, что не хочет больше мещанского существования. Что его новая подруга умеет музицировать и даже писать стихи. Идиот!

Люба была раздавлена этим разрывом, совершенно неожиданным для нее. Жизнь остановилась. Она ждала, верила, что все можно как – то восстановить, она готова была простить. Но он все не приходил, разве что за вещами. А потом потребовал развода. Потом женился и вообще уехал в другую страну к родственникам новой жены. Конец.

Но Люба не могла к этому привыкнуть. Не помогала и работа, правда, эпизодическая. Все разговоры с ней неизменно сползали на ее незабвенного Володю, идиота, каких мало – если он оставил такую женщину. Любе от ее предков достался какой – то восточный колорит: длинная черная шевелюра, падавшая ниже плеч, прямой стан с высокой грудью, прямой узкий нос, и главное слегка миндалевидный разрез ее карих глаз.

Когда мы встречались с нашим отцом и ее матерью мы подолгу обсуждали, чем можно было бы ей помочь? Но что тут сделаешь? Когда дети уже выросли и даже завели свои семьи, можно начать какую – то другую жизнь. Особенно, если старая уже порушена. Любе надо забыть старое, надо найти другого спутника жизни.

Я начал искать в уме среди своих знакомых подходящую кандидатуру. Это непросто, если все твои знакомые – люди за сорок. Либо они давно женаты, либо закоренелые холостяки со своим закоснелым холостяцким укладом. И все же мне повезло: я вспомнил одного врача, живущего одиноко, в Хайфе, почти без знакомых, не говоря уже о друзьях. Жена ушла от него много лет назад, а он так и не нашел себе пару. Вся жизнь в редкие приезды в Москву, к друзьям или к взрослой дочке, которая тоже замужем и живет в Италии. Вот то, что нужно! А вдруг? Правда, сводничеством мне в жизни заниматься не приходилось, но чем черт не шутит?

Так возникла идея свести их на болгарском курорте в Созополе. После развода и раздела всего и вся мне достался этот довольно большой дом с садом и даже с бассейном. Места для гостей там было всегда достаточно, так что я часто приглашал как друзей, так и родственников погостить несколько недель вблизи моря. И Люба и Леня уже бывали у меня ранее, только они не пересекались друг с другом. Теперь же я договорился с Леней, что он приедет в начале июля, а Любу я взял с собой, когда сам отправлялся в Болгарию на неделю раньше. Я рассчитывал, что двух недель вместе им будет достаточно, чтобы как – то определиться. Почему я так думал, объяснить, впрочем, я бы не смог.

В аэропорту Варны я, как всегда, взял съемную машину, и мы покатили домой. В самолете, да и потом в машине Люба говорила очень мало. Она была углублена в себя, не обращала внимания на красивые виды, проплывавшие за окном. Я пытался расшевелить ее разговорами о планах отдыха, о поездках по окрестностям, о разных вкусных блюдах, которые можно попробовать в местных ресторанах, но она отвечала большей частью односложно.

Вечером на веранде, обращенной к бассейну, я угощал ее фирменным красным вином.

– Здорово у тебя тут, – сказала она, глядя на голубые блики подсвеченной воды. – Как было бы здорово, если б Володя тоже был здесь. Ему б понравилось...

– Люба, ну не надо, пожалуйста! Есть жизнь на свете и без Володи. Вот она – вокруг тебя! Открой шире глаза, вокруг много прекрасного, много того, что тебе понравится. Надо только выйти из скорлупы!

– Ты не понимаешь, Петя. Мне психолог говорил буквально то же самое. И он тоже ничего не понимает. Мне очень тяжело. Мне очень одиноко. Мне горько. Вот, что я чувствую. Не до радостей жизни теперь.

– Ну, ладно, согласен. Пусть без радостей. Пусть буднично. Давай допьем вино, а потом обновим бассейн – первый заплыв в этот сезоне. Ты плавать можешь ведь?

– Могу, конечно.

– Ну иди переодевайся. Встречаемся через пять минут.

Потягивая вино, я наблюдал, как Люба вышла на веранду в теплый летний вечер и медленно стала входить в воду по ступенькам бассейна. В голубом свете рисовался ее контур в купальнике, не девическая уже, немного потяжелевшая, но еще не потерявшая стройности фигура с плавными обводами бедер и плеч. Волосы, убранные высоко, открывали узкую шею, с первыми морщинками под подбородком. Она исполнена мягкости, настоящей женственности, слабости и незащищенности. Я старался смотреть сейчас на нее глазами Лени, предполагаемого жениха.

– Хороша, ей Богу, хороша. Идиот, этот Володя! – подумалось мне.

Она помедлила немного, потом с тихим вскриком бросилась в воду.

– Ты что же сам не идешь? Раздумал?

– Нет, я сейчас наперегонки с тобой. – И я последовал ее примеру. – Давай – ка брассом два конца: кто быстрее. Я тебе фору даю четыре метра.

И мы бросились плавать, взрывая руками голубые волны. Плавает она совсем не хуже меня, так что фору я не отыграл.

Когда, запыхавшись, мы выбрались на землю, я заметил, что глаза ее несколько оживились, движения стали быстрее, и даже на губах заиграло подобие улыбки, чего раньше не было ни разу.

– Ну, может, дело и пойдет на лад, – подумал я.

Время было уже позднее и я предложил угомониться до завтра, тем более, что позади был долгий утомительный день поездки.

– Спокойной ночи, – она, как обычно, поцеловала меня в щеку и направилась с свою спальню.

– Пока, до завтра. Если тебе что – то нужно будет, кликни меня, – ответил я.

Ночь выдалась жаркая, почти тропическая, как бывают здесь летом. Полный штиль. После душа, который меня немного освежил, я вышел на балкон своей спальни, расположенной на втором этаже, чтобы слегка подышать. Может быть, удастся уснуть. Но сон все не шел – из – за жары и влажной духоты. Огни в саду были погашены, и на меня смотрели темные силуэты кустов, подсвеченные поднявшейся высоко ущербной луной. Ни ветерка.

Мне почудился какой – то посторонний звук в доме. Воров в этих местах не встречалось, но, бывало, забредали небольшие дикие животные: ежи, змеи, бурундуки.