|
|
|
|
|
Милка Категории: Подчинение, Странности Автор:
mamuka40
Дата:
22 ноября 2026
Глава первая Камера у меня была настроена до ключицы. Всё, что ниже, клиентов не касалось и в стоимость консультации не входило. Ближе к полудню ниже ключиц значилось: «левая - тяжёлая», «правая - терпит». Выше ключиц я объясняла Виктору Павловичу, почему подушку безопасности не несут в акции, даже если сосед на них уже купил машину. — Людмила Сергеевна, а гарантию вы дать можете?
— Гарантию даёт государство, и то до миллиона четырёхсот. Я даю план. — А план надёжный? — План честный. Это разные вещи, и деньги я беру за вторую. Он засмеялся и записал. В картотеке он второй год проходил у меня как «тревожный, платит вовремя». Я всему давала названия, и это не фигура речи: между ноутбуком и лампой стоял ленточный принтер для этикеток, и подписано в доме было всё, включая зарядки. Названную вещь можно положить в ящик и задвинуть. С этой минуты она числится по описи и больше с тобой не происходит. До полудня оставалось всего ничего, и грудь знала это лучше ноутбука. Тело у меня было пунктуальнее меня самой. Оно давно усвоило, что каждые три часа ему выдают награду, и готовилось заранее: всё стояло наготове и ждало отмашки. На слове «диверсификация» в левой закололо. Это - «рано». Ярлык «рано» молоко ещё ни разу не остановил, но клеила я его каждый раз, для порядка. Ниже кадра я скрестила руки и прижала грудь предплечьями. Старый приём, пережимает. Выше кадра это сошло за вдумчивость. — Расчёт пришлю до пятницы, - сказала я. - Соседу привет. «Завершить для всех». На удалёнку я ушла два года назад и всем говорила, что из-за пробок. Со временем у неё появилась настоящая причина: ни в одном офисе нельзя каждые три часа пропадать и никому не объяснять куда. Молокоотсос звали Аркадий. Он был двойной и двухфазный, как всякий порядочный мужчина: сначала уговаривал, потом работал. Воронки сохли на полотенце с утра и успели остыть. Я села в кресло у окна, расстегнула кофту и секунду подержала грудь в ладонях, обе сразу, на вес. Тугая, тёплая; левая заметно тяжелее. Поверху шли вены, которых раньше не было, и белые растяжки, веером от сосков. В описи они значились как «износ». Тяжесть мне, если честно, нравилась. Ярлык у неё был простой: «есть что отдать». Дальше лифчик с прорезями, воронки в прорези. Он держал их сам, и руки оставались свободны. — Поехали, - сказала я Аркадию. Первые секунды - «острый». В каталоге боли у меня значились «острый», «тупой», «тянущий» и «какого чёрта». «Острый» жил в сосках и держался, пока Аркадий уговаривал, часто и по верхам. Пластик грелся о кожу. Потом от подмышки к соску прошла газировка, колкая, мелкими пузырями. С двух сторон разом. «Острый» можно было отклеивать: пошло молоко. На форумах это звали приливом; слово не моё, но лучшего я не придумала, а я придумывала. В ту же секунду захотелось пить, резко, как после селёдки. Стакан я ставила заранее. — Не части, - сказала я. - Успеем. Аркадий перешёл к делу: реже, зато глубже. Сосок втягивало в прозрачный тоннель и отпускало, втягивало и отпускало, и в бутылочки били струйки, тонкие, в несколько ниток, сперва голубоватые, потом белее. Скоро я дышала под него: вдох на тягу, выдох на отпуск. Кто под кого подстроился - вопрос открытый. Я предпочитала думать, что он. Тяжесть уходила по капле. Я прошлась ладонью по левой от рёбер к соску, там, где ещё держались плотные дольки, и они подались под пальцами одна за другой. У этого места в расписании накопилась стопка названий, от «слива» до «выдоха», и все кривые. Честно сравнить можно с одним: долго терпела в пробке и добежала. Неромантично, зато точно. Только у того облегчения нет продолжения, а у этого было. На освободившееся место приходило тепло, и груди ему было мало. Имелось у процедуры и побочное действие, в инструкции к Аркадию не описанное. Каждая его тяга отзывалась между ног, коротко, как эхо в подъезде. Я долго не знала, в какой ящик это класть, в «физиологию» или в «распущенность», и положила в оба. Как это выглядит со стороны, я знала: взрослая женщина с красным дипломом и собственными клиентами доит себя по будильнику. Со стороны я, к счастью, не смотрела. Обе мои подруги считали, что я сижу на каком-то хитром интервальном голодании, иначе не объяснить, почему я каждые три часа выпадаю из переписки. Потом струйки поредели до капель. Левая, как всегда, дала больше: она у меня ходила в передовиках производства, а правая с самого начала сидела на испытательном сроке. На шкалу я не смотрела. Цифр мне хватало на работе: чужие вклады, чужие проценты, чужая старость, расписанная по годам. К вечеру от них сводило скулы. Дома у меня были слова. Потом наступило моё время. Официально это пролактин, гормон, от которого клонит в сон и не хочется спорить. Ярлык научный, я его уважала, но приклеен он был криво: гормон не объяснял, почему именно в это время мне никого не надо побеждать. За день я принимала за чужих людей столько решений, что на собственный ужин меня уже не хватало. А тут плед, под окном щёлкает батарея, и ничего не называется. Когда оно кончилось, я встала, слила обе бутылочки в одну и понюхала, как нюхала всегда. Пахло слабо, тёплым и сладким, как дно стаканчика из-под пломбира. На вкус то же, только жиже; я пробовала, разумеется, кто же не пробует собственную продукцию. Морозилку открыла и закрыла по привычке. Места там не было давно: пельмени я выселила ещё в октябре, и оба ящика были забиты мной, плоскими пакетами, стопка к стопке. Подписывала я их маркером, потому что этикетки на морозе не держатся, и писала на каждом слово-другое, какое было у этого дня. «Утро, злая». «После дождя». «Скучный вторник». Вылить - это «расточительство». Так оно называлось первую неделю. В тот вторник я стояла над раковиной, смотрела, как молоко уходит в слив белой ниткой, и ярлык отклеился сам. Под ним было другое слово, короткое. «Некому». * * * Анкету я завела в ту же неделю, когда кончилась морозилка. На сайте практики шли списком с галочками, по алфавиту, от бондажа до шибари. Лактации среди них не нашлось. Пришлось вписывать руками в графу «Другое», и задело это меня сильнее, чем следовало: я всю жизнь раскладывала мир по ящикам, а для меня самой ящика не завели. Написала так: «Из всех практик больше всего люблю лактацию. Стаж - второй год. Режим - каждые три часа. Туристов прошу не беспокоить». Возраст указала честно: двадцать восемь. Ник - «Милка». Такие шутки про себя надо успевать рассказывать первой: Людмила, для своих Мила, для сайта Милка, а кто вспомнил лиловую корову с шоколадной обёртки, тот вспомнил правильно. Фотографию поставила от ключиц и ниже, в сером свитере. Клиентам я показывала то, что выше, сайту - то, что ниже. Целиком меня за последнее время видел только курьер, и тот смотрел в терминал. Писали много. Я раскладывала их по стопкам. «Туристы» интересовались, правда ли так бывает без беременности. Мои гормоны мне объясняли «доктора», подробно и с ошибками. «Фотографы» присылали то, о чём их не просили, а один «дегустатор» с порога спросил, почём литр и есть ли доставка: меня впервые оценили в рублях, и обиднее всего было, что дёшево. Потом написал один, который ни в одну стопку не лёг. «Здравствуйте. Два вопроса по анкете. Каждые три часа - это и ночью? И «второй год» - это сколько? Считаете от первого сцеживания или от первого молока?» Я ответила: год и семь месяцев, кажется, от молока. До него было месяца полтора всухую, и вспоминать их я не люблю. Ночью пропуск, с полуночи до шести: дисциплину я люблю, но спать люблю больше. Всухую - это сидеть над пустыми бутылочками по расписанию, день за днём, и не получать ни капли. Соски к концу второй недели проходили у меня по разряду «какого чёрта». В стаж это время никто не включает: хвастаться нечем. «Шесть недель всухую - самое трудное. Я бы считал. Тогда год и восемь с половиной». Он посчитал за меня, и в мою пользу. Со мной такого не случалось с тех пор, как я ушла из найма. Там считали в другую сторону. Ярлык я подобрала ему в первый же вечер: «счетовод». Этот ярлык переклеивать не пришлось ни разу. Подписывался он «Глеб Н.» и был единственным на всём сайте, кто обошёлся без Лорда и Мастера в имени. Либо смелость, либо лень. Я поставила на лень и предложила встретиться. * * * Встречу я назначила сама: вторник, вечер, кафе на Преображенке, недалеко от дома. В шесть сцедилась, следующий раз в девять; между ними лежало окно, и в это окно я собиралась поместить мужчину. Я всё так планировала: сначала расписание, потом жизнь, в оставшиеся клетки. Чёрная водолазка: на чёрном не видно, если протечёт, и шов у неё шёл сбоку. Поперечных швов я к тому времени давно не носила. Грудь читала их как личное обращение. Вкладыши в лифчик, двойные. Пиджак. Пиджак назывался «броня». В двадцать два я покупала пиджаки на размер больше, чтобы на кредитном комитете смотрели в презентацию. С моей грудью здоровались раньше, чем со мной, и шансов на повышение у неё было больше. С первого рабочего дня она мне мешала. Работу по силам я нашла ей сама, и ни с одним комитетом этого не согласовывала. Пришла я заранее. Выбрала стол у стены, села лицом к двери. Воды спросила без газа: газировки мне хватало своей. Кто пришёл первым, тот и решает, где чьё место; этому меня научили не на сайте. Пахло корицей и мокрыми зонтами, за стойкой колотили рожком о край ящика. Боялась я вот чего. Что он окажется туристом с хорошей грамматикой. И что не окажется. Надеялась на одно: что он спросит о чём-нибудь, кроме литров. Левое колено жило у меня отдельно. Когда я нервничала, оно качалось, мелко и упрямо; я давно с ним не спорила и садилась так, чтобы под столом его не было видно. Он ещё не пришёл, а левое колено уже работало. Часы над стойкой пискнули семь, и дверь впустила холод и мужчину в тёмном пальто. Зал он не оглядывал. Посмотрел прямо на стол у стены. Видимо, таких, как я, всегда ищут у стены. Это - взгляд номер один, опознавательный. Ниже ключиц он знал меня по фотографии, выше видел впервые, и сличал недолго. Он был красивый. В анкете этого не значилось, и я не приготовилась. Высокий; пальто снял одним движением и повесил не глядя, как вешают в собственной прихожей. Лицо спокойное, из тех, на которые тянет наклеить «надёжный» и потом долго жалеть. И младше меня. Ненамного, года на два, но «младше» я повесила не думая, и новость мне не понравилась. Красивым и молодым на таких сайтах делать нечего, у них и без сайтов всё в порядке, и полагаются им девушки без «износа». Значит, коллекционер: собирает редкости, а я редкость, вписанная от руки в графу «Другое». С красивыми у меня была одна беда: я начинала изображать. Спина выпрямлялась сама, включалась улыбка для комитета. Изображать я умела лучше всего, что значилось у меня в резюме. — Здравствуйте. Вы - Милка? — Людмила. Милка - для сайта. — От Людмилы? — От Людмилы. И от шоколадки. — Я так и подумал, - сказал он и сел. - Глеб. От пальто на вешалке тянуло холодом и мокрой шерстью. От него самого - ничем: ни одеколона, ни табака. В графу «особые приметы» записать было нечего, и насторожило это меня сильнее, чем насторожил бы любой одеколон. Он попросил американо с молоком. Молоко принесли отдельно, в белом молочнике ростом с рюмку. Молочник встал между нами, и я запретила себе на него смотреть. — Давайте сразу регламент, - сказала я. - В девять у меня сцеживание, дом тут рядом. Когда будет пора, я встану и уйду, даже если вы окажетесь любовью всей моей жизни. — Рядом - это сколько? — Минут десять. Со светофором пятнадцать. — Тогда в двадцать сорок, - сказал он и посмотрел на часы. Механические, с царапиной поперёк стекла. - Я скажу, когда пора. — Вы из туристов? — Нет. — Все так говорят. — Туристы не спрашивают про ночной режим. Это было справедливо. Я отпила воды и зашла с другой стороны. — Чем вы заняты, когда не читаете чужие анкеты? — Автоматизация. Пищевые линии: розлив, фасовка. - Он помолчал. - Последний объект вам не понравится. — Попробуйте. — Доильный зал. Шестьсот голов, под Калугой. Я посмотрела на молочник. Молочник не помог. — Вы шутите. — Нет. Роботы. Корова заходит в бокс сама, манипулятор находит вымя лазером, четыре стакана, семь минут. Людей в зале нет. — Сама? — Сами. В очереди стоят. Им тяжело, вот и идут. Про тяжесть я знала всё, и он это понимал, иначе рассказал бы про розлив. — У каждой в ухе бирка, - сказал он. - Система знает по каждой надой за пять лет, жирность, вес, сколько шагов за сутки. Имён не знает. Мне это всегда казалось недоработкой. Рядом со «счетоводом» я повесила «инженер» и понадеялась, что это только профессия. Бирка - это ярлык, который вешают на тебя. Я в этой схеме всю жизнь стояла с другой стороны принтера. — В анкете у вас написано: «больше всего», - сказал он. - Почему? На этот вопрос у меня был готов ответ, отрепетированный, с шуткой в середине. Я открыла рот и сказала другое. — Мне нравится, что это нельзя сыграть. Покорность можно изобразить, оргазм тоже, а молоко либо идёт, либо нет, и моего мнения никто не спрашивает. Когда оно впервые пошло, я сидела на краю кровати и смеялась: тело сделало то, чего от него хотели, быстрее, чем я успела согласиться. На слове «оргазм» мужчина за соседним столом перестал мешать сахар. «Посторонний, слышал» - в ящик «переживу». Вслух и при людях я до сих пор об этом не говорила, и оказалось, что это отдельное удовольствие, довольно неприличное: голос я не понизила. Глеб глаз не отвёл и ниже ключиц их не опустил. Это - взгляд номер два: так смотрят на человека. С непривычки под ним было неуютно, как в примерочной с ярким светом. Он взял молочник. Руки у него были не офисные: с коротко остриженными ногтями и белым шрамом через костяшку. Такими затягивают что-нибудь до щелчка. Молоко он вылил в кофе всё, до дна, и отпил. Нарочно? Я повесила «нарочно» и тут же сняла: он смотрел в чашку, как человек, который пьёт кофе. И поймала себя на том, что «нарочно» нравилось мне больше. Я примерила на место молочника себя раньше, чем успела себе это запретить, и уши у меня загорелись. Они краснели у меня вместо лица, спасибо им и причёске. Про руки я подумала то, чего на первой встрече думать не положено, и убрала мысль в ящик «потом». Ящик «потом» был у меня самый большой. — Дальше, - сказал он. — Нравится режим. Каждые три часа, без обсуждений, и в этом странное спокойствие: не нужно решать, что сегодня важно. Нравится тяжесть, потом облегчение, потом тихая сонная муть. На слове «тяжесть» в левой закололо. Газировка пошла от подмышки к соску, задолго до расписания. Тело у меня было пунктуальное, но доверчивое: услышало знакомые слова и решило, что пора. Я положила руки на стол, одну на другую, и прижала грудь предплечьями. Выше стола это должно было сойти за вдумчивость. Под водолазкой потеплело и намокло, сначала слева; вкладыш взял первое и пока держал. Раскладываю, быстро. Это - страх, что протечёт. Это - стыд, что он увидит. Это - возбуждение, здравствуйте, давно не виделись. А это, тёплое, под предплечьями, - уже не моё. — Грудь у меня всегда была чувствительная, так что насос для меня скорее разговор, чем процедура. К концу первого года я выдавала почти пол-литра в день и записывала цифры в телефон, как другие записывают пробежки. Он посмотрел на мои предплечья. Потом снова в лицо. Это - его взгляд номер три. Названия у номера три не было. Я перебрала «заметил», «понял», «оценил»; «пожалел» примерила последним и сорвала: после «пожалел» я бы встала и ушла. Так смотрят на прибор, который показал ожидаемое: внимательно и без удивления. По-хозяйски. «По-хозяйски» я вычеркнула сразу, слово было не из моего словаря. Он ничего не сказал. Про предплечья за столом знали двое, и второй молчал. — Вы ведь хотите спросить, почему я одна. Скажу сразу. Худшее о себе надо сообщать самой и сразу: потом дороже. — Он был хорош в технике и плох во всём остальном: через полгода я стала для него надоем в миллилитрах. Я начала требовать внимания там, где мы ничего не договаривали, обижалась, когда он выходил из роли, и однажды перестала сцеживаться ему назло. Это была нечестная игра, и я это знаю. «Назло» я произнесла ровно, как называют диагноз. В картотеке и на меня была заведена карточка, и последняя запись в ней была свежая: «попрошайка». Я сроду ничего ни у кого не просила: ни прибавки, ни помощи с переездом. А тут выпрашивала взгляд у человека, который смотрел на шкалу бутылочки. С того дня я на шкалу не смотрела. — Мне нужно, чтобы тот, кто берёт, видел, что именно он берёт. Если вам это подходит, давайте продолжим. Закончила я, как заканчивают коммерческое предложение. Не хватало только «с уважением» и реквизитов. Он молчал. Под столом левое колено отбивало своё, за стойкой колотили рожком. Кофе у него остыл недопитый; я списала это на кофе. Пауза тянулась, и я достала лицо на случай вежливого отказа. Оно хранилось у меня в том же ящике, что улыбка для комитета. — А смеялись почему? Из всего, что я выложила, - пол-литра, режим, бывший, забастовка, - он выбрал край кровати. — От неожиданности. - Я подумала. - Нет, переклею. От облегчения. Выяснилось, что со мной можно договориться в обход меня. — Переклеите? — Формулировку. Картотеку на первой встрече не показывают. — Сколько сейчас? — Не знаю. — Не записываете? — Бросила. Цифры у меня на работе. Дома у меня слова. — После перерыва сами восстановили? — Сама. «Гордость» - ящик, который при посторонних я не открывала. Он приоткрылся сам, на палец. — И куда оно идёт? Этого вопроса я не ждала и ответа не готовила. — В морозилку. - Я допила воду. - А с недавних пор в раковину: морозилка кончилась. Он не засмеялся. Я проверила. — Подписанное? — Словами. — Конечно, - сказал он. «Конечно». Меня прочли быстро и до последней строки. — А вам это зачем? - спросила я. — Мне нравится, когда процесс видно целиком, от входа до выхода. И когда то, что я беру, нельзя подделать. Тут мы совпадаем. - Он повернул чашку ручкой к себе. - И предупреждаю сразу: я всё считаю. Шаги, минуты, граммы, ступеньки. Это пунктик, он не выключается. — Считайте, - сказала я. - Меня только не заставляйте. — Не буду. Считать буду я. — А я у вас что - вход или выход? — Вы у меня пока Людмила, которую я вижу второй час. Про молоко я понимаю больше, чем про вас. Это надо исправлять. Он посмотрел на часы раньше, чем на столе зажужжал мой телефон. До этого вечера за моим временем следили двое: я и Аркадий. — Двадцать тридцать. Вам одеваться, - сказал он. — Вы не ответили. Он встал, снял с вешалки моё пальто и развернул. Я вошла в рукава спиной к нему. Руки он держал, как держат их хирурги после мытья: близко и ничего не касаясь. Ни плеча, ни шеи. Вблизи от него всё-таки пахло. Мылом, белым, обыкновенным, каким моют руки в поликлинике. — В девять сцедишься - пришли фотографию, - сказал он у меня над затылком. - Обе бутылочки, шкалой к камере. Цифры я прочту сам. Шарф я обмотала вокруг шеи на два оборота больше положенного. Во рту пересохло, хотя стакан я осушила при нём. Обернулась: номер три. — Это ответ? — Это первый вопрос. И ещё одно. Назло - не надо. Не понравится - скажешь словами. Любыми. — А если слов будет много? — Я читаю журналы аварий по шестьсот страниц. Справлюсь. — Счёт... — Иди. У тебя пятнадцать минут вместе со светофором. Собеседование проводила я. На работу, получалось, взяли меня. * * * Снег шёл мокрый, пополам с дождём, и таял на лице. Под «бронёй», под водолазкой грудь затвердела в два кулака, с костяшками, «острый» вернулся на место, и вкладыши моего мнения уже не спрашивали. Всю дорогу я подбирала название тому, что он сказал у вешалки. «Приказ» не годился, это из кино про армию. В моём словаре нашлось одно слово, рабочее, - «поручение». Поручения до этого вечера раздавала я. За воду заплатили без меня. В тот вечер за меня вообще много решали, и я всё ждала, когда начну злиться. Злость запаздывала. Светофор горел красным целую вечность. Я стояла, прижав локти к бокам, и секунд не считала: считал теперь он. У моего расписания впервые за долгое время появился