До этого ни одна женщина никогда не садилась мне на лицо. Я не мог пошевелить головой – бёдра девушки крепко сжимали её, отрезая меня от всего остального мира. Лицо моё, уже скользкое от её обильно выделяющейся смазки, щекотали и кололи жёсткие волосы. Она двигалась на мне всё активнее, и я дышал теперь лишь урывками – мой нос то и дело запечатывала её истекающая влагой, остро пахнущая щель. Язык мой то проваливался в её терпко – солёную глубину, то скользил по набухшим складкам снаружи, то щекотал тугое колечко её ануса. Лицо и губы уже начинало саднить от трения волос, язык начинал уставать и неметь – но это никого не волновало, ибо в этой комнате всем распоряжалось лишь её требовательное, огромное, ненасытное лоно.

Наконец она кончила. Стиснув мою голову бёдрами изо всех сил, она вцепилась мне в волосы и вжала меня в себя, подрагивая и тяжело, со стоном, дыша. Через пару минут, расслабившись, она откинулась на спину, и я наконец смог задышать сам. Там, где моё лицо было измазано её соками, кожи коснулся освежающий холодок.

И только тут я осознал, что по – прежнему возбуждён – в тот же самый момент, когда она сама увидела мой член и, посмотрев мне в глаза, усмехнулась.

Она достала презерватив, быстро надела его на член и опустилась на него сама, туго обхватив его своей жаркой и влажной плотью. Затем медленно наклонилась ко мне и начала мягко, нежно целовать меня в губы. И я ответил на поцелуй. Скрывать возбуждение было бессмысленно – оставалось лишь извлечь из него максимум пользы. Наши языки переплетались, ощупывая друг друга, мы двигались всё быстрее и быстрее, и вскоре в комнате не осталось ничего, кроме нашего прерывистого дыхания, лёгкого скрипа кровати и позвякивания моей цепи.

* * *

Вскоре она ушла, сославшись на какие – то неотложные дела. Я остался лежать на кровати всё в той же позе – ошейник прикован цепью к спинке, руки скованы за спиной.

– Надо бы помыть тебя, – нежно сказала она, на прощанье целуя меня в губы. – Но уже некогда. Вечером приду – помоемся, хорошо?

Я кивнул, отвечая на её поцелуй со всей страстностью, который только мог изобразить. И теперь, лёжа неподвижно в ярком свете лампочки под потолком, обдумывал план побега.

В течение дня, устав лежать, я попробовал на ощупь границы своей свободы. Спустившись с кровати, я пытался достать ногами хоть до какого – либо предмета в комнате, до предела натянув цепь ошейника, но это не принесло никакого результата. Я мог только сидеть или лежать на кровати – я не мог даже встать в полный рост, цепь была слишком короткой.

Наконец, через неопределённое количество часов, она вернулась, войдя ко мне в комнату уже в домашнем. Лёжа, я смотрел, как она, улыбаясь, подходит ко мне и садится на кровать.

– Привет, – сказала она, гладя меня по плечу. – Соскучился?

Я кивнул, растягивая губы в улыбке.

– Сейчас помоемся и что – нибудь придумаем, хорошо?

Она ушла и вскоре вернулась с тазиком горячей воды, мылом и мочалкой.

– Может, лучше в душ сходим? – с деланным равнодушием предложил я. – А то не хочется тебя напрягать. И так ты за мной ухаживаешь как за больным.

– Мне нравится за тобой ухаживать, – улыбнулась она. – Меня это возбуждает.

– Да у меня просто уже всё затекло тут лежать, – продолжал я, стараясь не выдать волнение. – Хоть разомнусь немного.

Она думала, закусив губу и глядя на меня. Я, изображая полную незаинтересованность в её решении, попытался потянуться, насколько позволяли скованные руки.

– Хорошо, – наконец сказала она. – Но ты должен мне пообещать, что не убежишь.

– Куда ж я убегу? – усмехнулся я. – Голый и связанный? Да и куда? К родственникам, которые от меня наверняка уже отреклись? Ты права – нечего мне там делать. Лучше я буду тут, с тобой. А за это полижу тебе попку – говорят, это многие девушки любят.