свидетель. Аркадий ждал под полотенцем. Села я почему-то на край кровати; кресло стояло в двух шагах. Уговаривать ему не пришлось. Молоко пошло сразу, с обеих сторон; «острый» я и наклеить не успела. Нитки били в пластик частым мелким стуком, какого в обед не бывало. Я сидела на краю кровати и смеялась, одна, в пустой квартире, под чавканье Аркадия: тело опять всё решило само, а меня известило по факту. Думала я при этом про взгляд номер три. Думать про него не следовало: от него газировка шла гуще, и облегчение пришло не одно. Эхо в подъезде на этот раз отвечало на весь подъезд. Та, которая мокрая, вообще заговорила первой, ещё на лестнице, и я сделала вид, что мы не знакомы. Аркадий тянул. Я дышала под него и на каждом выдохе видела одно и то же: молочник, опрокинутый над чашкой до последней капли. В обед молоко у меня забирала раковина. Теперь его брали, пусть пока на словах, и разницу знало тело: челюсть разжалась, левое колено в кои-то веки стояло смирно. Набралось больше обычного, это было видно и без шкалы. Телефон лежал на одеяле. Не отправь я ничего - никто бы не узнал: ни Аркадий, ни налоговая. Больше года меня считал человек, которому было всё равно, что он считает. Потом не считал никто, и я решила, что так лучше. Я поставила бутылочки на подоконник, шкалой к камере, и сняла. Палец повисел над стрелкой. Это - «страх». Переклеила: «жадность». Отправила. Ответ пришёл тут же. «Л - 38, П - 24. Записал». «Это много?» «Пока не с чем сравнить. Завтра скажу. В раковину больше не лей. С местом решу. Спокойной ночи, Милка». Ник я выбирала сама. Сама наклеила и смеялась, пока клеила. От него слово вернулось без кавычек. Отвечать я не стала: про «спокойной ночи» в инструкции ничего не было. Шпинат, купленный в приступе здоровья, поехал в мусорное ведро, и в морозилке освободилось место для одного пакета. Слово для него нашлось не сразу. Я написала: «посмотрим». Глава вторая Вопросы он задавал по одному в день, вечером, после цифр. Цифры были его. Я ставила бутылочки на подоконник, шкалой к камере, снимала и отправляла всякий раз, как Аркадий заканчивал, и в ответ приходило «Л - 35, П - 21. Записал» или одно «Записал». На шкалу я по-прежнему не смотрела. Оказалось, не смотреть гораздо легче, когда кто-то смотрит за тебя. В среду он спросил, что я ем на завтрак. «Что найду», - ответила я. «С понедельника найду я». Ярлыков на это нашлось два, «забота» и «надзор», и я долго держала оба в руке. Приклеила оба. У некоторых вещей бывает по два ярлыка, и картотека тут ни при чём. В четверг я полдня считала чужую старость. Супруги Корнеевы хотели знать, хватит ли им до девяноста, и я выводила на экран столбцы: вклады, проценты, инфляция, дожитие. К вечеру цифры стояли в глазах, как стоит дорога после долгой езды. — Людмила Сергеевна, а себе вы так же считаете? - спросила Корнеева. — Сапожник без сапог, - сказала я. Телефон под столом показал: «Записал». Себе я не считала. Для этого у меня с некоторых пор был отдельный человек. Про литры Глеб не спрашивал ни разу: литры он знал сам. В тот же вечер он спросил, кто такой Аркадий, которого я упоминаю и не объясняю. «Молокоотсос», - написала я. «У него есть фамилия?» «Он не настолько официален». «А модель?» «Двухфазная». «Понял. Привет Аркадию». Вопросы я раскладывала на «анкетные» и «неудобные». В пятницу пришёл неудобный. «Чего ты боишься?» Я написала длинно, стёрла и написала коротко: «Что опять стану цифрой». «Цифры - мои. Ты - нет. Это разные папки». И следом, без перехода: «В субботу в десять привезут морозильник. Нужен адрес и чтобы ты была дома». Вопросительного знака в сообщении не было. Я поискала его и не нашла. Адреса я не давала никому. Курьеры не в счёт, дальше порога они не ходят. Это место под солнцем я выбила себе сама, буквально: окна на юг, и за всё время, что я тут жила, в нём не ужинал и не ночевал ни один человек, кроме меня. Бывший сюда не ходил: к нему было ближе, и меня это устраивало. Я отправила адрес и код от подъезда. Потом долго смотрела на слово «доставлено». В субботу я проснулась раньше Аркадия, чего со мной не бывает. Убираться не стала: у меня всегда убрано. Я ходила по дому и читала этикетки чужими глазами. «Соль». «Не соль». Чужими глазами это была квартира человека, которому некому сказать, где что лежит. Глеба я не боялась. Я боялась, что он войдёт, прочтёт «соль» на солонке и всё про меня поймёт. * * * Морозильник оказался ларём. Белым, с крышкой, из тех, в каких в магазинах лежат пельмени. Грузчики внесли его боком, а следом вошёл Глеб, с рулеткой в руке. — Девять шагов от лифта, - сказал он вместо «здравствуй». Первое, что он сделал у меня дома, - измерил лоджию. — Не годится, - сказал он. - Не утеплена. Зимой компрессор встанет. Ларь встал в прихожей, под вешалкой, и занял всё место, отведённое у меня для гостей. Гостей не бывало. Место, выходит, дождалось. — Двести литров, - сказал Глеб, когда за грузчиками закрылась дверь. - При твоих трёхстах восьмидесяти в сутки это пятьсот двадцать шесть дней. — Вы купили морозильник на полтора года вперёд? — Я купил морозильник. Вперёд он сам. Я ушла в комнату, включила принтер и вернулась с ярлыком. Приклеила на крышку: «надолго?». Глеб прочёл. Про знак в конце ничего не сказал. Потом он читал квартиру. Подряд, как читают инструкцию, ничего не пропуская: «налоги, не трогать», «провода, судьба неизвестна», «чай, хороший», «чай, для себя». В собственной прихожей я впервые не знала, куда деть руки. У зеркала он задержался. На зеркале было: «по утрам не верить». — Помогает? - спросил он. — Через раз. С Аркадием он поздоровался отдельно. Постоял над ним, прочёл ярлык, сказал: «Аркадий». Аркадий промолчал. Отношения у них не сложились с первой минуты. Пакеты из старой морозилки он перекладывал сам. Я стояла в дверях кухни и смотрела, как чужие руки берут меня стопками. Сначала он считал, молча, одними губами. Потом начал читать. — «Утро, злая». «Корнеев передумал». - Он поднял пакет к свету. - Дат нет. — Мне не нужны. Я помню, какой когда. — Все? — По слову. — «Назло никому». — Первый после забастовки. Сентябрь. — «Последний, честное слово». — Этот, как видите, не последний. Ярлычки я писала для одной себя, маркером, наспех. В чужом голосе они звучали, как звучит дневник, который нашёл посторонний. Он не улыбнулся. Читал дальше, уже про себя, и укладывал в ларь рядами, в порядке, какого у меня там сроду не водилось. Брови у него сошлись, и я знала, какая пошла стопка. Она у меня лежала в самом низу. — Двести девяносто четыре, - сказал он и опустил крышку. - Из них «зачем» - тридцать один. Я не знала, что их столько. Я вообще не знала, что их можно сложить. Он смотрел на меня от ларя. Такого взгляда в каталоге не значилось. Я завела номер четыре и оставила графу пустой. — С сегодняшнего дня дату пишу я, - сказал он. - Слово твоё. * * * Чай я заварила из банки «хороший» и поставила на стол сахарницу с ярлыком «сахар, для гостей». Сахар в ней лежал с новоселья. Потом села напротив. К этому разговору я готовилась лучше, чем к кафе. — Я скажу один раз и по порядку. Я не рабыня. Я буду её играть, и играть хорошо: слушаться, не торговаться, говорить «да, Хозяин», стоять, как поставили. — Хозяин? Слово я подбирала всю неделю. «Господин» отдавал оперой. «Мастера» вызывают, когда течёт; у меня, положим, течёт, но это другое. Оставалось одно, и в кафе я его уже вычёркивала. — У коровы бывает хозяин, - сказала я. - Больше у неё никого не бывает, и ей хватает. — Хозяин, - повторил он и послушал, как звучит. - Да. Вычеркнутое слово я вписала обратно сама, печатными буквами. — Это роль, - сказала я. - Её зовут Милка, я её сама придумала и надеваю сама. — А под ней кто? — Людмила Сергеевна. Она в это время сидит за стенкой и следит, чтобы с Милкой обращались по договору. — По какому? — Который мы сейчас составим. Он отодвинул чашку. — То есть слушаться ты будешь договор. — Вас. По моему договору. — Годится. С договором проще: видно, где край. Чего ты хочешь? — Чтобы меня доили. По расписанию. Руками или ртом; аппаратом, когда вас нет. Решаете вы: когда и как. Молоко ваше. И чтобы при этом вы на меня смотрели. Вслух я это говорила впервые в жизни. Вышло ровнее, чем я боялась, и только левое колено под столом знало, чего мне это стоило. С бывшим мы договорили технику, а всё остальное договорить забыли; чем кончилось, известно. Чай у Глеба опять остывал нетронутый. На этот раз я не стала списывать на чай. — «Мне нужно, чтобы тот, кто берёт, видел, что именно он берёт», - сказал он. - Вторник, девятнадцать пятьдесят четыре. Он запомнил фразу вместе с минутой, в которую она была сказана. Ярлык «счетовод» я потрогала: держался. — На что ты готова? — На многое. На большее, чем вам сейчас кажется, я себя знаю. Но готова буду я, заранее и вслух. Милку можно доить, ставить, запирать, наказывать и ни о чём не спрашивать. Пока она в комнате, она ваша целиком, без торга и без кислого лица. Спрашивают меня. Один раз, до. Торгуюсь я тоже до. В середине - никогда. — «Запирать», - повторил он. - Ты знаешь, что говоришь? — Знаю. Я это слово неделю носила, прежде чем вписать. Носила я его в ящике «страшно, но хочу». Ящик был новый, заведённый под Глеба, и лежало в нём пока немного. — А если я захочу больше, чем в списке? — Спросите Людмилу Сергеевну. Она сговорчивее, чем выглядит. Но спросите. — А чего нельзя? — Работу не трогаете. Клиенты, деньги, квартира, фамилия - туда Хозяин не ходит. Всё, что выше ключиц, принадлежит клиентам: туда без следов. И назло - никто никому. Ни я вам, ни вы мне. Милку наказывать можно. Милу нельзя. — Стоп-слово? — «Людмила Сергеевна». Скажу о себе в третьем лице - всё кончилось. «Людмила Сергеевна устала». «Людмила Сергеевна против». — А когда ни Милки, ни Людмилы Сергеевны? — Мила. Так меня зовут подруги. — Мила, - сказал он. Это имя вышло у него тише остальных. — А если рот занят? — Три раза ладонью по чему придётся. Вы же считаете. Тут он улыбнулся, впервые за утро, и улыбка у него оказалась кривая, на левую сторону. «Улыбка, кривая» я убрала в ящик с хорошими вещами. Ящик был маленький. — Теперь я, - сказал он. - Я считаю. Минуты, граммы, глотки, всё, что считается. Тебе цифр не показываю, пока сама не спросишь. — Годится. — Соврёшь про самочувствие - игра кончается. И слово тогда говорю я: «Людмила Сергеевна, выходите». Услышишь - выходишь. — У вас оно тоже есть? — У меня оно важнее. Ты отвечаешь за себя, я за обоих. Про это я не подумала. Людмила Сергеевна за стенкой, которой ещё минуту назад не существовало, одобрительно кивнула. — И врач, - сказал он. - Грудь, раз в полгода. Плачу я. — Плачу я. Это как раз мои цифры. Он подумал и согласился. — А вы чего хотите? - спросила я. - Кроме цифр. — Того же, с другой стороны. Чтобы было моё, целиком и по расписанию. Чтобы за каждый грамм отвечал я. - Он повертел чашку. - И чтобы ты иногда говорила мне «нет». Вот как сейчас, про деньги. — Зачем вам моё «нет»? — Без него «да» ничего не весит. * * * — Без четырёх двенадцать, - сказал он. - Аркадий сегодня свободен. Раздевайся до пояса. Сказал это уже не Глеб. Глеб, надо полагать, вышел покурить, хотя он не курит. — Да, Хозяин. Слово я выбирала, как выбирают обои. Вслух оно оказалось тяжелее, чем в каталоге, и осело под рёбрами. Свитер, лифчик. В полдень на кухне у меня солнце, во весь стол; за это солнце я в своё время и переплатила. При таком свете читают мелкий шрифт. «Износ» при нём виден весь: вены, растяжки веером, левая ниже правой. Раздеваться при свете я не люблю. Бывший доил меня при настольной лампе, и обоих это устраивало. Он смотрел. Я приготовила для его взгляда ящик, и ящик не понадобился: взгляд был номер три. Людмила Сергеевна за стенкой отметила, что до сих пор на этом столе лежали только договоры, и вернулась к наблюдению. Из кармана пиджака он достал мерный стакан. Стеклянный, с делениями, каким отмеряют муку. Поставил на стол, на солнце. — Локти на стол. Предплечья легли на столешницу, как в кафе. Только теперь под ними ничего не прятали. Он встал сбоку. Ладони у него были тёплые и сухие, шрам на костяшке вблизи оказался старым, белым, в мелкую ёлочку от швов. Он взял грудь снизу, обе, как беру я сама, на вес. Первое, что он сделал со мной руками, - взвесил. — Левая тяжелее, - сказал он. - Граммов на сорок. Пальцы встали за тёмным кругом, нажали к рёбрам, сошлись и скатились к соску. Грамотно. Так доят те, кто прочёл инструкцию и ролик посмотрел не один раз. Ничего не вышло. Он повторил. Капля. Ещё одна. Они падали в стакан поодиночке, и каждую было слышно. У бывшего шло всегда: техника у него была хорошая. Я стояла и ждала, что молоко вспомнит технику. Молоко помнило другое. Молоко либо идёт, либо нет, и моего мнения никто не спрашивает. Это я говорила во вторник, над минеральной водой, с большим достоинством. Теперь я стояла согнувшись над собственным столом, с грудью в чужих руках, и не могла сделать единственную вещь, которую нельзя сыграть. Это - «провал». Ярлык повисел и отклеился: причина стояла у меня перед носом и блестела делениями. Переклеила: «стакан». — Не идёт, - сказал он. Без упрёка, как говорят про насос. — Вижу. — Что нужно? Спрашивал он Милку, а отвечать полагалось Людмиле Сергеевне, и секунду они у меня толкались в дверях. — Уберите стакан, Хозяин. - Голос вышел ровный, каким я прошу клиентов отложить телефон. - Сначала вы. Цифры потом. Он молчал. Я знала, о чём прошу: чтобы человек, который считает ступеньки, выпил неизвестно сколько. Часы у него на запястье тикали мне в бок. Стакан звякнул о раковину. — Сядь на стол. Он придвинул стул и сел передо мной, близко, колени к коленям. — Руки назад, на столешницу. Не убирать. Рот у него был горячий. Аркадий, при всех его достоинствах, комнатной температуры. Щетина шла по кругу, мелким наждаком по тонкой коже, язык прижал сосок к нёбу, и тянул он не в такт: коротко, коротко, долго, и пауза там, где её не ждёшь. Газировка пошла сразу. С обеих сторон: правая, которой никто не занимался, потекла сама, тёплой дорожкой по животу, до пояса джинсов. Пить захотелось, как после селёдки, а стакана в этот раз никто не поставил. Он глотал. Я слышала каждый глоток, у самой груди, и от этого звука у меня поджались пальцы на ногах. Макушка у него пахла шапкой и холодной улицей. Одной рукой он держал меня под лопаткой, и тянуло от соска как раз туда, вглубь, под его ладонь. Часы тикали теперь в рёбра и считали, надо думать, своё. С Аркадием я разговариваю. Тут разговаривать было не с кем: меня пили, как пьют в жару из-под крана, не отрываясь и не глядя по сторонам. Больше года то, что я делала, уходило в пакет и в раковину. Теперь оно уходило в человека, и я слышала как. Я попробовала разложить. Это - «рот». Это - «глоток». Дальше слова кончились, не дойдя до ящиков. Обычно они кончаются после, под пледом. Тут кончились посередине, на солнце, с руками на столешнице. Людмила Сергеевна за стенкой перестала записывать. Дверь, однако, оставила открытой. — Вторая, - сказал он, не поднимая головы. Правая, вечная стажёрка, в тот день решила выслужиться. Эхо в подъезде давно перестало быть эхом, там разговаривали в полный голос. Про ту, которая мокрая, лучше промолчу: она вела себя как на собственном празднике. — Хозяин, - сказала я. Дальше шло слово, которого в договоре не было, и я его не выговорила. Он поднял глаза, не отпуская. — Можно. Оргазм можно изобразить. Скрыть, как выяснилось, нельзя. Меня согнуло над его головой, коротко, потом ещё раз, и из левой, давно отпущенной, брызнуло ему на плечо. Рук со столешницы я не убрала. Мир возвращался по частям. Гудел холодильник. Столешница под ладонями была мокрая. Он сидел, упёршись лбом мне в ключицу, и дышал, как после лестницы; про это в его правилах ничего не говорилось. — Руки, - сказал он. - Можно. Руки отозвались не сразу. Они затекли и разрешения не слышали. Воды он принёс в моей кружке. На кружке был ярлык «моя»: от кого я защищала её в пустой квартире, я сама не помню. Он прочёл, посмотрел на меня. — Пей. Твоя. Вода была из-под фильтра, комнатная. Вкуснее я не пила. Одеться я не могла: свитер лежал на стуле, а на стуле сидел он. Рубашка у него на плече промокла. Он посмотрел на пятно, потом на меня, открыл рот и закрыл. Так я узнала, что он делает, когда не знает, что сказать. Он считает. — Одиннадцать слева, - сказал он. - Или двенадцать. Восемь справа. — Чего? — Глотков. — Я запретила стакан. — Глотки ты не запрещала. — А почему «или»? — Я сбился. - Он смотрел на свои руки. - Слева, под конец. Со мной такого не бывает. Я засмеялась. Сидя на собственном кухонном столе, голая до пояса, с кружкой «моя» в руках. Людмила Сергеевна за стенкой внесла в договор новое слово и поставила на полях вопросительный знак. — Какое оно? - спросила я. — Тёплое. В начале жидкое, к концу гуще. - Он подумал. - Справа слаще. Правая выслушала это, как выслушивают благодарность в приказе. — Но глоток - не единица, - сказал он. - Мне это не нравится. — Что именно? — Что я не знаю, сколько взял. - Он посмотрел на стакан в раковине. - Привезу весы. Платформенные, до грамма. Буду взвешивать тебя до и после. — Как грузовик на элеваторе? — Как грузовик. Потом пришло моё время, и в нём, как заведено, ничего не называлось. Разница была одна: плед принесла не я. Он сел на пол у кресла и читал корешки папок, вполголоса, подряд. «Налоги, не трогать». «Договоры». «Гарантийные талоны». «Всё остальное». На «всём остальном» я уснула. * * * Разбудила меня его рука на плече. — Без шести три, - сказал Хозяин. - Стакан? — Теперь можно, Хозяин. — Тогда как положено. Как доят корову? Я знала как. Под Калугой роботы; я знала, как доили до роботов. — Стоя, - сказала я. - На четырёх. — На ковёр. Людмила Сергеевна за стенкой сверилась с договором: «ставить» там было. Милка встала на четвереньки посреди комнаты. Снизу было видно пыль под креслом, и пахло ворсом и Аркадием: силиконом и кипятком. Грудь повисла. Так она у меня не висела никогда: я всю жизнь носила её в чём-нибудь и прятала под «броню». Теперь она тянула вниз всем весом, и от одной этой тяжести в сосках закололо. Он сел на корточки сбоку и подставил стакан. Рука пошла сверху вниз, уже без инструкции: с полудня он что-то понял про левую. Струя ударила в стекло со звоном. У Аркадия такого звука нет, у него всё уходит в пластик, глухо. Сгиб большого пальца у него был шершавый, и я чувствовала его каждый раз отдельно от всей руки. Стороны он менял, не дожидаясь, пока иссякнет, и к оставленной груди возвращался раньше, чем она успевала обидеться. Стыдно было так, что горели уши, и уши были не единственным, что горело. Взрослая женщина с красным дипломом стояла на четвереньках на собственном ковре, и её доили в мерный стакан. Со стороны я на это, к счастью, не смотрела. Со стороны смотрел он. А внутри стало тихо. После сцеживания тоже бывает тихо, но там тихо оттого, что всё кончилось. Тут ничего не кончилось, тут от меня ничего не требовалось: стоять и течь. У коровы нет ни клиентов, ни мнения. У неё есть тот, кто знает, что с ней делать. Он положил ладонь мне на поясницу, всей пятернёй, как кладут на бок животному, чтобы стояло смирно. Я и стояла. Никто на свете в ту минуту не стоял смирнее. Это - «Милка». Ярлык я когда-то клеила в шутку. Сидел он как влитой. Людмила Сергеевна за стенкой молчала. Ей, по-моему, тоже нравилось. — Всё, - сказал он. Поднял стакан к свету и шевельнул губами. Цифру он не назвал. Я не спросила. Уговор. С ковра поднялась уже я. Колени затекли, джинсы вытянулись на них пузырями. Милке, если подумать, одежда не полагалась вовсе, но об этом мы ещё не договаривались. Пакет подписывали вдвоём. Я написала слово: «хозяйское». Он поставил ниже число и цифру, мелким чертёжным почерком, и сам отнёс в ларь. Ушёл он под вечер. Аркадий ждал под полотенцем; мне было перед ним неловко, и вечернее мы с ним отработали молча. Утром я включила принтер и перепечатала ярлык на ларе. Тот же шрифт, то же слово. Без вопросительного знака. Глава третья Въехал он в январе, с одной сумкой и платформенными весами. Весы встали в комнате, у кресла, и с первого же дня меня взвешивали до и после, как он и грозился: до грамма, в одном белье, молча. На табло я не смотрела. Смотрел он и писал в тетрадь в клетку, мелким чертёжным почерком. Сколько я вешу, с тех пор знал в доме один человек, и это была не я. В шкафу ему достались две полки. Я подписала их: «Глеб» и «Хозяин». На «Глебе» лежали свитера. На «Хозяине» - мерный стакан, тетрадь, перчатки и рулетка. Оттого, что у Хозяина имелась своя полка, как у врача свой крючок для халата, мне было спокойнее: видно, где он начинается. С объектов он уволился в феврале: из-под Калуги меня не подоишь. Искал удалённую работу, а пока искал, занимался мной, и я впервые увидела, на что похож мужчина, у которого вся дотошность свободна с утра до ночи. Похоже это было на санаторий. Кормили меня по его «найду я»: каша на сливках и чай с пажитником, от которого я вся, до подмышек, пахла кленовым сиропом. Орехи выдавались по счёту. Я за стеной считала чужие вклады, а человек на кухне отсчитывал мне миндаль. К врачам он возил меня сам, к маммологу и к эндокринологу, и сидел под дверью с моим пальто на коленях. Пальто за мной до него не носил никто, и я не сразу поняла, куда при этом девать руки. Платила я: это были мои цифры. А доили меня руками и ртом, по часам, и Аркадий неделями стоял под полотенцем, как зонт в июле. Больше от меня не требовалось ничего. Выше ключиц всё шло как раньше: клиенты и чужая старость по годам. Ниже ключиц с меня сняли всё, вплоть до необходимости помнить, который час. Молоко отозвалось первым. Цифр я не спрашивала, уговор; спросила один раз, в апреле, когда лифчик, купленный в марте, перестал застёгиваться. — Много? — Литр сто в сутки, - сказал Глеб. - Жирность четыре и одна. — Вы меряете жирность? — С февраля. Прибор на подоконнике, ты с него каждый день пыль вытираешь. Прибор я считала увлажнителем. Ларь в прихожей он к тому времени пересчитал: при литре ста места в нём оставалось до осени. Второй приехал в мае и встал рядом с первым. Ярлык на него я печатать не стала. Хватало того, первого, без вопросительного знака. Грудь росла. Это я знала без табло, по швам и по лямкам. Растяжек прибавилось. У меня они значились как «износ». Глеб, увидев свежие, сказал: «Прирост», - и записал. Чужой ярлык лёг в мою картотеку поверх моего, и я его не сняла. Росла и я вся: каша на сливках делала своё дело, и в мае «броня» не сошлась на животе. Я постояла перед зеркалом, на котором написано «по утрам не верить», в пиджаке, который не сходился, и поискала этому название. Нашлось два, как всегда с Глебом. «Распустилась» было из прежней жизни, там за него лишали бонуса. «Налилась» я слышала от него самого, утром, над весами: он сказал это себе под нос, как говорят про яблоки. «Броня» уехала на антресоль. Коробку я подписала: «не понадобится?» Знак в конце поставила по привычке. Торговалась я по воскресеньям. Так повелось с первой недели: после завтрака Людмила Сергеевна выходила из-за стенки, садилась за кухонный стол и принимала дела. Что было, что не понравилось, что вписать в договор и что из него вынуть. Глеб приходил с тетрадью. Называлось это у нас «совет директоров», и Хозяина на него за всю зиму не позвали ни разу. Под Калугой, я помнила, система знала про каждую корову надой, жирность, вес и сколько шагов она прошла. Имён не знала. Моя к весне знала всё то же самое, включая шаги: в марте мне на щиколотку надели шагомер. И три имени сверх того. Недоработку он устранил. * * * Работу он нашёл в июне. Хорошую, по специальности; два дня в неделю в офисе, вторник и четверг, остальное из дома. — Два дня, - сказал он на совете директоров и замолчал. Я знала, о чём он молчит: целый рабочий день, и при мне один Аркадий. — Аркадий справится, - сказала я. — Аркадий не ведёт журнал. — Буду слать фотографии. Как в ноябре. — Фотография - это после. Мне надо во время. Тут я в первый раз увидела его пунктик целиком, без обёртки. С января по июнь он ходил у меня под ярлыком «забота»: каша, пальто на коленях. Теперь из-под «заботы» торчало остальное. Человек, который считает ступеньки, не мог вынести, что два дня в неделю я буду течь без учёта. «Забота» и «надзор». В ноябре я приклеила оба. К июню второй держался крепче. Две недели он по вечерам чертил. Потом пошли посылки: алюминиевый профиль, приводы, силикон в аптечных пакетах, жгуты проводов. Собирал он на лоджии; лоджия была теперь тёплая, он утеплил её в апреле за одни выходные. Я не заглядывала. Милка не заглядывала из послушания, Людмила Сергеевна из принципа: недоделанное она не оценивает. На совет директоров он пришёл без тетради, с папкой. На обложке стояло: «Техническое задание. Пост доения с фиксацией. Редакция 1». Читала я её, как читаю договоры, с конца. Главное обычно прячут там. — Назначение, - сказал Глеб. - Вторник и четверг, пока меня нет. Ты на посту. Пост доит тебя по часам, кормит, поит, ведёт журнал. Работать можешь: монитор, клавиатура, руки свободны. Встать не можешь. — Совсем? — Пояс и бёдра на замках. Замки электрические. — «Модуль Б», - прочла я. - Это что? Он объяснил. Коротко, тем же голосом, каким объяснял про лоджию и компрессор. Модуль Б стоит сзади, входит в попу и включается с пульта, когда решит Хозяин. Пульт у Хозяина в телефоне. — А когда он решит? — Этого в задании нет. В этом смысл. Уши у меня горели так, что причёска не спасала. Людмила Сергеевна листала дальше с каменным лицом. Милка под столом была согласна уже на третьей странице, и я на неё за это сердилась. — Пункт шесть, «Отведение». Это то, что я думаю? — Катетер. Чтобы не отстёгивать тебя по нужде. Ставить буду сам, меня научили. — Кто? — Курсы сиделок. Шесть занятий, сертификат в папке. Сертификат в папке был. — Теперь чего я тут не вижу, - сказала Людмила Сергеевна. - Работа. По договору работу вы не трогаете. Что делает модуль Б, когда у меня клиент? — Стоит. Блокировка по твоему календарю: идёт встреча - пульт не работает, хоть я его разбей. — А дойка? — Дойка по часам. Часы под клиентов не подстраиваются. Не ставь встречи на дойку. — И второе. Как я оттуда выйду, если захочу выйти? Он перевернул страницу. Раздел назывался «Аварийный останов». — Грибок, - сказал он. - Красная кнопка под правой рукой. Нажала - встало всё: дойка, модуль Б, замки открыты. Ни одна линия в стране не сдаётся без грибка. Эта тоже. — И вы не спросите зачем. — Спрошу. После. Сначала приеду. Я дочитала до конца, то есть до начала. Достала ручку и вписала на полях поправки. Две он принял сразу, над третьей думал. — «Камеру смотрит только Хозяин, запись не ведётся», - прочёл он вслух. - Запись мне нужна для журнала. — Журнал ведите цифрами. Картинка - только живьём. — Годится. Редакцию 2 мы подписали оба. Он поставил «Глеб Н.», как на сайте. Я подумала и расписалась дважды: «Людмила Сергеевна» и ниже, печатными, «Милка». Бесило меня это всё так, что я полночи не спала. Мне двадцать восемь лет, у меня красный диплом и собственные клиенты, и меня собираются пристёгивать к мебели, потому что взрослый мужчина не может два дня в неделю прожить без моих цифр. Я лежала и злилась. Он спал рядом, ровно, как спят люди, у которых сошёлся журнал. К утру злость никуда не делась. Хотеть она не мешала. * * * В первый вторник он поднял меня до будильника. Пост стоял на лоджии, лицом в комнату. Кушеткой его можно было назвать только из вежливости: массажное кресло, скрещённое с доильным станком. Колени на подушках, живот на валике, грудь в двух вырезах, предплечья на столике с клавиатурой; перед лицом монитор, над монитором камера с красным огоньком. Пахло от него новым силиконом и машинным маслом. Глеб звал это «пост». Я с вечера напечатала ярлык и приклеила на раму: «рабочее место». — Раздевайся, - сказал Хозяин. Теперь уже до конца: про одежду мы к тому времени договорили. Пристёгивал он меня, как собирают узел по инструкции: снизу вверх, каждую пряжку подёргать. Подушки под коленями были тёплые, подогрев он включил заранее. Пряжки - холодные. Пояс лёг на талию и щёлкнул; щёлкнули бёдра. Я попробовала сдвинуться. Сдвинуться было некуда, и от этого «некуда» во рту пересохло раньше, чем заработала хоть одна машина. Катетер он ставил в перчатках и молча, и руки перед этим мыл столько раз, что я сбилась бы, если бы считала. Про эту часть скажу одно: вставать по нужде мне в тот день тоже не требовалось. Доильные стаканы он надел сам. Прозрачные, с мягкими губами; тянули они по-своему, ровнее Аркадия и равнодушнее Глеба. Аппарат стоял под постом в сером кожухе, и на кожухе с вечера висел мой ярлык: «Аркадий Глебович». По отцу. — Питание. - Он подвёл к моим губам трубку с загубником. - Бак на три литра. Захотела - тянешь. Я потянула. На вкус это была ваниль с картоном. Модулем Б он занялся в последнюю очередь. Смазка была холодная, пальцы тёплые, а сам модуль оказался меньше, чем я навоображала за две недели, и вошёл в попу без спора. Встал там и ничего не делал. В этом, как сказано в задании, и был смысл. Модуль Б я переименовала ещё на той неделе. Ярлык висел у него на приводе: «Гость». Приходит без звонка. — Грибок, - сказал Хозяин. Я нашла его правой рукой, не глядя. Красный, шершавый, с половину яблока. — Нажми. — Сейчас? — Проверка. Сдаём линию. Я нажала. Щёлкнуло, пояс и бёдра отпустили, огонёк на камере мигнул. Он застегнул всё обратно, так же, снизу вверх. — Работает. Без нужды не трогай. Ярлыка на грибке ещё не было. Я знала, какой там будет, и знала, что наклею его сама. Потом он присел перед постом на корточки, лицом против моего лица, и посмотрел. Номер три. Мне хватило бы его одного, без всяких ремней, чтобы никуда не уйти. — Цвет? — Зелёный, Хозяин. — В шесть буду. Хлопнула дверь. Огонёк над монитором горел ровно. Это - взгляд номер пять, дистанционный: смотрит и не моргает. * * * Сначала я злилась. Основательно, по пунктам, как злятся на совещаниях. Зачесался нос, и я его почесала: руки были свободны. Оттого, что почесать нос мне разрешили, а встать нет, злость только росла. Потом открыла почту. Почта была вчерашняя: Корнеевы спрашивали про вклад, банк прислал выписку. Довольно скоро я работала как всегда, только не ёрзала. Ёрзать было нечем. Аркадий Глебович включился сам. Щёлкнуло реле, под постом загудело, и стаканы потянули, оба разом, без «поехали». Аркадию я всегда говорила «поехали». Тут меня не спросили. Часы решили, что пора, и газировка пошла от подмышек к соскам раньше, чем я успела обидеться. Вот этого я не ждала. Я ждала стыда и затёкших колен. А самым сильным во всей конструкции оказался щелчок реле. Меня доила вещь, которой было всё равно, готова ли я и в настроении ли; у неё было расписание, и вопросов ко мне у неё не было. Молоко либо идёт, либо нет, и моего мнения никто не спрашивает. Теперь в этом «никто» не осталось вообще никого. Одни часы. С людьми, которые мной распоряжались, я воевала всю жизнь, и довольно успешно. С реле воевать нечем. Выяснилось, что это и есть отдых. Бесило меня при этом по-прежнему всё, включая то, что мне хорошо. Эхо в подъезде ответило сразу, и так, что я убрала руки с клавиатуры. Гудение стихло само, как началось. Под постом капнуло в приёмник последнее, и на экране, поверх выписки, всплыло: «Записал. Х.» Гость не приходил. Я ждала его всё утро. Писала Корнеевым про вклад и ждала; тянула из трубки ваниль с картоном и ждала так, что сводило поясницу. Он стоял во мне, молчал и никуда не спешил. Ожидание было хуже любого прихода. Гостем был каждый щелчок в доме: холодильник, лифт за стеной. На холодильник я вздрагивала. В задании про это имелась одна строчка: «Режим ожидания модуля Б не нормируется».
Ящик «а если понравится» я завела ещё в ноябре. К июню он был полон, и заглядывать в него я перестала: боялась, что не закроется. Про то, смогу ли я потом без всего этого, я подумала один раз, в мае, над весами, и убрала мысль в «потом». Теперь оба ящика стояли открытые, а руки у меня были заняты клавиатурой. * * * До полудня у меня был записан Виктор Павлович. Для созвонов мне полагалась манишка: воротник с куском блузки, на липучке. Камеру я поправила сама, по ключицы, как всегда. Выше ключиц сидела Людмила Сергеевна в белом воротнике. Ниже, под манишкой, начиналось «рабочее место». — Людмила Сергеевна, вы сегодня как-то иначе сидите, - сказал Виктор Павлович. — Новое кресло. Ортопедическое. — Дорогое? — Не знаю. Подарок. Он хотел гарантий, как всегда. Я объясняла про вероятности, как всегда. Гость по календарю был заперт, и в первый раз за утро я дышала ровно. Виктор Павлович говорил долго: про соседа, про машину соседа, про сына, которому нужна квартира. Я слушала, кивала над манишкой и на часы в углу экрана не смотрела. На часы я дома давно не смотрела. А зря. Щёлкнуло реле. Под постом загудело, стаканы взяли оба соска разом, газировка пошла, и Виктор Павлович в эту самую секунду спросил: — Вам хорошо, Людмила Сергеевна, вы сама себе хозяйка. А мне как быть? Лицо у меня осталось на месте. Его ставили люди построже Виктора Павловича. — Не во всём, Виктор Павлович, - сказала я. - Не во всём. Давайте вернёмся к вашему сыну. Аркадий Глебович тянул. Ровно, глубоко, по часам; ему было всё равно, что у меня клиент и что молоко стучит в приёмник под самым микрофоном. В ноябре, в такую же минуту, я прижала грудь предплечьями и пережала. Теперь предплечья лежали на столике, грудь висела в вырезах, и пережимать было нечем. Меня доили посреди разговора о квартире для чужого сына. Я говорила «первый взнос», говорила «ставка», и на каждое слово между ног отзывалось эхо. Выше ключиц - «консультант». Ниже - «корова на дойке». Между ними манишка на липучке. Так близко эти двое у меня ещё не лежали. — Расчёт пришлю до пятницы, - сказала я. - Соседу привет. «Завершить для всех». Гость пришёл в ту же секунду. Он ждал. Весь разговор простоял запертый, а Хозяин, выходит, сидел у себя в офисе, смотрел, как я кланяюсь над манишкой, держал палец над кнопкой и ждал, пока я провожу клиента до двери. Дотерпел до последнего слова. На «для всех» нажал. Слов про следующие минуты у меня мало; они и тогда кончились быстро. Гость ходил, как ходит всё, что собирал Глеб: ровно, без рывков и без жалости. Аркадий Глебович своего ещё не закончил. Меня доили спереди и брали сзади, две машины разом, и ни одной не было дела ни до другой, ни до меня. Я вцепилась левой в край столика. Правая лежала на грибке, шершавом, тёплом от ладони. Я держала на нём руку и не нажимала. Могу и не нажимаю: согнуло меня от этого, Гость был на подхвате. Согнуться было некуда. Пояс держал, бёдра держали, и всё, что обычно уходит в спину и в колени, осталось внутри и ходило там кругами, пока не кончилось. На экране всплыло: «Гость ждал. Х.» Я засмеялась. Привязанная, с манишкой набекрень. Потом потянула из трубки ваниль с картоном. Вкуснее я, положим, пила. Но ненамного. * * * Вошёл он, когда обещал. Я слышала ключ, шаги, воду в ванной: руки. Потом замки отпустили, все разом, и я не встала. Колени забыли, как это делается. Он снимал меня с поста по частям и растирал каждую, начиная с колен. Была ванна, была каша; плед он принёс, как приносил всю зиму. — Словами, - сказал Глеб. Он сидел на полу у кресла, как в первую субботу. - Что не так. — Меня бесит ваш пунктик. — Знаю. — Меня бесит, что дойка не ждёт клиента. — Часы не ждут. Не ставь встречи на дойку. — Он заговорился про сына. На целую вечность. — На одиннадцать минут сорок секунд. — Вы обещали без цифр. — Без твоих. Эти - Виктора Павловича. - Он помолчал. - Блокировка кончилась вместе с календарём. Всё это время пульт был живой. — И вы не нажали. — Работу я не трогаю. Это в договоре. Ярлык «надзор» никуда не делся. Но рядом с ним, оказывается, всё это время висел ещё один, мелким шрифтом, и я только теперь его прочла: «держит слово». — Грибок ты не тронула, - сказал он. — Не нажала. Рука лежала. — Лежала. — Долго? Он посмотрел на меня: цифру я спрашивала сама. Такое со мной случалось редко. — Четыре минуты. — Запишите. — Записал. Тетрадь, правда, была на полке «Хозяин», закрытая. — В четверг? - спросил он. Спросил он, заметьте, меня. Людмила Сергеевна вышла из-за стенки, подумала и сказала: — В четверг. Но Виктора Павловича я переношу на среду. Ночью, когда он уснул, я включила принтер. Он тихий, я проверяла. Вышла на лоджию босиком, нашла в темноте грибок и приклеила ярлык, придуманный ещё утром: «Людмила Сергеевна». Лоджию он утеплил ещё в апреле. Этикетки на ней держались. Глава четвёртая Дом он принёс на совет директоров в папке, как приносил всё. — Это предложение Глеба или Хозяина? - спросила я, не открывая. — Глеба. Хозяин в деньги не ходит, это в договоре. Посту к тому времени исполнился год, и квартира моя была ему тесна. Соседи снизу жаловались на гул по вторникам и четвергам. Третий ларь стоял в комнате, потому что в прихожей кончилось место, и к рабочему столу я ходила мимо него боком, как ходят мимо чужого чемодана. В папке лежал дом. Сосны, глухой забор, недалеко от города. Внутри комната под зал и бассейн: зимний, с подогревом. — Коровке нужен выгул, - сказал Глеб. - Посту нужна своя комната. И тебе пора перестать ходить боком. — Сколько? Он назвал. Потом назвал, сколько есть у него. — Не хватает, - сказала я. — Не хватает. Твоя квартира и мои накопления. Скинемся. Квартира. «Клиенты, деньги, квартира, фамилия - туда Хозяин не ходит». Я сама это диктовала, за этим же столом, под хороший чай. Про квартиру надо объяснить. Это было моё место под солнцем, буквально, окна на юг; я выбила его сама и никого в него не пускала. Крепость. Только за последний год я выходила из этой крепости к врачу и к мусоропроводу. Жила я на посту, за кухонным столом и в кровати, а в окна на юг не смотрела с зимы: некогда, дойка. У крепости, из которой не выходят, другое название. Слово я подобрала, но клеить на дверь не стала. «Стойло». И потом, в этой квартире я всё уже доказала. Доказывать в ней стало некому. А на Глебе с прошлого лета висел ярлык «держит слово», и я проверяла его каждое воскресенье, как проверяют огнетушитель. Он ни разу не отклеился. Страшно было всё равно. Несколько ночей я засыпала под чужие проценты: считала их в уме, как другие считают овец. — Теперь цифры мои, - сказала Людмила Сергеевна и открыла ноутбук. За всё наше время это был единственный разговор, в котором считала я, а спрашивал он. Считала я, как считаю клиентам: до копейки и вслух. Дом оформляется в долях. Доли по вкладу. Моя выходит вдвое больше его, и это пишется в документах: голове я в таких делах не верю. — Вдвое, - повторил он. Получать цифру вместо того, чтобы выдавать, ему было непривычно. — И пункт о выходе. Если «Людмила Сергеевна» однажды прозвучит насовсем, дом продаётся, доли делятся, каждый забирает своё. — Грибок, - сказал он. — Грибок. Ни одна сделка не сдаётся без грибка. Он подписал не торгуясь. Квартиру я продала в сентябре, сама, без агента, за цену, которую назначила. Покупатель на сделке сказал: «Жёстко вы, Людмила Сергеевна». Я сидела в «броне», расставленной в боках, и получила от этих слов удовольствие, как в прежние времена. Ключи отдала в четверг. Зеркало с ярлыком «по утрам не верить» забрала с собой. * * * Правило Хозяин ввёл в первый же вечер: в доме я хожу без одежды. На совете директоров Людмила Сергеевна задала вопросы. Про отопление: тёплые полы по всему первому этажу, он показал схему и назвал градусы. Про курьеров: к калитке выходит он. Про врачей и поездки: за забором носят всё, что носят люди. Про клиентов: выше ключиц по-прежнему они. — Значит, манишка, - сказала я. — Манишка отменяется. - Он развернул ко мне ноутбук. На экране сидела я, по ключицы, в серой блузке с бантом. Такой блузки у меня не было никогда. - Программа. Надевается за секунду и не мнётся. Я подняла руку. Женщина на экране подняла руку в сером рукаве. — Виктору Павловичу понравится, - сказала я. Виктору Павловичу понравилось. «Вам идёт серое, Людмила Сергеевна». Я поблагодарила. Ниже ключиц, под серым, которого не существовало, на мне давно ничего не было. Выше ключиц меня с того дня