Она долго смотрела на меня, что – то обдумывая.

– Уболтал, чертяка языкатый, – сказала она наконец и улыбнулась. – Ты меня так сегодня лизал, что я чуть сознания не лишилась, когда кончила. Надо поощрить тебя за хорошее поведение.

– Мне тоже понравилось, – сказал я, улыбаясь и стараясь не думать – врал я сейчас или же говорил правду.

Она сняла замки сначала с рук, потом с ошейника. Впервые за эти сутки я снова мог стоять на ногах, с наслаждением потягивая затёкшими конечностями. Решив, что нужно закрепить успех, я обнял её, и мы обменялись долгим, нежным поцелуем.

– Пойдём, – неохотно отстранившись от меня наконец, сказала она. – Делу время, потехе час.

И мы вышли из комнаты.

За окном был глубокий вечер. Быстро осмотревшись, я не смог найти своих вещей – то ли она их спрятала, то ли выбросила. Впрочем, это было неважно. Мы двинулись по направлению к ванной комнате, и, когда поравнялись с прихожей, я толкнул её в сторону кухни, а сам рванулся к входной двери. Дверь была заперта. Схватившись за ключи, торчащие из скважины, я судорожно стал открывать замок – но в этот момент всё моё тело словно разодрало на части, и я повалился на пол. Я ещё успел увидеть, как она отшвыривает на пол электрошокер, но не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Лёжа среди её ботинок и сапожек, я беспомощно смотрел, как она стоит надо мной, и как по её взбешенному лицу текут слёзы. Всхлипывая, но не говоря ни слова, она отволокла меня обратно в комнату. Я по – прежнему не мог шевелиться, только слегка подёргивая руками и ногами. Там она кое – как уложила меня на кровать лицом вниз, и поочерёдно приковала мои руки и ноги к углам кровати. После чего, вернувшись со взятым из шкафа стеком, начала изо всей силы хлестать меня по всему телу.

– Зачем?! Зачем?! Зачем?! Зачем?! – только и могла произнести она, беспорядочно нанося удар за ударом.

Я выл и кричал от боли, но прошло, наверное, минут десять, прежде чем она отшвырнула стек и вышла из комнаты, выключив за собой свет. Корчась, я извивался на смятой простыне, закусив её зубами, но спасения и облегчения не было. Ни от боли, ни от моего положения в целом. Через какое – то время я провалился в зыбкий сон, но, когда просыпался, по – прежнему чувствовал, как руки и ноги держат неумолимые цепи, и по – прежнему чувствовал голод и боль в исполосованном теле.

Через какое – то количество времени моё существование возобновилось, когда в комнате снова вспыхнул свет. Судя по тому, как затекло моё тело, в таком положении я провёл всю ночь. Я слышал, как она входит в комнату, но не стал поворачиваться к ней. Я чувствовал, как она отвязывает мои ноги от кровати, сцепляя их вместе, и то же самое проделывает с моими руками. Наконец она перевернула меня на бок, и я сморщился от бьющего в лицо света. Она подложила под меня утку, и я облегчился в неё. После этого, не обмывая мне член, она быстро надела на него твёрдый пластиковый чехол, кольцо которого обхватывало член и мошонку у основания и скреплялось маленьким висячим замком. Я не сопротивлялся. Мне было всё равно. Я видел, как на её бёдрах уже покачивается знакомый мне страпон, и знал, что сейчас будет. Через какое – то время я уже стоял на кровати, упираясь в неё коленями и головой, и покачивался от толчков искусственного члена. Всё это она делала молча, с отстранённым лицом. Меня не интересовало даже это. Погрузившись в вялую апатию, я лишь изредка морщился от острой боли в анусе и тупо размышлял, сколько времени будет длиться наказание за мой проступок.

* * *

Потянулись долгие дни. Сначала я пробовал считать их, потом сбился и бросил. Да и как можно было считать их, не видя никакого другого света, кроме лампы под потолком? Только по особенно долгим периодам темноты, когда я засыпал, и можно было определить наступление ночи за пределами этой комнаты.