дорисовывал компьютер. Пока только до воротника. Отвыкала я быстро. Первым ушло бельё: полосы от резинок на бёдрах и от бретелей на плечах сошли, как сходит с ладони записанный номер, и к зиме на мне не осталось ни одного следа от одежды. Тело, которое не одевают, выглядит иначе. Оно ровное. В декабре я съездила к маммологу, в свитере и джинсах, и весь день чесалась: ткань лежала на мне, как чужая кожа, а шов на плече я чувствовала через всю консультацию. Разделась я в прихожей, не дойдя до комнаты. Коробку у двери подписала: «человеческое». Дни перестали делиться на часы. Они делились на слова: «дойка», «корм», «зал», «работа», «вода», «сон», шли по кругу, а который час, знал Хозяин. В зале считал он. Приседания, наклоны, сколько раз я подняла то, что велено поднять. Программу он писал под меня, как писал задание на пост: спина, чтобы носить грудь, и ноги, чтобы носить всё остальное. К зиме я весила больше, чем когда-либо, это было видно по зеркалу и по лестнице на второй этаж, и впервые в жизни не знала сколько. «Распустилась» я к тому времени сняла. Висело одно «налилась». А в воде я не весила ничего. Бассейн был маленький, от бортика до бортика рукой подать, тёплый, как чай, и грудь в нём всплывала. Тяжесть, которую я носила на себе с утра до ночи и которую любила, отпускала тут вся разом. Я висела в воде, раскинув руки, и из сосков в хлорку тянулись белые нитки. Глеб сказал, что это потери, и завёл графу «потери». Вода была единственным местом в доме, где у меня ничего не брали. Про остальное коротко. Глеба в доме становилось меньше, Хозяина больше. Хозяин приходил с тетрадью, а всё чаще присылал вместо себя машину. Гость за зиму сменился не раз, и каждый следующий был крупнее прежнего; привыкала я к ним подолгу, со слезами и с гордостью, и на них в тетради шла отдельная графа. А рук его мне доставалось всё реже. Сам он доил меня по утрам, в остальное время работал Аркадий Глебович, и то, что в первую зиму бывало у нас на кухонном столе, случалось теперь по праздникам. Я завела свою графу. Называлась она «живое». Записывать в неё бывало нечего. И ещё одно я видела, потому что про себя я вижу всё: профессия такая, смотреть на чужие риски. Раньше по расписанию надевали Милку. Теперь по расписанию надевали Людмилу Сергеевну: серую блузку и лицо для комитета. Остальное время в доме жила корова. Риск я оценила. Я его взяла. * * * — Мне не хватает живого, - сказала я на совете директоров в январе. Глеб поднял глаза от тетради. — Точнее. — Рук. Чтобы не мои и не Аркадия Глебовича. Думал он неделю. В следующее воскресенье пришёл без папки, что само по себе было событием. — Гости, - сказал он. — Я просила ваши руки. — Мои ты знаешь наизусть. Чужих не знаешь. - Он помолчал. - И тебя пора показать. — Кому? — Троим. Свои, давно в Теме, за каждого отвечаю. Два года я веду журнал, которого никто не видел. Я хочу, чтобы видели. Тут я его поняла, раньше, чем испугалась. Мне нужно, чтобы тот, кто берёт, видел. Ему нужно было, чтобы видели, что он взял. Одна порода, только с разных концов. Испугалась я потом, и основательно. Вопросы задавала Людмила Сергеевна. — Что им можно? — Смотреть. Пробовать молоко. Доить руками, если сумеют. Больше ничего, и всё при мне. — Что они про меня знают? — Милку. Литры. Людмилу Сергеевну не знает никто, телефоны остаются в ящике у двери. — Маска? — Нет. - Тут он перешёл на другой голос, и я успела заметить, когда вышел Глеб. - Ты молочная коровка. Ты не имеешь права стесняться. — А говорить? — Коровы не разговаривают. — А если не так? Если больно, если я против? — Мычи. — Простите? — Один раз - «не так». Два - «хватит». «Людмила Сергеевна» остаётся как была. Я посмотрела на него. Он не шутил; он вообще редко шутит, когда пишет регламент. — Глеб. Мне тридцать лет. У меня красный диплом. — Знаю. Потому и сработает. Людмила Сергеевна думала до вечера. Потом вписала в договор: «гости», «смотреть, пробовать, доить руками», «мычание в два сигнала». Рука у неё не дрожала. Дрожала у меня. * * * В субботу он уехал за ними после утренней дойки. До их приезда я осталась в доме одна, без ремней и без расписания, и не придумала ничего лучше, чем пойти к зеркалу. Оно висело в прихожей, под тем же ярлыком. Я встала перед ним, как вставала за эту зиму много раз, и посмотрела так, как будут смотреть они. Со стороны я на себя не смотрела из принципа, ещё с тех пор, как доила себя по будильнику. Теперь приходилось: до того, как посмотрят чужие. Боялась я при этом самого глупого. Что кто-нибудь из троих окажется клиентом. Или братом клиента. У меня клиенты, у клиентов друзья, и ночью я перебирала их лица, как перебирают ключи, когда не помнишь, какой от чего. Глеб сказал: никто, проверено. Глебу я верила. Ночью это помогало плохо. Грудь. Тяжёлая, в венах, с тёмными кругами в пол-ладони; левая ниже. «Прирост» веером, белый на белом. Живот, какого у консультанта не было, а у коровы есть: мягкий, с ямкой. Бёдра раздались, окрепли от зала и держали всё это не жалуясь. И кожа, ровная, без единой полосы от резинки: тело, которое давно не одевали. Это - «стыд». Начинался он у ключиц и шёл вниз. Это - «страх», что засмеются. Того же самого я боялась в кафе, про молоко; теперь про всю себя. А вот это, тёплое, между ног, ярлыка не просило. Оно явилось раньше стыда и стояло в очереди первым. С левой капнуло на пол. Потом с правой. Расписания на это не было никакого, до дойки оставалось далеко: молоко подступало от одной мысли, что возьмут его сегодня чужие руки. Это у меня называется «ждёт». Лужицу я подтёрла ногой. И ещё я думала вот что. Людмила Сергеевна перед чужими мужчинами застегнула бы «броню» и втянула живот. Милке застёгивать нечего, а втягивать не положено. Подозреваю, что в этом и был расчёт Хозяина. И мой, если честно, тоже. Простояла я так, пока не затекли ноги. Потом сделала то, чего не делала никогда: отошла от зеркала, не втянув живот. Во дворе захлопали дверцы машины. * * * Сначала в дом вошёл запах. Я стояла в доильной, на станке, на коленях и на локтях, как положено, лицом к стене, и узнавала их носом раньше, чем ушами. Холод с улицы. Табак, крепкий, давно въевшийся в кожаную куртку. Одеколон, дорогой, и его было слишком много. И ещё что-то тихое, под ними: мокрая шерсть и псина. В этом доме с осени пахло только Глебом, мной и машинным маслом. Чужие мужчины пахли так густо, что на руках у меня встали волоски. В прихожей смеялись. В моём доме смеялись чужие мужчины, и смех был обыкновенный, как в очереди на шиномонтаж. От этой обыкновенности стало стыднее всего: смотреть на меня приехали люди, у которых с утра были обычные дела. — Телефоны в ящик, - сказал Хозяин. - Обувь не снимать, полы тёплые. Сюда. Шаги. Тяжёлые, за ними ровные; третьих было не слышно. — Милка, - сказал Хозяин надо мной. Ладонь легла на поясницу, всей пятернёй. - Тридцать лет, в дойке четвёртый год. Литр восемьсот в сутки, жирность четыре и три. Тишина. Потом кто-то сказал: «Ничего себе», - и это был Табак, по голосу такой же, как по запаху. Никто не засмеялся. Я проверила, как проверяла в кафе. Меня рассматривали. Стояла я к ним не лицом, и всё, что обычно прячут в последнюю очередь, они увидели в первую. Та, которая мокрая, в регламент не входила, но была на виду у всех, и на неё у стыда нашлась отдельная статья. Про чужой взгляд я узнала тогда вещь, которой не знала за все свои комитеты: он греет. Лицо у меня горело само. А он грел спину, бока, грудь, которая висела подо мной, по очереди, там, куда падал. Взгляды ходили по мне каждый своей дорогой, и я различала их, как различают руки. Тот, что пах табаком, смотрел жадно и быстро, всё сразу. Одеколон обошёл станок кругом, не торопясь, и встал сбоку. Молчал он так, что у меня похолодел затылок: так молчат над чертежом. Третий стоял где стоял. Его взгляд я нашла не сразу, потому что он был там, куда, кроме Глеба, никто не смотрел два года. На лице. — Ты не имеешь права стесняться, - негромко сказал Хозяин. Только мне. Стыд по правилу не выключается, это я сообщаю точно. Зато его можно не прятать, это я выяснила там же, на станке. Я перестала сводить лопатки. Перестала втягивать живот. Стыд остался на месте, весь, а силы, которые уходили на то, чтобы его скрывать, освободились, и было их столько, что закружилась голова. — Пробуем, - сказал Хозяин. Сдоил он сам, по стопкам, и струя о стекло в полной тишине звенела громче, чем я помнила. Стопки разошлись по рукам. — Сладкое, - сказал Табак. - Слушай, а чем отдаёт? Блинами? — Кленовым сиропом. Это пажитник. Одеколон не сказал ничего. Я слышала, как он покатал молоко во рту, как катают вино, и проглотил. — Жирность ты занизил, - сказал он. - Тут все четыре с половиной. — Четыре и три. Прибор поверен. Третий выпил молча. Потом сказал: «Спасибо». И сказал он это мне. С той первой субботы я знала, как это, когда молоко уходит в человека. Теперь оно ушло сразу в троих, и все трое были мне никто. Я прислушалась, каково мне. Мне было много. Другого слова не нашлось. — Теперь руками, - сказал Хозяин. - По одному. Кто не умеет, поправлю. Табак не умел. Вблизи к табаку у него прибавились кожа куртки и мятная жвачка. Руки были горячие, большие, и взялся он, как берутся за эспандер: за сосок и на себя. Я замычала. Вышло это само, раньше, чем я вспомнила регламент. Один раз, коротко, в стену. Звук был мой и не мой, откуда-то из живота, и в доильной стало так тихо, что у кого-то скрипнула куртка. — Это «не так», - сказал Хозяин ровно. - Бери выше. За сосок не тянут, ты не кран открываешь. Табак засмеялся, смущённо, и сказал: «Извини, красавица». Его поправили, он взял выше, и что-то у него даже вышло. Я смотрела в стену и горела вся, от ушей до пяток. Я, с красным дипломом, замычала в доме, две трети которого по документам мои. Людмила Сергеевна за стенкой сидела, закрыв лицо руками. Плечи у неё тряслись, и я не поручусь, что от стыда. Одеколон умел. Руки у него были сухие, прохладные, с вычищенными ногтями. Доил он грамотно, лучше Глеба в первый день, и всё время что-то проверял: прошёл пальцами вдоль долек, взвесил, оттянул кожу и посмотрел, как она встаёт на место. От рук пахло процедурной, и одеколон этого не перекрывал. — Железа отличная, - сказал он Хозяину через мою спину. - Протоки бы пошире. И форму я бы тут доработал. — Обсудим, - сказал Хозяин. «Доработал». Слово было Глебово, из его словаря, оно лежало там рядом с «недоработкой». В чужом рту оно мне не понравилось. Я убрала его в ящик «потом», и ящик не закрылся. Третий подошёл последним. Сел на корточки, так, что я его увидела: старше Глеба, с сединой в бороде, в свитере грубой вязки, от которого и шла мокрая шерсть. Он посмотрел мне в лицо и приподнял брови: можно? Посреди дойки меня давно никто ни о чём не спрашивал. Я опустила глаза и подняла. Корове, выходит, оставили и это слово. Руки у него были тёплые и шершавые, как у человека, который много делает ими на улице. Он не торопился. Нашёл левую, взял её снизу и держал, пока она не привыкла, как держат в ладони незнакомую собаку. Потом пошёл, медленно, и молоко пошло ему навстречу так, что зазвенело ведёрко. Молоко либо идёт, либо нет, и моего мнения никто не спрашивает. Чужому человеку в свитере оно шло лучше, чем шло Хозяину всю последнюю осень, потому что чужой человек смотрел, что берёт. Вблизи от него пахло дымом и собакой, и почему-то хлебом. Я стояла и текла ему в руки, эхо в подъезде отвечало в полный голос, и стыдно мне было уже за другое, чем с утра. Лояльность у меня полная, я за неё ручаюсь. У молока, как выяснилось, лояльность своя. — Сто девяносто, - сказал Хозяин. - За шесть минут. Что-то хрустнуло. Я скосила глаза: карандаш у него в пальцах был сломан пополам. * * * Уезжали они затемно, каждый с бидоном: лари давно не справлялись, и молоко Глеб раздавал своим. Табак на прощанье хлопнул меня по боку, как хлопают лошадь. — Руки, - сказал Хозяин. Табак убрал руку раньше, чем я успела вспомнить, сколько раз положено мычать. Третий в дверях обернулся и сказал: «До свидания, Милка». До этого дня так меня звал один человек. Отвёз их Хозяин. Вернулся Глеб: ботинки он снял тихо и поставил ровно. Была ванна, была каша; плед он принёс сам. Потом сел на пол у кресла. — Словами. — Одеколон смотрел на меня, как на заготовку. — Он хирург. Он на всех так смотрит. — Что он собрался дорабатывать? — Пока ничего. Я сказал «обсудим». Обсуждать будем здесь, на совете, с тобой. — Запишите, что слово мне не понравилось. — Записал. — А Табак пусть сначала потренируется на эспандере. — Записал. - Он помолчал. - Третий? Молчала я дольше, чем следовало. — У третьего руки, - сказала я. — Сто девяносто за шесть минут. У меня за то же время сто сорок. Цифр я не спрашивала. Уговор он нарушил сам, в первый раз за всё время, и это сказало мне больше, чем сломанный карандаш. — Вы смотрели в журнал, - сказала я. - А он на меня. Говорить этого, может быть, не стоило. А может быть, стоило: «назло» тут не было, были слова, как договаривались. Глеб долго смотрел в стену. Потом кивнул, как кивают, когда прибор показал то, чего не ждали, и достал из кармана обломок карандаша. — Понял, - сказал он. - Утро завтра моё. Без тетради. Утро он отработал честно. Руками, без стакана, и смотрел куда надо, и я не скажу, что молоко этого не заметило. В графе «живое» появилась запись. После дойки я подошла к зеркалу в прихожей. Ярлык «по утрам не верить» поддела ногтем и сняла целиком, чтобы не осталось клея. Нового не наклеила. Под зеркалом стоял ящик для телефонов. Его я подписала: «гости». Глава пятая — Днём заедет Третий, - сказал Хозяин и подёргал пряжку на поясе. - За бидоном. Был четверг, март. Он пристёгивал меня к посту, как пристёгивал по вторникам и четвергам второй год: снизу вверх, каждую пряжку подёргать. — Бидон в прихожей, у ларя. Калитку открою с телефона. В доильную ему заходить незачем. — Да, Хозяин. «Незачем». Слова я проверяю, как кассир купюры: на свет. «Нельзя» он говорить умеет и говорит, когда хочет. Тут выдал «незачем», а это купюра другого достоинства. Двери в доильной не было. Дверь он снял с петель в первую же неделю: корове закрываться не от кого. Остался проём, и пост стоял к нему задом. Всё, что входило в дом, я встречала носом и ушами, а глазами уже потом, если подойдут. — Цвет? — Зелёный, Хозяин. — В шесть буду. Огонёк над монитором горел ровно. Номер пять, дистанционный, без изменений. С февраля гости приезжали ещё дважды, все трое. Оба раза левая отдала Третьему больше, чем остальным, и Хозяин это записал. Карандаши он с тех пор покупал коробками. Про Третьего я думала чаще, чем положено думать про человека, который приезжает доить чужую корову. Голова тут была ни при чём, у головы имелись Корнеевы. Думала левая. Стоило вспомнить шершавую ладонь, которая держит снизу и ждёт, и с левой капало: посреди созвона, под нарисованной блузкой. В графе «живое» с февраля стояла одна запись, про утро без тетради. Второй не прибавилось. До обеда я считала Корнеевым. Они передумали доживать до девяноста и замахнулись на девяносто пять, план пришлось перекладывать. Аркадий Глебович отработал своё по часам. Гость стоял во мне с утра, нынешний, зимней редакции, и молчал. К его молчанию я давно привыкла, как привыкают к соседу за стеной: живёт и живёт. Калитка щёлкнула после второй дойки. Сама: ей велели с телефона. Шагов я не услышала, его шагов не слышно. Услышала входную дверь, и в дом вошли дым, псина и хлеб. Он постоял в прихожей. Звякнул бидон: взял. Сейчас хлопнет дверь, щёлкнет калитка, и я вернусь к Корнеевым. Я не дышала. Это - «жду». Ярлык я сняла сразу: ждать было нечего, ему сюда незачем. И тут пришёл Гость. Без звонка, как ему положено. При посторонних он до сих пор не приходил ни разу. Привод загудел, негромко; в пустом доме хватило. Совпадений у Глеба не бывает, у него бывает расписание: он сидел у себя в офисе, в одном окне держал меня, в другом калитку, и нажал, когда счёл нужным. Бидон звякнул ещё раз. Поставили. Запах подошёл ближе и остановился. В проёме. В феврале меня показывали. Хозяин стоял рядом, ладонь лежала на пояснице, смотрели трое, и я была подготовлена, как готовят отчёт к собранию. Теперь меня застали. Гость ходил, глубоко и ровно, пояс держал, и делала я то единственное, что могла: гнулась, насколько пускали ремни, и дышала ртом. Со стороны я на такое не смотрю из принципа. Со стороны стоял он. Смеётся ли он, я не видела. Проверяю я это всегда, ещё с кафе; тут проверять пришлось ушами. Он не смеялся. Он дышал. Это - «стыд», старый знакомый, от ключиц и вниз. Это - «злость» на Глеба: подстроил. А то, тёплое, без ярлыка, опять явилось раньше обоих и встало в очереди первым. Он обошёл пост и сел на корточки сбоку от монитора, так, чтобы я его видела. Свитер был тот же. В бороде таял снег. — Здравствуй, Милка. Отвечать мне не полагалось: при гостях коровы не разговаривают, а гость и в одиночку гость. Я опустила глаза и подняла. — Тебе больно? Головой я покачала как раз тогда, когда Гость дошёл до упора, и вышло неубедительно. Он подождал. Я покачала ещё раз, внятно. — Мне уйти? Тут всё и решалось, и я это знала. Кивни я, он взял бы бидон и уехал: это человек, который спрашивает бровями. Регламент остался бы цел, четверг остался бы четвергом. Я смотрела на его руки. Они лежали у него на коленях, красные с мороза, шершавые, и ничего не трогали. Я покачала головой. — Он смотрит? - Третий показал подбородком на огонёк. Глаза вниз и вверх. Экран ответил сам: поверх таблицы Корнеевых всплыло: «Вижу. Х.» Прочли мы оба. «Вижу». Я подержала слово на свету. Ни разрешения, ни запрета в нём не нашлось. Хозяин умеет писать «стоп» и умеет писать «можно», а написал, что смотрит. Решать он оставил мне. Или проверял, что я решу; у Глеба это обычно одно и то же. Про Глеба я в ту минуту тоже думала. Он это подстроил, от калитки до Гостя: человек, который всё считает, поставил опыт и ждал, что получится. Выдать я могла что угодно. Отправь я Третьего за дверь, он получил бы верную корову и от облегчения сломал бы ещё один карандаш. Только это была бы игра в верность: показать то, чего ждут. Изображать я умею лучше всего, что значится у меня в резюме, и с Глебом не делаю этого с первого вечера. Опыт ставился про то, чего я хочу без него. Отвечать полагалось правду. Людмила Сергеевна за стенкой открыла договор. «Гости: смотреть, пробовать, доить руками. Больше ничего, и всё при мне». «При мне» выполнялось: огонёк горел. «Больше ничего» стояло как стояло. — Вне договора, - сказала она. - Разрешения у тебя нет, запрета тоже. Отвечать будешь сама, вечером и словами. И закрыла папку. Она сговорчивее, чем выглядит. Третий встал. Колени у него хрустнули, и то, что с ним успело сделаться, очутилось у меня перед самым лицом: пост держит голову как раз на этой высоте. Джинсы были старые, вытертые, и не скрывали ничего. — Мне этого нельзя, - сказал он. Голос у него сел. - Мне можно руками. Правила я знаю. Он не уходил. Чего я хотела, я знала точно, и слово было короткое. Живого. Второй год в меня по расписанию входило то, что собрал Глеб: силикон, сталь, привод, редакция за редакцией. Оно не устаёт и не сбивается, ничем не пахнет, и ему всё равно, я под ним или мешок с песком. Оно и сейчас ходило во мне, ровное, как метроном. А в ладони от моего лица, под вытертой тканью, стоял член. Живой, тёплый. От него шёл запах, какого в этом доме не водилось: Глеб пахнет мылом, а тут пахло густо и солоно, поверх дыма и шерсти. Мне хотелось взять его в рот. Так и было, без ярлыка; ярлык я подбирала потом. Чтобы тёплое, неровное, и чтобы оно знало, что это я. Говорить мне было нельзя. Я сделала единственное, что корова на посту может сделать сама: потянулась к нему лицом, насколько пустил пояс, и открыла рот. Он посмотрел на огонёк. Потом на меня. Брови пошли вверх: можно? Глаза вниз и вверх. Длиннее «да» я в жизни не говорила, хотя слов в нём не было. — Я красиво не умею, - сказал он. - Если не так, мычи, как тогда. Монитор он отвёл в сторону, на кронштейне, вместе с Корнеевыми. Огонёк уехал туда же и смотрел теперь сбоку. * * * Про следующие минуты слов у меня больше, чем про Гостя. Тут было что называть. Сначала запах. Вблизи - мыло, хозяйственное, тёмное; под мылом кожа, тёплая и кисловатая, как пахнет рука, вынутая из варежки. Потом вкус: соль. Потом то, что он горячий. Я забыла, какие они горячие. Аркадий Глебович комнатной температуры, Гость сперва холодный, а потом такой же, как я. Этот был теплее меня. Под языком у него стучало. Мелко, часто, мимо всякого такта. Двигаться мне было особенно некуда: пояс, бёдра. Оставались шея и рот. Хватило. Ладонь он положил мне на затылок и ничего ею не делал. Держал, как тогда левую: пока привыкнет. И случилось то, чего я не ждала. Я провела языком - он втянул воздух сквозь зубы. Взяла глубже - у него дрогнули колени. Гостю безразлично, есть ли я под ним; он ходит по программе. Тут всё шло от меня, и каждое моё движение возвращалось: звуком сверху, пальцами на затылке, которые сжимались и тут же вспоминали, что нельзя. Второй год я только получала. Дойку, кашу, воду, Гостя: всё, что можно выдать человеку, мне выдавали по расписанию. Делать что-то с кем-то я отвыкла. Соскучилась я по этому сильнее, чем по рукам. Сзади ходил метроном. Спереди был человек, и человек сбивался. Он забывался и шёл глубже, спохватывался, отступал и говорил «прости». Мне, на посту, с занятым ртом. Я бы засмеялась, было бы чем. Огонёк смотрел сбоку. У Хозяина в телефоне есть кнопка, которая останавливает на посту всё разом. У меня под правой ладонью грибок. Обе в тот четверг остались ненажатыми: руки мы с ним держали одинаково. Щёлкнуло реле. Часы под гостей не подстраиваются. Аркадий Глебович взял оба соска разом, газировка пошла от подмышек, и молоко застучало в приёмник. Третий замер. Сказал шёпотом что-то вроде «господи». Меня доила одна машина и брала другая, а во рту у меня был живой человек. Его имени я не знала и не знаю, гости у нас без имён. Но из всех троих только он знал, как зовут меня. Эхо в подъезде отвечало уже не Аркадию. Согнуло меня раньше, чем его: коротко, в ремнях, и я замычала, длинно, с полным ртом, мимо всякого регламента. Он понял по регламенту. Отпрянул: — Не так? Я потянулась за ним, и вопрос отпал. Предупредить он успел. Сказал: «Милка, я...» - и взял меня за затылок уже всерьёз. Голову я не убрала. На вкус это было горькое и солёное, гуще моего и теплее, и отдавало тем, чем в мае пахнет под каштанами. Моё, для сравнения, - дно стаканчика из-под пломбира. Жирность у нас была разная. В первую субботу пили меня, и я слушала чужие глотки у самой груди. Теперь глотала я. Слушал, надо полагать, огонёк. Третий стоял, держась за раму, и дышал, как дышат, занеся что-нибудь тяжёлое на пятый этаж. Застегнулся он отвернувшись, как застёгиваются в поликлинике. Монитор вернул на место; Корнеевы были там, где я их оставила. — Спасибо, Милка, - сказал он. И вверх, огоньку: - Глеб. Бидон я взял. На экране всплыло: «Записал. Х.» Дверь. Калитка щёлкнула сама, и в ту же секунду встал Гость: так гасят свет в комнате, из которой вышли. Я осталась с ярлыками. «Измена» не легла: изменяют за спиной, а надо мной горел огонёк. «Разрешили» не легло тоже, «вижу» - это не «можно». Следующий ярлык я клеила долго. «Самоволка». Держался. Потом потянула из трубки ваниль с картоном. Второй год я обедала ею по вторникам и четвергам и не жаловалась. В тот день у неё впервые не оказалось вкуса. В расчёте для Корнеевых потом нашлась ошибка. Девяносто пять я им посчитала как девяносто. Боялась я до шести одного. У Глеба есть своё слово, «Людмила Сергеевна, выходите»; за всё наше время он не сказал его ни разу. Я ждала, что скажет. * * * Вошёл он, когда обещал. Ключ, шаги, вода в ванной: руки. Мыл он их дольше обычного, я слушала. Была ванна, была каша; плед он принёс. Тетрадь положил на пол рядом с собой, закрытую. — Словами, - сказал Глеб. — Это было вне договора. Там «больше ничего», а я сделала больше. Решила я. Он спрашивал, и не один раз. Назло тут не было. — Я видел, как он спрашивал. — Гостя включили вы. — Я. — Зачем? Молчал он долго. Когда Глеб молчит долго, он подбирает формулировку, под которой потом сможет расписаться. — Хотел посмотреть, что ты сделаешь, когда меня нет. — Вы были. Огонёк горел. — Когда меня нет в комнате. Это другие условия. — И что вышло? — Девять минут сорок. - Он смотрел в стену. - От «мне уйти» до «спасибо». Глотков три. На огонёк ты посмотрела четыре раза. — А на него? — На него я не считал. Считает он всё. Раз не считал, значит, не смог. Про коробки с карандашами мне стало понятнее. Цифр я не спрашивала. Уговор он нарушил во второй раз, и оба раза из-за одного человека. — Глоток - не единица, - сказала я. - Вы сами говорили. — Сегодня единица. — Я ваша, - сказала я. - Сегодня это не обсуждалось. Я потому и смотрела на огонёк. — Знаю. Он встал с пола. Глеб с пола встаёт, опираясь на руку. Этот поднялся без рук, и стало ясно, кто пришёл. — С этого дня - всем, - сказал Хозяин. - Каждому гостю, с порога. Ртом. Корова не выбирает кому. — Это наказание? — Это регламент. Того слова он не сказал. Игра шла дальше, только шире. Плечи у меня опустились сами, и он это, по-моему, записал. Ярлык нашёлся сразу: «ревность». Ревновать вслух он не умеет, как не умеет шутить над регламентом, и перевёл её на свой язык. Если всем, то Третий мне никто: гость, строка в журнале. Арифметика была его, прозрачная, как его мерный стакан. Согласилась я по своей причине. В четверг я выбрала. Корова на посту потянулась к одному определённому человеку, сама, мимо договора. Самоволкой был не рот, а выбор. «Всем» выбор отменяло: Третий делался гостем, я коровой. Перед Хозяином так выходило честнее. Перед собой - посмотрим. И ещё одно, для ящика «а если понравится», куда я давно не заглядывала. Живого мне по новому регламенту причиталось больше. Торговалась Людмила Сергеевна в воскресенье, как положено. — Справки, - сказала она. - От каждого, свежие, и дальше раз в квартал. Читаю я сама. — Будут. — Рот у меня выше ключиц. По договору это территория клиентов, туда без следов. Значит, без следов: за волосы не таскать, по лицу не бить. Губы мне в понедельник нужны для Виктора Павловича. — Без следов. — Сигналы прежние. Мычать можно и с занятым ртом, я проверила. — Прежние. — И Табак перед этим моется. С мылом. Это отдельной строкой. — Записал. В договор вписали слово «рот». Короче слова в нём не было. Про себя я звала это иначе: «здороваться». А про ключицы я думала потом всю неделю. Граница шла у меня по ним с первого дня: выше клиенты, ниже всё остальное. Эту линию стерегли камера и серая блузка, которой нет. Рот выше. Этим ртом я по понедельникам говорю «первый взнос». Корова поднялась над ключицами; пока на ширину ладони. Людмила Сергеевна записала это на полях и поставила вопросительный знак. Ставит она их редко. * * * В субботу я встречала их в прихожей, на коленях, под зеркалом. Рядом стоял ящик «гости». Порядок Хозяин расписал такой: телефон в ящик, потом ко мне. Выходило, что я у них вместо гардероба. Коврик он купил новый, с длинным ворсом: колени. Заботится он обо мне всегда в ту же минуту, в которую придумывает, что со мной сделать. Стыд тут был другой, чем на станке. Там меня показывали, и от меня требовалось стоять. Тут делала я сама, в двух шагах от входной двери, и каждый, кто входил, сначала видел мою макушку. Зеркало висело сбоку, пустое, без ярлыка. Я в него не смотрела. С февраля меня пробовали стопками и катали во рту, как вино. Теперь пробовала я. В дегустаторы я не гожусь, слов у меня на это меньше, чем на боль. Но кое-что в картотеку легло. Табак вошёл первым и, надо отдать ему должное, вымытым: поверх табака от него несло лавандовым мылом, как из бельевого шкафа. Регламент он выслушал красный до ушей. Мне было приятно, что уши горят не у меня одной. Вкус у него был горький. Табак проходит человека насквозь, мылом его не возьмёшь, и горечь стояла у меня на корне языка до вечера, как после таблетки. Он торопился. Взял меня за волосы. — Руки, - сказал Хозяин. - Выше ключиц без следов. Табак убрал руки за спину и так стоял до конца, как на построении. Сказал: «Извини, красавица». Мычать не пришлось. — Четыре минуты, - сказал Хозяин. Одеколон не пах ничем, кроме одеколона, и вкуса у него не было: чистый, прохладный, как ложка у зубного. Он и вёл себя, как у зубного, только с другой стороны кресла. Взял меня двумя пальцами за подбородок, повернул к свету, посмотрел зубы. Нажал большим пальцем под ухом, где сустав, и велел открыть шире. Я открыла. Во рту у меня он что-то мерил: как ходит челюсть и во что упирается. Под конец была аптечная горечь, как от глазных капель, когда они стекают в горло. — Челюсть узковата, - сказал он Хозяину поверх моей головы. - И прикус. Тут есть что делать. Я бы посмотрел. — Обсудим, - сказал Хозяин. В ящике «потом» с февраля лежало «доработал». Ящик принял второе слово. Закрываться он не хотел и раньше. — Девять. Третий вошёл последним, в том же свитере. Телефон положил в ящик. Встал передо мной и поднял брови: можно? — Не спрашивай, - сказал Хозяин. - Тут теперь не спрашивают. Третий посмотрел на него. Потом снова на меня, и брови не опустил. Я опустила глаза и подняла. Не выбирать я старалась честно. Делала то же самое, что двумя гостями раньше, тем же ртом. Не получилось: рот у меня оказался как молоко, со своей лояльностью. С теми двумя я работала. С этим здоровалась. Соль, дым; хлебом пахло и тут. Ладонь он положил мне на затылок и держал, а за волосы не взял, хотя ему никто не напоминал. Как это выглядело со стороны, я не знаю. Со стороны смотрел Хозяин, и смотрел он на меня: февральский урок он выучил, тетрадь лежала на ларе. — Шесть, - сказал он. - Опять шесть. Стояла на коленях я. А колени подгибались у них, у всех троих, и лица в эту минуту делались одинаковые: растерянные. На комитетах я добивалась такого лица неделями. Потом были дойка и бидоны. Отвёз их Хозяин. Вечером я включила принтер. «Не выбирать». Шрифт взяла крупнее обычного и приклеила на зеркало, на пустое место. К утру у ярлыка отошёл угол. Я прижала его пальцем и держала, пока не затекла рука. К вечеру он отошёл снова. Глава шестая Привыкнуть я не успела. К «здороваться» привыкают, как ко всякой работе: сначала неловко, потом идёт само. Я застряла на «неловко», когда на совете директоров Глеб отложил карандаш. — В субботу будет новое. — Что именно? — Практика. Новая, экстремальная. Она поможет тебе сильнее почувствовать себя животным. Фразу он произнёс целиком, без запинки, как зачитывают пункт. Говорил Глеб, а слова были Хозяина. Где у них шов, я к той весне различала всё хуже. — Название у неё есть? — Есть. Не скажу. В этом смысл. «В этом смысл» я от него уже слышала: про Гостя, про то, когда он придёт. Тогда он оказался прав. Хуже того, я это запомнила. Людмила Сергеевна сняла с ручки колпачок и надела обратно. Правило у меня одно, я диктовала его сама, под хороший чай: готова буду я, заранее и вслух. Спрашивают меня, один раз, до. Практика без названия - это чек без суммы. Клиенту, который принёс бы мне такой на подпись, я бы объяснила, что с ним сделают, на пальцах и бесплатно. И вот почему я его всё-таки взяла. До Глеба меня в жизни никто не удивлял. Договоры я читаю с конца, а собственный день рождения устраиваю сама, потому что больше некому. Всё, что со мной случалось, сначала стояло у меня в плане. Тридцать лет без единого сюрприза - это, между прочим, тоже износ. А на Глебе висело «держит слово», и за всё время ярлык не отошёл ни на угол. Если брать чек без суммы, то у него. И потом, по существу он был прав. У животного не бывает «заранее», корову не знакомят с повесткой дня. Я сама третий год строила корову, у которой нет ни клиентов, ни мнения, и требовала, чтобы строили всерьёз. — Рамку, - сказала Людмила Сергеевна. - Название оставьте себе. Рамку я хочу слышать. — Спрашивай. — Кровь? — Нет. — Следы выше ключиц? — Нет. — Новые люди? — Те же трое. — Справки? — Свежие. В папке, прочтёшь в четверг. — Сигналы? — Все прежние. — В понедельник у меня Виктор Павлович. — В понедельник ты работаешь. - Он подумал. - Сидеть, возможно, будешь на мягком. Тут я всё и поняла. То есть решила, что поняла. «Экстремальное» и «на мягком»: порка, при гостях. «Наказывать» стояло в договоре с первого дня, и порку я знала, Милке за эти годы перепадало. В картотеке она шла у меня под ярлыком «переживу, и с интересом». При чужих было бы стыднее. Но стыд при чужих я с февраля не прячу, и ничего, живём. Сумму в чек я вписала сама, в уме, и расписалась. Рука не дрожала. В январе у одной из нас дрожала; тут у обеих было спокойно. Это должно было меня насторожить. * * * В субботу я поздоровалась с каждым, в прихожей, по регламенту. Лаванда поверх табака, ложка у зубного, соль с дымом: к тому времени я узнавала их не глядя. Потом Хозяин отвёл меня в доильную и пристегнул к посту. Гость съехал. Привод с утра стоял у стены под чехлом, и место, где второй год жил постоялец, пустовало. Пустота напоминала о себе, как лунка от зуба, в которую всё время лезет язык. На посту не порют: рама мешает. Сообразила я это, когда щёлкнул пояс, и сумма в моём чеке впервые поплыла. Доил он сам, руками, при всех, дольше и подробнее обычного. Гости стояли у меня за спиной и молчали. Потом наступило моё время. Оно наступает после всякой дойки, при гостях тоже: сонная муть, ничего не называется, никого не надо побеждать. В первый вечер, в кафе, я поместила мужчину в окно между двумя сцеживаниями. Теперь окно было у него: после дойки, пока я смирная. С некоторых пор всё, на что требовалось моё «да», он приносил в это окно. Ладонь легла на поясницу, всей пятернёй. — Попробуйте, - сказал Хозяин гостям, - какая у меня коровка растянутая. Слова дошли не сразу: моё время глушит, как вата. Первым дошло «растянутая». Так говорят про свитер. Вторым дошло «попробуйте». Пробовали у нас до сих пор молоко. Остальное объяснила пряжка. За спиной звякнуло и звякало долго: Табак воевал с ремнём и ругался шёпотом. Пока он воевал, у меня было время. Его хватило на всё. Начала Людмила Сергеевна. Договор она листала так, что летели страницы. «Гости: смотреть, пробовать, доить руками». «Рот», вписано в марте. Того, что звякало у меня за спиной, в договоре не было. Была запись недельной давности, её почерком: «практика новая, экстремальная, без названия». — Подписано, - сказала она. - Мной. Чек был без суммы. Сумму вписывали сейчас, и была она не моя. Потом выходы. Их я знала, как стюардесса: наизусть и с жестами. Одно мычание - «не так». Два - «хватит». «Людмила Сергеевна устала» - и всё кончается для всех. Грибок под правой ладонью. Я потрогала: на месте, шершавый, тёплый. Ни один выход не был заперт. Потом то, что отдавали. Попу я понимала. Туда второй год ходил Гость, редакция за редакцией; к каждой я привыкала со слезами и с гордостью. «Растянутая» было про них, про нашу с Хозяином работу, и работу эту он хотел показать, как хотел показать журнал. Тут мы одной породы. Мне, если честно, и самой было что показать. А та, которая мокрая, в регламент не входила никогда. К ней ходил Глеб. Сам, без машин и без тетради: в первую зиму на кухонном столе, потом по праздникам. Это было последнее место во мне, которое звали Мила. Теперь туда приглашали гостей. Так дают покататься на машине, которая всё равно стоит в гараже. На это у меня имелось слово. Короткое, из тех, каких я в картотеку не беру. Корову доят и показывают. То, что собирались делать со мной трое по очереди, с коровами не делают, и ту, с кем это делают, зовут иначе. И при всём этом я хотела. Говорю как есть. Месяц я здоровалась с ними ртом и после каждого оставалась на коврике с чужим вкусом на языке, а дальше меня вели доить. Живое мне выдавали с одного конца. Та, которая мокрая, с марта вела себя, как пассажир на вокзале: сидела на вещах и слушала объявления. В очереди первым опять стояло тёплое, без ярлыка, и на этот раз оно пришло с чемоданом. Был ещё Третий. Он стоял там же, за спиной, со всеми. В общей очереди, по моему же ярлыку с зеркала. Я хотела, чтобы он отказался. Хотела, чтобы не отказался. Оба желания были настоящие, я проверила. Оставалось решить. Торгуюсь я до; в середине - никогда, это мой пункт. Середина началась, когда щёлкнул пояс. Торговаться было поздно. Можно было выйти, и можно было стоять. Ярлык «хватит» я подержала в руке. Он был тяжёлый и чужой. Замычать дважды я могла от страха или из приличия. Страха я в себе не нашла, хотя искала добросовестно: меня второй год берёт машина, которой меня не жаль, а тут были люди, и у каждого справка. Оставалось приличие. С приличиями я рассталась в декабре, в прихожей, когда подписывала коробку «человеческое». Пряжка звякнула в последний раз и сдалась. Хозяин обошёл пост и сел на корточки, лицом против моего лица. Тетрадь он положил на пол, закрытую. Номер три. — Цвет? Он спросил. Мог не спрашивать: чек был подписан. — Зелёный, Хозяин. Я не замычала. * * * Про следующие часы рассказать я могу мало. Сначала ярлыки ещё держались. Табак: горячий, торопливый. Гость не наваливается и не потеет. Этот делал и то и другое: на спину мне лёг чужой вес, между лопаток капало. Он вошёл туда, где до него бывал один Глеб. Я ждала, что во мне что-нибудь скажет «измена» или хотя бы «ой». Сказала только та, которая мокрая, и сказала она «наконец-то». Гостя к ней не пускали, привычки у неё не было никакой, и на каждое движение она отвечала, как отвечает левая: сразу и в полный голос. Одеколон. Прохладные ладони легли на бёдра и развели, и он долго смотрел, как смотрел в феврале протоки. Пошёл туда, где ходил Гость: медленно, с остановками, по-докторски. — Хорошая работа, - сказал он Хозяину через мою спину. Работа была наша с Гостем, двухлетняя, со слезами. Меня в первый раз похвалил специалист. Я, пристёгнутая, покраснела от удовольствия, как на защите диплома. Третий положил ладонь мне на крестец и держал. Спрашивал он рукой: бровей я видеть не могла. Я ответила спиной, подалась к нему, насколько пустил пояс. Из троих я ответила ему одному. Ярлык с зеркала в ту минуту, надо думать, отклеился целиком. Молоко отзывалось на каждого. Грудь висела в вырезах, только что выдоенная, и всё равно капала в приёмник: тело рассудило, что раз берут, надо давать. Хозяин, по-моему, записал это в «потери». Потом они пошли по второму кругу, и ярлыки кончились. Кто и куда, я перестала различать. Запахи смешались в один, тёплый и густой; руки на бёдрах менялись, а я их уже не узнавала. Называть стало нечего и некогда. Всю жизнь я думала, что животное - это у кого нет слов. Вышло проще: это у кого ничего не называется. Есть тёплое и тяжёлое, есть «ещё» и «сейчас». Картотека стояла настежь, пустая, и никто в неё не заглядывал. Это он и обещал, слово в слово. Сильнее почувствовать себя животным. Ярлык «держит слово» висел, где висел. А перед лицом у меня всё это время было его лицо. Он сидел на корточках, потом на полу, и смотрел: номер три, не отрываясь. В тетрадь он не заглянул ни разу. Когда-то я просила, чтобы тот, кто берёт, видел, что берёт. Брали другие. Видел он. Выходило, что можно и так; о том, что так можно, меня тоже не предупредили. Считал он вслух, негромко: кто и сколько минут. Цифры шли мимо меня, как идёт за стеной чужой телевизор. Гостю я обязана вот чем: я их перестояла. Табак сдался первым, сел на табурет, мокрый и красный, и попросил воды. Одеколон держал лицо дольше, но руки у него под конец стали тёплые, как у людей. А я стояла в ремнях, и меня хватало ещё. Второй год меня брала машина, которая не устаёт. После неё трое мужчин - это три человека, и у каждого есть предел. Мой в тот вечер не нашли. Хозяин искал, я видела. Сколько раз меня согнуло, знает тетрадь. Я знаю, что в последний раз это было под Третьим и что мычала я долго, без всякого регламента. За «не так» этого никто не принял. Уезжали они затемно. Табак хотел хлопнуть меня по боку, посмотрел на Хозяина и передумал. Третий сказал: «До свидания, Милка». В лицо он мне при этом не посмотрел. Это я убрала в «переживу».
* * * Отвёз их Хозяин. Вернулся Глеб: ботинки он снял тихо. Замки отпустили. Колени не держали, но это было полбеды. По ногам у меня текло чужое, тёплое, и в ванну я пошла сама, отведя его руку. В ванне вернулись ярлыки. Первым вернулось то слово, короткое, какого я в картотеку не беру. Кашу я есть не стала. Плед он принёс; я оставила его лежать на подлокотнике. — Словами, - сказал Глеб и сел на пол у кресла. Слова были готовы. Они стояли у меня в горле с той минуты, как звякнула пряжка, и вышли без «вы». — Ты должен был предупредить, что они оттрахают меня как шлюху. За все эти годы я ни разу не сказала ему «ты». Таких слов я тоже не говорю, у меня красный диплом. Заметили оба. — Я предупреждал, что сегодня будет новая, экстремальная практика, которая поможет тебе сильнее почувствовать себя животным. Ты согласилась. - Он помолчал. - Скажи честно: тебе понравилось? Врать про самочувствие нельзя, это его пункт. Я посмотрела на плед. — Да. Но о подобном нужно предупреждать. «О подобном». Людмила Сергеевна вернулась на рабочее место раньше меня. А ящик «а если понравится» можно было выносить: вопрос в нём кончился. — «Экстремальное» - это не название, - сказала она. - Название - это «трое гостей, по очереди, оба места». По названию я бы торговалась. — И согласилась бы? — Вероятно. На своих условиях. Теперь мы этого не узнаем, вы у меня это отняли. — «Вы» вернулось. — Вернулось. «Ты» было на одну фразу. Он потёр лицо ладонями. Жеста этого я у него раньше не видела и ярлыка на него не завела. — Что я отнял? — «Заранее». Попу я вам отдала сама, в июне, под две подписи. Про остальное вы бы спросили - я бы, скорее всего, отдала и остальное. Вы не спросили. Взяли подпись под пустым местом и вписали туда троих. — Ты подписала. — Подписала. Ошибка моя, я её записала на себя. Корову я выбирала сама и долго примеряла. А то, другое, мне сегодня выдали без примерки. — Шлюхой тебя никто не называл. — Называла я. До и после. В середине было некогда. Он кивнул: принял. — Больше Людмила Сергеевна без названия не подписывает, - сказала я. - «Новое» и «экстремальное» в том числе. Вносите. — Записал. — И второе. Они были без резинок. — Справки свежие. Ты читала их в четверг. — Справки про заразу. Я про другое. Он сходил к полке «Хозяин» и вернулся с тетрадью. Открыл ближе к концу и развернул ко мне. На развороте шла кривая: зубчатая, день за днём, с пометками его чертёжным почерком. — Градусник, - сказал он. - Каждое утро, до дойки. Градусник он ставил мне с той зимы, когда въехал. Я считала, что это про здоровье. Прибор для жирности я, помнится, тоже считала увлажнителем. — Сегодня было нельзя, - сказал он. - Забеременеть. Я проверил три раза и субботу выбирал по графику. Мой цикл он знал лучше меня. Я своего не знала вовсе: цифры у меня на работе. «Забота» и «надзор». В ноябре я приклеила оба, к июню второй держался крепче. В тот вечер я впервые подумала, что это один ярлык, напечатанный с двух сторон. — Спасибо, - сказала я. - И об этом тоже нужно предупреждать. — Тогда предупреждаю. - Тетрадь он закрыл, но на полку не понёс. - Заранее и вслух, как ты хочешь. Корова, которая не телится, сбавляет. Ты второй год даёшь литр восемьсот. Это потолок, кашей я тебя выше не подниму. После отёла молока будет больше. — После отёла. — Я хочу, чтобы ты понесла. От гостей, без графика. Решать тебе, на совете. Слова «ребёнок» он не произнёс. Людмила Сергеевна отметила это на полях. * * * Думала я до июня. Затея была его. От меня требовалось одно слово: «да» или «нет». «За» набралось быстро. Беременность нельзя сыграть. Дойку я, было дело, бросала назло; тут тело берёт всё на себя на девять месяцев вперёд, и моего мнения не спрашивают. Всё, за что я люблю молоко, только в полный рост. Молока станет больше, а «есть что отдать» - ярлык, которого я не снимала ни разу. Хозяин хочет и сказал об этом заранее и вслух, как я требовала. И корова, которая не телится, - корова наполовину, а наполовину я ничего не делаю, это подтвердит любой мой клиент.
Было и ещё одно, без ярлыка. Мне шёл тридцать первый год. Про детей я всю жизнь думала в ящике «потом». Моя двоюродная сестра Тоня десять лет ходила по врачам за тем, что мне предлагали между кашей и дойкой. Думать про Тоню я себе в те недели запретила. Не помогло. «Против» было одно слово. Я напечатала его и долго носила на пальце, не зная, куда клеить: «ребёнок». В картотеке для него не нашлось места. Положила в «потом». Ящик не закрылся; он у меня с февраля не закрывался. Риск я оценила. Людмила Сергеевна разложила его по графам, как раскладывает клиентам: здоровье, работа, деньги, сроки. По каждой вышло «умеренный». Графы для отдельного человека, который из всего этого получится, в её таблице не было: таких таблиц не делают. За подобные оценки я возвращаю клиентам деньги. — Согласна, - сказала Людмила Сергеевна в июне. - Условия такие. — Слушаю. — Врач мой, с первого дня. Плачу я. — Плати. — Рожает Людмила Сергеевна. В роддоме, под своей фамилией. Милка в это время ждёт дома. — Годится. — И отца не будет. Кто именно, не выясняем: ни анализов, ни догадок. В вашей тетради в этой графе пишется «гости». — Мне нужна точность. — Вам нужна корова. Корове отца в паспорт не вписывают. Думал он долго. Для человека, который считает ступеньки, графа без ответа - как ступенька, которой нет. Потом кивнул. — «Гости». Записал. Троих я знала по запаху и на вкус. Бумагу на себя я не хотела давать ни одному. А Глебу не хотела давать повода ломать карандаши. Субботы пошли дальше. Градусник он ставил по-прежнему, только с графиком больше не сверялся. Новое в то лето приходило с названиями, как я велела, и названия бывали такие, что Людмила Сергеевна читала их с каменным лицом и торговалась за каждое: «двое сразу», «с завязанными глазами». Одному названию она сказала «нет». Он записал и больше с ним не приходил. В августе меня вырвало кашей. Каша была та же, на сливках, я ела её третий год. Тестов он принёс коробку. Я сказала, что хватит одного. Он сказал, что одно измерение - не измерение. Полоски я увидела раньше, чем он успел засечь время. Я сидела на краю ванны. Когда у меня впервые пошло молоко, я сидела на краю кровати и смеялась: тело успело раньше, чем я согласилась. Тут я согласилась заранее и под подпись, а оно всё равно успело раньше и работало уже не первую неделю, без доклада. Смеха в этот раз не получилось. Обрадовался он весь. Улыбка вышла кривая, на левую сторону; я держала её в ящике с хорошими вещами с первой субботы и давно не доставала. — После отёла молока будет больше, - сказал Хозяин. Это было первое, что он сказал. Я подождала, не скажет ли чего-нибудь Глеб. Глеб открыл рот и закрыл. Что он делает в таких случаях, я знала с первой субботы. — Шесть недель, - сказал он. - Или семь. «Или». Сбивается он редко. Это «или» я убрала в ящик с хорошими вещами, к улыбке. Слово я подбирала ночью. «Беременная» пахло поликлиникой, «в положении» - отделом кадров. «Стельная» было его, для тетради оно годилось. Себе я взяла бабушкино: «непраздная». Праздной я, если подумать, не была ни дня в жизни. Напечатала. Клеить оказалось некуда: на живот этикеток не клеят. Утром в его тетради был новый разворот, разграфлённый с вечера: срок, вес, окружность, давление. Графа «отец» стояла пустая. Я вписала сама, печатными: «гости». Чтобы не передумал. Глава седьмая Первым взбунтовался нос. Нос у меня главный: людей я узнаю по запаху раньше, чем по шагам. В августе он перешёл на сторону противника. Каша на сливках запахла мокрой тряпкой. Чай с пажитником, от которого я третий год благоухала кленовым сиропом, пах так, что до кухни я не доходила. Мутило меня от самой себя: сироп сидел в подушке и в волосах. Глеб снял пажитник в тот же день и завёл графу «переносит». Переносила я сухари и запах его рук. Мыло, белое, обыкновенное, каким моют руки в поликлинике. До октября я дышала его ладонями, как дышат в бумажный пакет. Вот чего я хотела: того, что нельзя сыграть. Получила с доставкой. Тошноту не изобразишь и не отменишь; она приходит без расписания и уходит, когда решит сама. Молоко хотя бы слушалось будильника. Тут не слушалось ничего, и распоряжался мной кто-то, у кого ещё не было ни имени, ни веса. Врача я выбрала сама и платила сама, как записано. Женщина моих лет, быстрая; датчик у неё был холодный. Про дом она знала, что у меня удалённая работа и партнёр. Про молоко знать ей полагалось, и я сказала. — Давно? — Пятый год. — И много? — Говорят, литр восемьсот в сутки. — Кто говорит? — У меня ведётся учёт. Она подняла брови. Врачи поднимают их иначе, чем Третий: у них это значит «интересно». — Пока можно, - сказала она. - К тридцатой неделе сворачивайте совсем: грудь тонизирует матку. И никаких нагрузок. На слове «нагрузки» она посмотрела в карту. В карте ничего такого не значилось. «Нагрузки» мы с Глебом перевели на язык договора в тот же вечер. Договор худел, я толстела. Гостя сняли в сентябре и увезли под чехол. Из лета вычеркнули всё, у чего было название; вычёркивала Людмила Сергеевна, и Хозяин не спорил ни по одной строке. «Рот» вычеркнул нос: в августе я не переносила даже лаванду. Субботы вернулись к февральской редакции: смотреть, пробовать, доить руками. Про отца. В графе стояло «гости», моей рукой. Запрет я ввела сама: не выяснять. На Глеба он действовал. На гостей тоже. На меня нет. В карте у врача нашлась графа: «Отец ребёнка: возраст, здоровье, наследственность». — Неизвестно, - сказала я. — Совсем? — В трёх вариантах. Она посмотрела на меня поверх очков и ничего не записала. Справки у меня были на всех троих, свежие, квартальные. Про наследственность в них не говорилось. Троих я знала по запаху и на вкус. Больше я о них не знала ничего, даже фамилий. Клиенту с такой анкетой я не открыла бы и вклада. По ночам я всё-таки раскладывала. Табак: большой, шумный. Руки у ребёнка будут как эспандеры. Одеколон: на этой мысли я вставала и шла пить воду. Третий. Про Третьего я не раскладывала. Про Третьего я запрещала себе надеяться, а это, если честно, то же самое. Живот Хозяин начал показывать в октябре, когда тот перестал помещаться в слово «налилась». Пост к тому времени пережил новую редакцию. Валик из-под живота Глеб убрал и сделал вырез. Вырезов стало три: два под грудь и один под то, чему я ещё не дала названия. — Стельная, - сказал Хозяин гостям. Ладонь легла ниже обычного и вбок, на живот. - Тридцать один год. Срок - апрель. Стыд, который я с февраля не прячу, повёл себя по-новому: я свела лопатки, впервые с тех пор. На станке я стояла теперь за двоих, и вторая согласия не давала. Назавтра Людмила Сергеевна вписала в договор: живот показывают, но не трогают; руки гостей - до груди и не ниже. Глеб записал без спора. В ту субботу этого пункта ещё не было. Табак сказал: «Ничего себе», - как в феврале, и принялся загибать пальцы. Дошёл до июля, оглянулся на остальных и убрал руки за спину. Одеколон обошёл станок и смотрел на живот, как смотрит на всё: как на чертёж. — Таз хороший, - сказал он Хозяину. - Родит сама. А после родов вернёмся к разговору. — Обсудим, - сказал Хозяин. В ящик «потом» упало третье слово. Я перестала делать вид, что он закрывается. Третий стоял где стоял. Потом сел на корточки, так, чтобы я его видела. Посмотрел на живот. Посмотрел мне в лицо, и брови пошли вверх. Вопрос у всех троих был один. Табак задал его пальцами, Одеколон, я думаю, про себя, этот бровями. Ответа не получил никто: его не было и у меня. Доили в ту субботу плохо, все трое. Руки помнили, как надо. Смотрели они мимо. Вечером я сняла с зеркала «не выбирать». Ярлык держался на одном углу и на моём упрямстве. Выбирать стало не из чего: кого-то из троих выбрали без меня, в июле, и узнавать кого я запретила сама. * * * Тому, что росло, я долго не давала названия. На меня это не похоже: у меня подписаны зарядки. У Глеба в тетради стояло «плод», у врача в карте - срок в неделях. Я попробовала по-своему, по-рабочему: «вклад». Срочный, без права досрочного снятия, проценты капают сами. Ярлык был смешной и продержался до ноября. В ноябре вклад толкнул меня изнутри. Слева, под ребро, коротко. Я сидела на созвоне с Корнеевыми и сказала «ой» посреди слова «доходность». — Что-то не так, Людмила Сергеевна? — Всё так. Связь. «Вклад» я сняла в тот же вечер: вклады не толкаются. На втором УЗИ сказали: девочка. С того дня она шла у меня без ярлыка. «Она». Живот я полюбила не сразу. Грудь я хотя бы пристроила к делу сама: нашла ей работу, дала расписание. Живот рос без техзадания, и «прирост» пошёл по нему веером, как когда-то по груди, только быстрее. Перед зеркалом я его не втягивала. Он и не втягивался. Тяжесть я люблю, на неё у меня ярлык: «есть что отдать». Но ту тяжесть у меня забирали по часам. Эта только прибывала, и ни один Аркадий её не брал. Носила я её не снимая, даже во сне, на левом боку: на правом она толкалась. В бассейне она всплывала вместе со мной, и это были единственные полчаса в сутки, когда мы обе ничего не весили. А молоко с осени сбавляло. Цифр я не спрашивала; хватало того, как долго Глеб смотрел в приёмник. Я ревновала, сообщаю честно: силы уходили от молока к ней, и меня опять никто не спросил. Глеб считал за двоих, потом за троих. Вес по понедельникам. Живот рулеткой, той самой, с полки «Хозяин»: на полке «Глеб» рулетки не водилось, и он каждый раз секунду стоял между полками, решая, кто идёт мерить. Давление утром и вечером. С тридцатой недели шевеления: положено десять за день, и он ходил за мной с тетрадью. — Было? — Было. — Записал. Ладонь он клал на живот всей пятернёй, как кладут на бок животному, чтобы стояло смирно. Кого он успокаивал, не знаю. Смотрел он при этом номером четыре. Графа у этого номера стояла пустая с той субботы над ларём, и заполнять её я не торопилась. Выше ключиц беременности не было. Блузка была та же, серая, с бантом, и женщина в ней не менялась. К зиме у меня отекло лицо, и программа сама начала убирать отёки: Глеб что-то в ней подкрутил. На экране сидела я прошлогодняя. Дорисовывали меня теперь до скул. — Вы прекрасно выглядите, Людмила Сергеевна, - сказал Виктор Павлович в январе. — Спасибо. Это освещение. Подругам я сказала тогда же, по телефону. — Кто он? — Вы его не знаете. Я, строго говоря, тоже. Тоне я не сказала до самого апреля. Сообщить ей, что у меня получилось с первого раза, между кашей и дойкой и неизвестно от кого, я не могла. И ещё одного я не сделала в ту зиму. Клиентам я расписываю жизнь до девяноста пяти. Свою я расписала до апреля; дальше в таблице шли пустые клетки. Профессионалу за такое стыдно. Мне было страшно, и стыд я отложила. * * * Запуск Хозяин объявил в феврале, за шестьдесят дней. — Корову перед отёлом запускают, - сказал он. - Перестают доить, чтобы вымя отдохнуло. Называется «сухостой». — Это регламент или врач? — Оба. Совпали в первый раз. Молока к тому времени и так оставалось немного: тело перекладывало силы, и шло уже не молоко. Густое, жёлтое. Молозиво, сказала врач. Дойки снимали по одной. Последнюю сняли в пятницу. Стаканы Глеб вымыл и убрал в коробку; на коробке я написала «до востребования». Тут я и узнала, на чём стояла. Пять лет мой день делился на дойки. Сначала каждые три часа, под Аркадия; потом по словам: «дойка», «корм», «зал», «работа», «вода», «сон». Из круга вынули первое слово, и остальные посыпались. Я не знала, когда кончается утро. «Моё время», сонная муть после дойки, не наступало ни разу за день: наступать ему было не после чего. Грудь была тяжёлая и пустая разом. Она ждала по старым часам, к полудню наливалась на одной памяти и ничего не получала. Я ходила по дому и держала её в ладонях, на вес, как когда-то в кресле у окна. «Есть что отдать» я не снимала ни разу в жизни. Теперь отдавать было нечего и некому, и ярлык висел, как расписание на закрытой станции. Боялась я старого: что не вернётся. Полтора месяца всухую у меня уже были, в самом начале, и вспоминать их я не люблю. — Вернётся, - говорил Глеб. - После отёла молока будет больше. Говорил он это каждый вечер, слово в слово. К марту я слушала эту фразу, как слушают прогноз погоды: не веря, но каждый день. Гостей в запуск не зовут, показывать нечего. Февраль и март в доме жили двое. Хозяину без дойки делать было нечего, и он не приходил. Глеб собирал кроватку. Собрал за вечер и потом два часа ходил вокруг с рулеткой: между прутьями положено не шире шести сантиметров. У него вышло пять и восемь. Он всё равно перемерил. Комнату наверху он отдал под детскую и навесил дверь. Первую дверь в доме, кроме входной. Принтер я принесла туда в тот же вечер. Просидела с ним до ночи и унесла вниз. Ни одной этикетки не вышло: мне не хотелось, чтобы в этой комнате что-нибудь называлось заранее. В марте я сказала Виктору Павловичу, что ухожу в отпуск. — Надолго? — Как пойдёт. — А гарантии? — Виктор Павлович. Боли я не боялась, для боли у меня каталог. Боялась я другого: в родовой не будет договора. «Людмила Сергеевна устала» там не действует, я узнавала. * * * Началось в апреле, ночью, день в день по графику. Глеб, по-моему, был польщён. Схватки считал он. Интервал и длительность, столбиком, на последней странице тетради. Пунктик его в первый раз пригодился человечеству: в приёмном покое у него взяли листок и сказали: «Спасибо, папочка». Он открыл рот и закрыл. Поправлять не стал. Я тоже. Рожала Людмила Сергеевна. Под своей фамилией, в казённой рубашке, которая чесалась, как всё человеческое. Глеба в родовую я не взяла: это было моё, по договору. Он остался в коридоре с моим пальто на коленях. Про боль. Каталог у меня из четырёх слов: «острый», «тупой», «тянущий» и «какого чёрта». В родовой он кончился за час. Пятое слово пришлось завести там же. Оно непечатное, принтер его не возьмёт. Акушерка была маленькая, сухая, и командовала так, что я слушалась раньше, чем понимала. — Не кричи, дыши. — Тужься. Вниз, не в лицо. — Стоп. — Ещё. За все годы это был второй человек, которому я подчинялась без торга. Первому я хотя бы диктовала условия. Молоко либо идёт, либо нет, и моего мнения никто не спрашивает. С этой фразы у меня когда-то всё началось. В родовой я узнала, что это была репетиция. Тело делало своё и меня не извещало; меня волокло следом, как волочёт на поводке большая собака. Тем, что я всю жизнь называла «я», в ту ночь никто не интересовался. Я ждала от этого ужаса. Ужас был. А под ним лежало то, чего я не ждала: воевать не с кем. Работа была самая тяжёлая из всех, какие я делала, считая кредитный комитет, и в первый раз в жизни от меня не требовалось сделать её лучше других. Требовалось сделать. Она закричала раньше, чем я её увидела. Голос был низкий, недовольный. Мне положили её на живот, мокрую и горячую, тяжелее, чем я думала, и первое, что я сделала, - понюхала. Пахла она сырым, тёплым, железом и чем-то сладким. Названия я искать не стала. — Девочка, - сказала акушерка. — Сколько? Цифру я спрашивала сама. Со мной такое бывает раз в несколько лет. — Три двести. Пятьдесят один сантиметр. — Запишите. — Записали уже, мамочка. «Мамочка». Ярлык на меня повесили без спроса, как вешают бирку. Я его не сняла. Бирку надели и ей. Клеёнчатую, на запястье: моя фамилия, «дев.», вес, час. Первый ярлык в её жизни печатала не я. Фамилия на нём была моя. Грудь она нашла сама, с закрытыми глазами, и взяла, как берут своё. Пять лет меня доили люди и машины. Тут меня никто не доил. Тут ели. Глеба пустили утром. Он вошёл в халате и бахилах, с пальто, которое так и не выпустил из рук, и встал у двери. — Три двести, - сказала я. - Пятьдесят один. Впервые цифры называла я, а записывать полагалось ему. Он достал тетрадь и не записал. Стоял и смотрел. Номер четыре, без изменений. — Руки, - сказала я. Он протянул ладони. Я понюхала: мыло, белое, обыкновенное. — Теперь можно. Он подошёл и посмотрел на неё сверху. Трогать не стал. Руки он держал, как тогда у вешалки: близко и ничего не касаясь. В первую ночь я не спала: смотрела. Искала чужое. Нос был ничей, пуговицей. Кулаки на эспандеры не тянули. Одеколоном от неё не пахло, и я, взрослая женщина с красным дипломом, сказала за это спасибо вслух, в пустой палате. Больше я ничего не нашла. Она была похожа на себя и немного на меня, когда я сержусь. Молоко пришло на третий день. Я про это читала и думала, что с моим стажем обойдётся проще. Не обошлось. Пять лет молоко было моей работой: я выпросила его у тела сама, шесть недель всухую, и дальше держала расписанием. Это мне выдали без заявки. Ночью, во сне, всё сразу: я проснулась в мокрой рубашке, грудь стояла в два кулака, с костяшками, и из обеих текло на простыню, никого не дожидаясь. Её взвешивали до кормления и после. В роддоме так положено: детские весы, до грамма. — Как грузовик на элеваторе, - сказала я медсестре. Медсестра не поняла. Я лежала и смеялась, живот болел от смеха, а объяснить было некому: тот, кто понял бы, сидел в коридоре. — Хорошо берёт, - сказала медсестра. - Молока у вас на троих. После отёла молока стало больше. Он оказался прав, как бывает прав всегда, когда речь о коровах. Только в тетрадь оно пока не шло. Его брала она. Выписали нас на пятый день. Глеб привёз автокресло и белый конверт, которого я не выбирала. Вёл он так, как не водил никогда, и о каждой яме сообщал заранее, вслух. У калитки я вспомнила, что в этом доме хожу без одежды. Что в доильной нет двери. Она спала у меня на руках и пахла молоком. — Людмила Сергеевна уходит в декрет, - сказала я. Стоп-слово у меня было с первой субботы. За все годы оно не понадобилось ни разу. Вот на что пригодилось. — Надолго? - спросил Глеб. — Как пойдёт. Он кивнул. Калитку открыл ключом; телефон остался в кармане. Хозяина дома не было. Полка его стояла закрытая, тетрадь лежала корешком наружу. В детской горел ночник. Я внесла её туда и закрыла за нами дверь. Глава восьмая Имя я подбирала дольше, чем слово «Хозяин». Называть - моя профессия, если не считать той, за которую платят: имена у меня есть даже у молокоотсосов. А тут я три недели перебирала и не могла выбрать. Всякое имя что-нибудь значило заранее, а я не хотела, чтобы за неё хоть что-то решали заранее. Взяла то, которое ничего не обещает. Варя. В загсе спросили отчество. В графе «отец» у них стоял прочерк; у Глеба в тетради там значилось «гости», загс выразился короче. Отчество я дала своё. Варвара Сергеевна. В доме стало две Сергеевны. «Людмила Сергеевна» у нас - слово, которым останавливают игру. В договор я вписала строчку, первую за все годы без торга: вторая Сергеевна в игре не бывает. Ни в журнале, ни в разговоре. Глеб подписал сразу. Потом, я видела, всё-таки дочитал. Тетрадь он, само собой, завёл. Отдельную, в клетку: кормления, граммы, сон, подгузники. На обложке вывел: «Приплод». Я посмотрела на него. Он зачеркнул и написал: «Варя». Больше я этого слова в доме не слышала. Декрет был настоящий. Хозяин не приходил, полка его стояла закрытая. По дому я ходила одетая, в халате, который Глеб купил, не спросив размера, и угадал; первые дни ткань чесалась, потом перестала. Аркадий Глебович стоял под чехлом. Из-под полотенца я достала Аркадия, старого, двухфазного: в няньки он годился лучше сына. Теперь про радость. Мне о ней трудно: слов у меня на неё меньше, чем на боль, и ящик под хорошее маленький. В ту весну он не закрывался. Она была тёплая и тяжёлая, тяжелее своих граммов. Пальцы длинные, с ногтями, как у взрослой, и за мой палец она держалась так, что его приходилось отнимать. Спала, закинув кулаки за голову, как человек, который всех победил и никому ничего не должен. Макушка у неё пахла так, как не пахнет больше ничто. Названия я не нашла; на этот раз и не искала. Я подолгу стояла, уткнувшись в неё носом. На третьей неделе она начала на меня смотреть. Раньше взгляд у неё плавал; теперь останавливался на моём лице и держался. Каталог взглядов у меня заведён на Глеба, с первого номера по пятый. Её взгляд я туда не внесла. Он шёл без номера. Кормила я её, когда она просила. Расписания у неё не было, и у меня его не стало: впервые с тех пор, как завела Аркадия, я не знала, когда следующий раз, и знать не хотела. Молоко шло ей навстречу раньше, чем она успевала заплакать; про это я читала на форумах и не верила. А после наступало моё время. То самое: сонная муть, ничего не называется, никого не надо побеждать. Раньше я лежала в нём одна. Теперь нас там было двое, и вторая сопела. Глеб взвешивал её до и после, на детских весах, купленных ещё в марте. — Девяносто, - говорил он. - Сто десять. Цифры были её, и я их слушала. Про мои у нас уговор. Про её цифры в договоре ничего не сказано. Купал её тоже он: локоть в воду, потом градусник, тридцать семь ровно. Я стояла рядом с полотенцем. После купания она пахла сильнее всего, и заворачивала я её быстро, чтобы запах не ушёл. Ночью он вставал раньше меня. Приносил, уносил, менял, записывал; спал в те недели меньше моего и не сбился ни разу. Я смотрела на него под утро: мятая футболка, она у него на плече. Шрифт на «заботе» у меня всё-таки мелковат. * * * А дом я читала заново. Ходила с ней на руках из комнаты в комнату и читала этикетки чужими глазами, как в ту субботу, когда ждала Глеба с морозильником. Только глаза теперь были её, и читать она пока не умела. «Рабочее место». «Гости». «Человеческое», на коробке у двери. «Людмила Сергеевна», на красной кнопке. Проём в доильную я проходила быстро, прижав её лицом к плечу, хотя она спала и видела в те дни не дальше моего носа. «Пока» - слово с коротким сроком. Дети учатся читать по вывескам. Моя училась бы по моим. По ночам я спускалась вниз. Она спала наверху, за дверью, над кроваткой горел огонёк радионяни, приёмник лежал у меня в кармане халата. Номер пять, дистанционный; только смотрела теперь я. Я вставала в проёме доильной и смотрела на пост под чехлом. Ничего не трогала. Стояла. Я скучала. Говорю это так, как сообщаю клиентам плохие новости: сразу и без прилагательных. Наверху спала дочь, которую я не спускала с рук. Молока было, сколько не бывало никогда. А я стояла ночью в халате перед станком и скучала по ремням. Это - «неблагодарность». Ярлык повисел и отклеился. Переклеила: «я». Этот держался, и радости от него не было никакой. И ещё одно я знала с самого начала: что на фермах делают с телятами. Читала, когда придумывала Милку; я всё читаю, прежде чем надеть. Телёнка у молочной коровы забирают в первые сутки, иначе она придерживает молоко для него и аппарату не отдаёт. Глеб знал это лучше меня, он такие фермы строил. Вслух об этом не сказал никто. Договоры я читаю с конца. У роли, которую сочинила себе сама, мелкий шрифт я не дочитала. Решала, правда, не Милка. Милку про детей не спрашивают: вторая Сергеевна в игре не бывает. * * * Тоня приехала в мае. Тоня - моя двоюродная сестра, старше на шесть лет. В семье она числится доброй, а я умной, и обеим это давно надоело. Про дом она знала, что он большой и что у меня «кто-то есть». Про Варю я сказала ей в апреле, из роддома, и она молчала в трубку так долго, что я проверила связь. К её приезду дом готовили два дня. Пост закатили поглубже под чехол, ящик «гости» я убрала в шкаф. На проём доильной Глеб навесил дверь, вторую в доме. Я включила принтер и напечатала на неё ярлык. «Кладовая». Это был первый ярлык в моей жизни, который врал. Всё, что я клею, - правда; за тем и клею. Я стояла перед «кладовой» с Варей на плече и видела простую вещь. Если она останется, таких ярлыков понадобится много, на каждую дверь, и читать их будет она. А врать этикетками я не умею. Они у меня отклеиваются. Тоня вошла, разулась и вымыла руки, не дожидаясь, пока скажут. Взяла её так, как берут то, чего ждали десять лет и что через час надо вернуть: обеими руками, под голову, не дыша. Варя посмотрела на неё, подумала и заснула. У Глеба на руках она не засыпала ни разу. — На кого похожа? - спросила Тоня шёпотом. — На себя. — А отец? — В графе прочерк. Тоня кивнула. Она десять лет отвечала на вопросы похуже и знает, когда не спрашивать. Про десять лет. Тоня не жаловалась никогда; знаю я от тёти. Уколы по часам, а через две недели каждый раз ничего. Расписание у неё было строже моего. Моё давало молоко. Её не давало никого. Комната у них с Костей стоит готовая с первого года, и обои в ней переклеивали дважды: выцветали. Она просидела с Варей на руках до темноты, и чай у неё остыл нетронутый. Чужой остывший чай я уже видела, на собственной кухне, и знаю, что он значит. * * * В июне она мне улыбнулась. Мне, в лицо, проснувшись. Я стояла над кроваткой и держалась за бортик. В том же месяце я сделала то, чего не сделала годом раньше: таблицу с одной графой. «Она». Первая строка: «Людмила Сергеевна» насовсем. Грибок, пункт о выходе, дом продаётся, доли делятся. Квартира с окнами на юг, «броня», няня, сад. Я это умею, я всю жизнь это и делала. И знаю, чем кончится: однажды я уже бастовала против самой себя, и забастовка кончилась анкетой на сайте. Мать, которая от себя отказалась, предъявляет счёт. Я таких видела, у меня ими полкартотеки: «я ради тебя». Считать - моя профессия. Я бы выставила. Вторая строка: всё как есть, и она при мне. Дом, где на двери написано «кладовая». Субботы, на которые её увозят. В четыре года она начнёт читать. Третью строку я долго не писала. Потом написала одним словом. «Тоня». У Тони для неё было всё, кроме молока. Молоко можно возить. — Мне нужно слово Глеба, - сказала я на совете. Он положил карандаш. — Я не отец. Я это знаю точнее всех, у меня график. Решать не мне. — А если я нажму грибок? — Подпишу в тот же день. Пункт в силе. - Он помолчал. - К посту ты спускалась одиннадцать ночей из последних четырнадцати. Я не следил. Третья ступенька скрипит. Он считает ступеньки. Я знала это с первой встречи и всё равно на них попалась. Чего я хочу, я знала всегда. В то лето мне назвали цену. Дальше я делала то, что умею: готовила сделку. Юрист, нотариус, согласие на удочерение; суд назначили на сентябрь. Бумаги я, как всегда, читала с конца. В конце стояла строка для моей подписи, и больше там читать было нечего. Счёт я ей открыла в том же месяце. Это как раз мои цифры. Всю жизнь я считаю людям старость. Ей я посчитала детство и молодость, до двадцати пяти, с запасом на глупости. — Не надо, - сказала Тоня. - Мы сами. — Это не обсуждается, - сказала я голосом, которым продавала квартиру. И вещи. Я подписала всё. «На сейчас». «На вырост». «Любит». «Не любит»; в этой коробке лежала одна шапка. К коробкам приложила листок. Вечером плачет без причины: носить столбиком и ходить. Засыпает на левом боку. Шапок не терпит. После купания нюхать макушку. Это уже не ей, это вам. Принтер в те дни грелся, как в лучшие времена. На неё саму я не клеила ничего. Имя у неё уже было. Молоко по договору хозяйское, с первой субботы. Я внесла поправку: её доля идёт ей, пока нужно, и возит её Глеб, раз в неделю, в сумке-холодильнике. Он не спорил. В большой тетради, рядом с «потерями», появилась графа. Назвал он её сам, я не диктовала: «Варя». Это единственная графа в его тетради, где стоит имя. На её пакетах я писала одно слово: «Варе». Дату ставил Глеб. * * * Отвезли мы её в июле. Одевалась я из коробки «человеческое»; не сошлось ничего, и поехала я в Глебовой рубашке. Коробки Глеб снёс в машину сам, по одной, и поставил ярлыками наружу. В последний раз я кормила её у Тони, в той комнате, на диване, под обоями, которые переклеивали дважды. Про это я рассказывать не буду. Потом я встала и отдала. Руками, как отдают: под голову и под спину. Тоня приняла. Варя смотрела на меня через её плечо. Тем самым взглядом, без номера. Что на него отвечают, я не знала. — Мила, - сказала Тоня. - Ты приезжай. Когда захочешь. Ты же... — Тётя Мила, - сказала я. - Пусть сразу привыкает. Имён у меня набралось четыре. Людмила Сергеевна - для клиентов. Милка - для Хозяина. Мила - для своих. Четвёртое я носила с апреля по июль. Вслух его при мне так никто и не сказал: та, кому положено, говорить ещё не умела. Бирку я не отдала. Клеёнчатую, с запястья: моя фамилия, «дев.», три двести, час. Тоня не спросила. Обратно я села назад. Привычка: с апреля я ездила сзади, рядом с креслом. Кресло осталось у Тони. На сиденье были две вмятины от него. На полдороге пришло молоко. По её часам, с обеих сторон, сквозь Глебову рубашку. Тело у меня пунктуальное, но доверчивое, я об этом говорила. Ему никто не сообщил. Глеб вёл и молчал. В первый раз за все годы он ничего не сосчитал вслух: ни километров, ни минут. Я была ему за это благодарна так, что запомнила. Дома я поднялась наверх, заперла детскую и спустилась. Дверь с доильной Глеб снял наутро, сам, я не просила. «Кладовую» я отлепила своими руками и выбросила: ярлыков, которые врут, я не храню. В доме опять была одна дверь, и она была заперта. Названную вещь можно положить в ящик и задвинуть. С этой минуты она числится по описи и больше с тобой не происходит. Я так живу всю жизнь, и принтер у меня хороший. Слово для этой вещи я знаю. Оно короткое, из четырёх букв, его знают все. Я его не напечатала. Пока вещь не названа, она не идёт в ящик. Пока она не в ящике, она со мной происходит. Мне так было надо: чтобы происходила. Ночью я проснулась на её время. Встала, дошла до лестницы и вспомнила. Так было каждую ночь до августа, и вспоминала я всякий раз на одном месте: на третьей ступеньке, которая скрипит. Глеб, надо думать, считал и это. Вслух он не сказал ни разу. Халат пах ею: левое плечо, куда она срыгивала. Я его не стирала. Левая рука ходила согнутая, под вес, которого не было, и разгибать её приходилось нарочно. * * * В августе я сказала: — Людмила Сергеевна вышла из декрета. Хозяин пришёл в тот же вечер, с тетрадью, как и не уходил. Разделась я в прихожей. Халат Глеб назавтра постирал, по графику стирки. Я ничего не сказала. Он понял сам и неделю обходил машинку стороной. Пост расчехлили. Вырез под живот Глеб закрыл заглушкой; край её упирался мне в живот. Щёлкнуло реле, стаканы взяли оба соска разом. Молока стало больше. Он обещал, а он держит слово: два шестьсот в сутки, жирность четыре и семь. Цифры он сказал вслух, сам, и я не напомнила про уговор. Ярлык «держит слово» висел, где висел. Я впервые пожалела, что клей у меня хороший. А моё время после дойки не наступило. Гудение стихло, в приёмник капнуло последнее, и я стала ждать сонной мути, в которой ничего не называется. Она не пришла. Называлось всё. Не приходила она потом ещё долго. Со стороны я, наверное, была как прежде. Выше ключиц всё работало: Виктор Павлович получил свой расчёт, Корнеевы - свои девяносто пять. Раз в неделю Глеб увозил сумку-холодильник и привозил пустую. Что он там видел, я не спрашивала, и он не рассказывал: об этом мы не договаривались, сложилось само. В сентябре прошёл суд. Времени он занял меньше, чем созвон с Виктором Павловичем. В графе «мать» написали Тоню, в графе «отец» - Костю, и отчество ей поменяли. Сергеевна опять осталась одна. А за стенкой было вот что. Принтер стоял выключенный: слова не шли. На совет директоров Людмила Сергеевна приходила, садилась и подписывала. Рамку не спрашивала, с конца не читала. По-моему, за стенкой её не было вовсе. По-моему, она с июля сидела наверху, за запертой дверью, и ключ был при ней. Глеб видел. У него есть своё слово: «Людмила Сергеевна, выходите». Сказать его надо было в ту осень. Он не сказал. Я на него за это тогда не сердилась. Рассердилась позже. В октябре Глеб привёз сумку-холодильник полную. Пакеты лежали, как я их сложила, с моим словом на каждом. — Тоня говорит, хватит, - сказал он. - Они перешли на смесь. Ночью встаёт Костя. Тоня добрая. Добрые тоже хотят, чтобы своё было своим целиком; мы с Глебом хотим того же, только называем честнее. Графа «Варя» в большой тетради закрылась. Молока было два шестьсот в сутки. Когда-то я стояла над раковиной, и под ярлыком «расточительство» нашлось другое слово, короткое: «некому». Я думала, что закрыла его Глебом. Оно никуда не делось. Папка пришла на совет в том же месяце. Толстая, с чужим почерком на обложке: наклонным, врачебным. «Проект. Редакция 1». Ящик «потом», который не закрывался с позапрошлой зимы, открыли при мне и выложили на стол всё, что в нём лежало. Я пошла к зеркалу в прихожей. Оно висело без ярлыка. Из него смотрело лицо, которое в июле сказало «тётя Мила». Я смотрела на него долго. Видеть его я больше не хотела. Одеколон предлагал другое. Подписала я не читая. Рука не дрожала. Дрожать было некому. Я была тогда немного не в себе. Похоже, только поэтому я и согласилась. Глава девятая Проект я прочла уже под землёй. Клиника помещалась в трёх уровнях под старым логистическим складом на окраине. Наверху стояли фуры и пахло соляркой; лифт шёл вниз дольше, чем в моём прежнем доме шёл вверх. Внизу пахло озоном и холодным железом. Стерильность тут держали строже, чем в роддоме. Медицину здесь, по-моему, никто не любил: клиенты платили за то, чтобы тела работали без сбоев месяцами. Возил меня Глеб, по ночам. За забором носят всё, что носят люди; на мне был капюшон. На запястье мне надели бирку. Клеёнчатую, как в роддоме, только без фамилии: на третьем уровне фамилий не спрашивают. На бирке стоял номер. Варина бирка лежала дома, и фамилия на ней была моя. На моей не было никакой. Страха не было. Я искала его, как ищу всегда: по ящикам. В «страшно, но хочу» лежала пыль. Человек, который боится, торгуется; я не торговалась. Это и называется «не в себе», только изнутри оно выглядит как спокойствие. Читать я начала в палате, с конца, как положено. В конце стояла моя подпись, от октября. Почерк был мой, ровный: рука тогда не дрожала. Выше подписи шла смета. Сметы я читаю десять лет и знаю, что важны в них не суммы, а строки. Строк было много. Утром пришёл Одеколон, с маркером. Под землёй он говорил мне «вы»: тут я числилась пациентом, и разговаривать мне полагалось. — Глаза, - сказал он и повёл маркером от виска. - Разрез сделаем круглее. Под веки импланты, чтобы навыкате. Белки закрасим. — В какой цвет? — В чёрный. Больше я в то утро не спросила ничего. Про цвет я спросила, как спрашивают про обивку. — Рога. Два штифта в кость, как под зубы, только в лоб; сами рога потом, когда приживётся. Нос шире и площе. В губу и в подбородок импланты: будет морда. Уши. Лоб. Челюсть выдвинем и утяжелим, зубы под коронки. Пятна в самом конце, когда всё сядет. Маркер был холодный и пах спиртом. Всю жизнь подписывала я. Теперь подписывали меня, прямо по лицу, и слова были чужие: «иссечь», «имплант». — Растяжки на животе уберём? Заодно. Между пятнами их будет видно. — Нет. Он поднял глаза от маркера. — Не трогать, - сказала я. За всю зиму это было моё единственное «нет». «Прирост» на животе был Варин. Больше от неё на мне не осталось ничего. — Не трогаем, - сказал Одеколон и вычеркнул строку. Операции Глеб ставил мне в календарь, как ставил когда-то Гостя: между клиентами. Работу он не трогал. Это в договоре. * * * Зиму я помню плохо, и наркоз тут ни при чём. Помню запахи. Спирт и кровь во рту. Собственная кожа под бинтами пахла аптекой и подвалом. Челюсть мне связали на шесть недель и кормили через трубку. Ваниль с картоном. Я узнала её с первого глотка: рацион составлял Глеб. Помню боль. Каталог у меня из четырёх слов, пятое я завела в родовой. Под землёй хватило старых. «Острый» жил в переносице. «Тупой» сидел во лбу, вокруг штифтов. «Тянущий» ходил по челюсти, а «какого чёрта» являлся по ночам, когда отпускало лекарство. И вот что странно. С июля я не приклеила ни одного ярлыка: слова не шли. «Острый» был первым, который пошёл. Я обрадовалась ему, как радуются знакомому в чужом городе. Глеб сидел в коридоре. Пальто моё лежало у него на коленях. Он держал его у маммолога и в роддоме, держал и тут, хотя пальто мне больше не полагалось: рога в ворот не проходят. Первые недели я не видела ничего: повязка лежала на глазах. Оставались уши и нос. Шаги Глеба я узнавала по счёту: он считает их вполголоса, когда думает, что я сплю. В темноте мне было спокойнее, чем при свете, и это я запомнила. Бинты сняли в январе. Зеркало принёс Одеколон, сам, и держал его, как держат в парикмахерской: чтобы оценили затылок. Из зеркала смотрело животное. Глаза были круглые, навыкате, чёрные целиком: в таких не видно, куда они смотрят. Нос расплылся и лёг на лицо. Под ним выдавалась вперёд морда, с тяжёлой верхней губой. Уши торчали в стороны, широкие, розовые изнутри. Надо лбом, у самых волос, блестели два стальных кольца: штифты ждали рогов. Я смотрела долго. Одеколон ждал. Корову я когда-то придумала сама, для сайта, в шутку: Людмила, Мила, Милка, а кто вспомнил корову с шоколадной обёртки, тот вспомнил правильно. Такие шутки про себя надо успевать рассказывать первой. Я и рассказала первой. Досказали её без меня, и теперь она смотрела из зеркала, с ушами. Лица, которое в июле сказало «тётя Мила», больше не было. Тут он сдержал всё, что обещал. А то, из-за чего я не хотела его видеть, осталось при мне. Оно было не в лице. Из круглых чёрных глаз смотрела всё равно я. — Хорошая работа, - сказала я. Вышло невнятно: челюсть ещё привыкала. — Лучшая, - сказал Одеколон. - Такое делают раз в жизни. Денег я с вас не возьму. * * * На работу я вышла через неделю. Программу Глеб доделывал всю осень. Сначала она дорисовывала мне блузку. Потом убирала отёки, до скул. Теперь дорисовывала меня всю: прежнее лицо и прежний голос, над той же серой блузкой. Учили её на моих же созвонах. За эти годы программа видела Людмилу Сергеевну чаще, чем Глеб. — Проверка, - сказал Глеб. - Сдаём линию. Я села к монитору. На экране сидела она. Рот человеческий, глаза с белками. Я подняла руку, и она подняла руку. Я сказала: «Первый взнос». Она сказала это чисто, без моей каши во рту. Лицо, которого я не хотела видеть, осталось у меня на работе. Теперь я его надевала. — Вы совсем не меняетесь, Людмила Сергеевна, - сказал Виктор Павлович. — Стараюсь. — Как отдохнули? — Содержательно. Он хотел гарантий. Я объясняла про вероятности. Окно с собственным изображением я свернула сразу: час подряд смотреть на неё я была не готова. Виктор Павлович её видел. Я нет. А посреди разговора случилось то, чего я не ждала. Виктору Павловичу завысили комиссию, и её сбили: по второй линии, с его банком, прежним голосом, в несколько фраз. Торговалась Людмила Сергеевна. Я с июля не торговалась ни с кем. На работу она вышла раньше меня: наверху, за запертой дверью, её, выходит, уже не было. Раньше надевали Милку, по расписанию, на вечер. Теперь надевают Людмилу Сергеевну. Программой, за секунду, и она не мнётся. По воскресеньям звонила Тоня, по видео. К ней выходила тётя Мила, с прежним лицом. — Приезжай, - говорила Тоня. — Работа, - говорила тётя Мила. * * * Копыта выращивали три месяца в лаборатории, из моей собственной кости: кусочек взяли ещё в ноябре. Ставили их в марте. Пальцы срастили в две опоры, внутреннюю и внешнюю, и поверх нарастили твёрдую тёмную оболочку: раздвоенное копыто, как у козы, только крупнее и глаже. Пятка висела в воздухе, и в этом висении был весь смысл: ступня вытянулась в одну линию с голенью, как у балерины на пуантах. Только балерина встаёт на пуанты на минуту, а мне предстояло так жить. Копыта диктовали осанку. Чтобы не упасть вперёд, нужно было отвести таз назад и прогнуть поясницу; вес уходил на кончики, на гладкую твёрдую опору. На каждом шаге вздрагивали икры, мелкой стыдной дрожью, и звенели ахилловы сухожилия. С прогнутой поясницей и отставленным тазом на комитеты не ходят. Осанку Людмилы Сергеевны у меня забрали вместе с пятками. Оставили Милкину. Ходить я училась в бассейне, потом вдоль стены. Первым звуком, который я издала на копытах, был цок. Я слушала его, как слушают собственный голос в записи: не узнавая. Плитка скользила. Глеб застелил резиной весь первый этаж, за одни выходные. Рога встали на штифты в апреле. Спать с рогами учатся отдельно: подушку Глеб выкроил по лекалу, с двумя выемками. Наушники я с тех пор ношу на шее. Тогда же посадили хвост: на копчик, на таком же штифте. Пятна набили в мае. Набивали три недели, и чесалось это сильнее всех швов, вместе взятых. В мае Тоня прислала видео. Варя стояла посреди комнаты и держалась за диван, тот самый. Отпустила диван. Сделала шаг, второй, села на пол и засмеялась. Смотрела я стоя, у стены, на своих двух опорах, и икры у меня дрожали. Ходить мы с ней учились в один месяц: она у Тони, я здесь. Я отпустила стену. Сделала шаг, второй. Сесть на пол у меня вышло хуже, чем у неё. Засмеялась я тоже. В первый раз с июля. К июню дрожь перешла в упругость. * * * Последние три строки проекта я прочла в июне, и прочла уже сама. Говорю как есть. Подпись в октябре ставила женщина, которой не было дома. По этой подписи прошли лицо и копыта. К июню я вернулась: торговалась за клиентов и смеялась вслух. Последние три строки я могла остановить одним словом. «Людмила Сергеевна против». Я его не сказала. Строки были про молоко. Почему. Наполовину я ничего не делаю, это первое: корову с человеческим молоком мне сдали бы как недострой. Второе старше. Однажды я бросила сцеживаться назло. Игра была нечестная, я знала это и тогда; а хуже всего то, что я могла. Молоко шло у меня по моей воле: полтора месяца я его выпрашивала и за один день отменила. В проекте стояло, что после третьей строки отменять будет нечем. Молоко либо идёт, либо нет, и моего мнения никто не спрашивает. Я сказала это в двадцать восемь лет, над минеральной водой, с большим достоинством. Это была неправда: моё мнение спрашивали каждые три часа. Правдой это взялись сделать под землёй. На стол меня положили после месяца уколов: подготовка. Грудь была плотная, тяжёлая, но ещё человеческая. Ассистент закрепил датчики, нейрохирург наклонился к монитору. — Начинаем с гипофиза, - сказал он спокойно. - Всё остальное будет бесполезно, если ось не перестроить. «Ось». Слово мне понравилось: рабочее. Первая операция шла четыре часа. Резать не резали. Через нос, тонкой трубкой, к гипофизу подвели частицы, которые там что-то переписывают: чтобы пролактина делалось больше, а тормозов на нём стало меньше. Рядом оставили чип, с рисовое зерно. Он держит молоко на высоком плато и слушает, что делается снаружи: тепло, давление, ритм на сосках. Такое, сказал нейрохирург, пробовали на обезьянах, от нехватки молока. Здесь просто убрали предохранители. Двое суток меня держали под приборами. Что изменилось, я нашла не сразу. Газировка всю жизнь приходила ко мне от подмышек, перед дойкой, и уходила. Теперь она не уходила. Она стояла в груди ровно, как стоит ток в проводе, и ждала только, чтобы замкнули. Вторая была через неделю. Из банка взяли железистую ткань, выращенную на каркасе из моих же клеток, и вшили в грудь новые дольки. Протоки расширили. «Протоки бы пошире», - сказал когда-то Одеколон через мою спину; ящик «потом» отдавал долги по одному. Добавили и объёма, моим же жиром. Грудь стала заметно тяжелее, кожа натянулась, круги потемнели и раздались. Вены проступили ярче. Третью обсуждали при мне, вполголоса: она была спорной даже для тех, кто делает такие вещи. Мне подсадили второй гипофиз. Кусочек, выращенный в лаборатории и подогнанный под мою кровь. В голову второй раз лезть нельзя, и его положили в карман над грудиной, под кожу, со своим сосудом. Этот не слушает никого: ни головы, ни тела. Когда-то такие пересадки придумали для тех, кому своего гипофиза не хватает. Здесь задачу повернули наоборот. Над грудиной у меня теперь бугорок, с фасолину. Трогаю я его, как трогают языком новую пломбу. Ярлык на нём: «без выключателя». В голове гудело от постоянного лёгкого давления чипа. Грудь пульсировала в такт откачке. О том, как я выглядела полгода назад, я уже не думала. Тело подстраивалось под новый режим само: чаще дышало, чаще пило и ждало следующего подключения. И вернулось моё время. С прошлого июля оно не наступило ни разу. Под осью оно пришло после первой же откачки, по расписанию, и было глубже прежнего: сонная муть, в которой ничего не называется. Моё оно теперь или осевое, я не разбирала. Брала. Та вещь, которую я не назвала, в него не входила. Она ждала снаружи, у двери. Хозяин забрал меня на следующий день. В машине я сидела, придерживая грудь обеими руками. Ткань халата уже промокла в двух местах. Назло - никто никому. Раньше это стояло в договоре. Теперь стояло во мне, под кожей над грудиной. Тело сделало то, чего от него хотели, быстрее, чем я успела согласиться: так было с первым молоком, я сидела на краю кровати и смеялась. Теперь согласия не требовалось вовсе. Смеяться я не стала. Плакать, сообщаю точно, было не о чем: эту строку я читала сама. * * * На совет директоров я пришла на копытах. Резина глушила, но Глеб услышал. — От двери до стола четырнадцать, - сказал он. - Раньше было одиннадцать. Шаг у тебя стал короче. — Я по делу. Он отложил карандаш. — В октябре вы принесли папку, - сказала Людмила Сергеевна. - Я подписала не читая. Вы видели, что я не читаю. Вы видели, что за стенкой никого нет: я с июля ничего не клеила и ни разу не спросила рамку. — Видел. — У вас есть слово. Вы ввели его сами, за моим кухонным столом. «Ты отвечаешь за себя, я за обоих». — Суббота, одиннадцать сорок, - сказал он. Минуту он помнил. Я знала, что помнит. — Почему вы его не сказали? Молчал он долго. Формулировку, под которой можно расписаться, он в этот раз не нашёл и ответил без неё. — Потому что хотел. Я хотел это увидеть больше, чем хотел быть правым. Я кивнула. Это была правда, и приняла я её, как принимают акт сверки: с подписью и без удовольствия. — Три последние операции мои, - сказала я. - Я их читала и не остановила. Это пишется на меня. Лицо и копыта пишутся на вас. — Записал. — Это не всё. Ярлык «держит слово» я прочла на нём в первый вторник на посту, мелким шрифтом, рядом с «надзором». Четыре года он не отошёл ни на угол. В тот вечер я сняла его сама. Клей у меня хороший, сходил он с трудом. — Игру я не останавливаю, - сказала Людмила Сергеевна. - Грибок на месте, слова на месте, оба. Но рассчитывать я теперь буду на своё. За обоих с этого дня отвечаю я. Он долго смотрел на карандаш. Не сломал. — Записал, - сказал он. * * * Вечером я пошла к зеркалу в прихожей. Оно висело без ярлыка с позапрошлой осени. Я встала перед ним, как вставала когда-то перед первыми гостями, и сделала то, что умею: опись. Рога. Светлые, короткие, загнутые внутрь, на стальных кольцах у самых волос. Хозяйское. Уши, глаза, нос, морда. Хозяйское. В чёрных глазах не видно, куда я смотрю; на комитетах мне бы такие пригодились. Пятна. Чёрные по розовому, с неровным краем, от лба до щиколоток. Хозяйское. Грудь. Тяжелее, чем была после Вари, с тёмными кругами в блюдце, и с обеих капало, пока я стояла: до дойки было далеко, а ось этого не знала. Грудь я когда-то пристроила к делу сама. Теперь у неё своё начальство. Хозяйское, и бугорок над грудиной туда же. Хвост. Тёмная кисть до колен. Им я пока не владею, он владеет собой сам. Хозяйское. Бёдра, которые раздались ещё от каши и от зала. Копыта. Осанка, которую они диктуют. Хозяйское. Чьё именно хозяйское, я в тот вечер не уточняла. Потом то, что осталось. Руки. Их не тронули, ими я работаю, и ногти на них мои. «Прирост» на животе, белый, между двумя пятнами: Варин. Фамилия. Голос, когда я одна и некому слушать кашу во рту. И та, которая смотрит из чёрных глаз. Моё. Вышло больше, чем я боялась. Я включила принтер. Он простоял выключенным с прошлого июля, и я думала, что лента высохла. Лента была цела. Ярлык получился короткий. Я наклеила его на зеркало, на уровне глаз, мелким шрифтом: прочесть его может только та, кто подойдёт вплотную. «Я». Глава десятая В каталоге его взглядов значилось пять номеров. Шестой он купил в июле: с объективом. До того лета картинок в доме не было. У меня слова, у него цифры. Камера над постом смотрела живьём и ничего не хранила; это я вписала сама, ещё на лоджии. «Запись не ведётся». — Пункт надо менять, - сказал Глеб на совете. Фотоаппарат лежал на столе между нами, чёрный, тяжёлый, с ценником на ремне. - Я хочу снимать. — Что именно? — Тебя. - Он подумал и уточнил, как уточняет всё. - Милку. Людмила Сергеевна читала теперь каждую строку, с конца и с начала. Она спросила, где будут лежать снимки и кто их увидит. — В доме. На карте и на бумаге, в сеть ни один не уходит. Видим мы двое. Подписано: дата и номер кадра. — А выше ключиц? Тут он запнулся. Про ключицы в договоре стоит с первой субботы: всё, что выше, принадлежит клиентам, туда без следов. — Выше ключиц у тебя теперь другое, - сказал он. - То, что принадлежит клиентам, лежит в программе. Он был прав, и мне это не понравилось. Лицо Людмилы Сергеевны хранилось у него на сервере. На плечах у меня сидело то, что снимать можно. — Снимайте, - сказала она. - Фамилии на снимках нет, гостям их не показывают. И «Людмила Сергеевна» перед объективом действует, как перед всем остальным. — Записал. Снимать он начал в тот же вечер, и я увидела то, чего не видела за все наши годы. У Глеба дрожали руки. Расставлял он меня, как расставляют деталь для каталога: вид спереди, вид сбоку, вид сзади, три четверти. Ставил свет. Отходил, возвращался, поправлял мне хвост, как поправляют складку. Щёлкал. Дышал он при этом, как дышал при мне один раз: в первую субботу, упёршись лбом мне в ключицу. Это - взгляд номер шесть. Через стекло. Номер пять смотрит и не моргает; этот моргал затвором, часто, и после каждого щелчка Глеб глядел в окошко на спинке, а потом на меня, сверяя. Про красивых я знаю за собой одно: при них я начинаю изображать. Перед объективом изображать оказалось нечем. Лицо, которым я это делала, лежало в программе. То, что на мне, не умеет ни улыбки для комитета, ни вежливого отказа: губа тяжёлая, глаза без белков. Меня в первый раз в жизни снимали такую, какая стоит. А хотел он меня так, что забыл про тетрадь. Рук я просила ещё в позапрошлом январе, словами, на совете: «Мне не хватает живого». Получила тогда гостей. Теперь руки пришли сами, без заявки, горячие и неточные. Такими я их не знала. Праздник случился там же, под лампами. До полки «Хозяин» он не дошёл и «раздевайся» не сказал: раздевать было нечего. Взял меня за рога. Обеими руками, как берут руль, и я узнала, зачем корове рога: чтобы было за что держать. Штифты отдавали в лоб, гулко. Копыта разъехались по резине, он подхватил. Хвост мешал обоим; им я к тому времени так и не овладела. Он был живой, горячий и сбивался с первого же движения. Считал вслух, шёпотом, мне в спину, между пятнами. — Семь. Восемь... Сначала. Эхо в подъезде отвечало. Та, которая мокрая, со своей стороны не изменилась ни в чём: её не оперировали. Согнуло меня под ним быстро, и рогов он не отпустил. После он сидел на полу, спиной к стене, и смотрел на меня снизу. Номер три, каким я не видела его с первой зимы. — Со мной такого не бывает, - сказал он. — Бывает. Слева, под конец. Он вспомнил и улыбнулся, криво, на левую сторону. Улыбку я в ящик с хорошими вещами не убрала. Подержала и положила рядом, на крышку. Хотел он то, что сделал. Всё, что попало в кадр, значится у меня в описи как «хозяйское». До «моего» он в тот вечер не дошёл: на камеру оно не снимается. В графе «живое» прибавилась запись, потом ещё одна. К августу я перестала их вносить. Снимки он печатал сам и вешал в доильной, рядами, как вешал бы графики. Под каждым дата и номер кадра, чертёжным почерком. Когда-то мы подписывали пакеты вдвоём: дата его, слово моё. Место для слова под снимками было. Я не написала ни под одним. * * * Про окно я уже говорила. После дойки я смирная: сонная муть, ничего не называется, никого не надо побеждать. Под осью моё время стало глубже, и окно шире. Всё, на что требуется моё «да», он приносит туда. В сентябре он пришёл в окно с названием. Названий я требую с позапрошлой весны, и он их приносит. Он сел на корточки перед постом, лицом против моего лица. Стаканы ещё не сняли; в приёмник капало последнее. — В субботу привезут коня, - сказал Хозяин. - Для тебя. Вопросительного знака во фразе не было. Я поискала, как искала когда-то в сообщении про морозильник. Моё время глушит, как вата. Слово дошло не сразу, как тогда «растянутая». Дошло, и вата кончилась. — Нет, - сказала я. «Нет» я нашла раньше, чем причину. Оно лежало на самом верху, готовое, и удивило обоих: из окна он до того дня уносил одни «да». — Ты животное, и секс у тебя тоже должен быть животным. — Всё верно, но считайте, что конь не моей породы. Он ждал. Ждать он умеет: молчит, пока я не объясню сама. Я не объяснила. Причину я разложила позже, когда сняли стаканы. Игра у меня стоит на словах. У каждого, кто в неё входит, есть своё: у меня «Людмила Сергеевна», у Глеба его фраза, у гостей регламент и справки. Даже у поста есть грибок. Корова я по договору: сама придумала и надеваю сама. У коня договора нет. У него нет слова, которым говорят «хватит»; его приведут и не спросят. А того, кого не спрашивают, я в игру не беру. Меня саму в неё взяли потому, что спросили. Вечером Людмила Сергеевна вписала в договор сама, печатными: «Животные - нет. Без срока». — Записал, - сказал Глеб. Карандаш он при этом держал на весу дольше, чем требуется на одно слово. * * * Дальше пошло жёстче. Названия были у всего. Людмила Сергеевна читала их с конца и с начала и торговалась за каждое; отказов больше не случалось, случались поправки. Ремни стали шире, сроки длиннее. Гости вернулись в сентябре, все трое, со свежими справками, и позапрошлое лето вошло обратно в договор, строка за строкой. Табак, увидев меня, сказал: «Ничего себе». Он говорит это всегда; в тот раз сказал шёпотом. Одеколон смотрел, как смотрит автор, и нашёл шов, которым остался недоволен. Третий искал, куда я смотрю. В чёрных глазах этого не видно. Он всё-таки нашёл, не знаю как. В октябре на совет пришла новая папка. «Депривация сенсорная. Редакция 1». — Двенадцать часов в сутки, - сказал Глеб. - С восьми вечера до восьми утра. Ты зафиксирована. Не видишь, не слышишь, запахов нет. Остаётся кожа. — И что с кожей? — Дойка по часам. Гость, когда решу. Гости, когда решу. Кто и когда, ты не знаешь. — Гости те же? — Трое и я. Читала Людмила Сергеевна долго. Рамку она в этот раз не спрашивала: рамка лежала в папке, на шести страницах, и учтено в ней было всё, что она спросила бы. Ложемент вместо станка: в нём лежат. Поворот каждые два часа. Вода и корм по трубке. Пульс и давление у него на экране. Цвет он спрашивает рукой: два нажатия на ладонь, в ответ я жму его пальцы. Не ответила - расстёгивает всё и не спрашивает почему. Грибок под правой рукой, как всегда. — Работа? — С десяти до трёх, как стояла. Темнота твою работу не трогает. — Зачем это вам? - спросила я. Спросила Мила; ей иногда тоже дают слово. — Хочу, чтобы от тебя на двенадцать часов осталось одно тело. Без картотеки. — А мне это зачем? — Не знаю, - сказал он. - Это ты мне скажешь. Я знала зачем и сказала не всё. Под землёй, с повязкой на глазах, мне было спокойнее, чем при свете; я это запомнила. С июля я отвечаю за обоих. Читаю каждую строку и слушаю, каким голосом он говорит «записал». Отвечать за обоих - работа без выходных. В его папке мне предлагали двенадцать часов, в которые проверять нечем: глаза и уши у меня отнимут. Остаётся одна кнопка, и она моя. И ещё. Та вещь, которую я не назвала, при свете торчит из картотеки: всё подписано, она нет. В темноте не подписано ничего. Там она как все. — Подписываю, - сказала Людмила Сергеевна. - С поправкой: первую неделю по шесть часов. — Записал. * * * Шлем он собрал сам. Изнутри мягкий, по мерке, с двумя гнёздами под рога. В уши затычки, поверх них чашки, которые гасят звук: его инженерная гордость. Воздух идёт через фильтр и не пахнет ничем. Про мой нос он знает всё. — Цвет? — Зелёный, Хозяин. Это было последнее, что я слышала. Последнее, что я видела, - номер три. Потом он опустил шлем. Ночная темнота лежит снаружи, и к ней привыкают глаза. Эта стояла по обе стороны век, и привыкать было нечем. В тишине нашёлся звук: гул оси. Он со мной с июня, я давно перестала его замечать. Без всего остального он был размером с комнату, и я жила внутри. Первым кончилось время. Давно ли я лежу, я перестала знать сразу. Который час, в этом доме всегда знал Хозяин; теперь я не знала даже, идут ли часы. За временем кончилась бегущая строка. Она идёт у меня в голове всегда, и узнала я о ней, только когда она встала: ставки, сроки, чужие вклады, что сказать Корнеевым в четверг. В темноте она шла ещё сколько-то и погасла, как гаснет табло, когда закрывают биржу. Я проверила фамилию. Фамилия была на месте. Потом кончились края. Ложемент держал меня всю, ровно, тёплый, как собственная кожа, и где кончаюсь я и начинается он, было не найти. Копыта я поискала нарочно, шевельнула и не нашла: ремни. Тут я и сделала открытие, ради которого, может быть, стоило лечь. В темноте у меня нет ни рогов, ни пятен. Морды нет: изнутри её не видно. Всё, что значится в описи как «хозяйское», сделано для тех, кто смотрит. Изнутри я была та же, что в двадцать восемь лет, в кресле у окна: тяжесть в груди, газировка и левое колено, которое живёт отдельно. Называть было нечего. Ярлык клеят на то, что видно или слышно; в крайнем случае на запах. Осталось то, что трогает, а оно приходило без звонка. Гость хотя бы гудит. Все эти годы я слышала привод за секунду до и успевала повесить «сейчас». Тут не было и секунды. Была пустота, и вот она уже занята. Ждать в темноте нельзя. Ждут определённого: звонка или шагов. Тут не знаешь, чего ждёшь, и ожидание растекается по всей коже сразу; каждый её кусок готов, что начнут с него. Стаканы я узнала сразу: два прохладных кольца и тяга. Газировка, которая стоит во мне с июня, замкнулась, как он обещал, и молоко пошло без уговоров, всё разом. Я слышала его кожей: изнутри, по протокам, которые расширяли, и снаружи, где текло мимо. Пить захотелось, как после селёдки. Трубка была у губ. Ваниль с картоном, старая знакомая; в темноте у неё, между прочим, появился вкус. Эхо в подъезде отвечало на каждую тягу, и громче, чем при свете. Ему ничто не мешало. А за эхом пришло моё время, и в темноте оно оказалось без дна. При свете в нём ничего не называется. Тут ничего не называлось и так, и муть легла на муть: я не знала, сплю я или меня доят. Знало тело. Оно отдавало и было довольно, как бывает доволен человек, который наконец донёс тяжёлое. Следом пришла машина. Машину узнают по честности: она не меняется. Вошла туда, где ходит все эти годы, тем же ходом, на ту же глубину. В темноте я впервые была ей рада, как радуются всему, что можно узнать. А потом пришёл живой, и я не знала кто. Это и было самое сильное во всей папке, сильнее ремней. Руки легли на бёдра. Чьи? При свете я знаю это носом раньше, чем до меня дотронутся: табак, одеколон или дым. Нос молчал. За спиной у меня был человек без запаха и без лица. Он входил в меня, а я не могла повесить на него даже «он». Сначала пришёл страх. Честный, от живота. Правая ладонь нашла грибок и легла сверху. Он был на месте, шершавый, тёплый. В темноте это единственная вещь с надписью, и надпись я знаю наизусть: там моё имя. Я не нажала. Рука лежала. Потом началось узнавание. Имён ещё не было. Был почерк. Живой ошибается. Машина идёт по программе, а этот сбивался, торопился и сопел мне в спину так, что по коже шло тёплое и влажное. Хватал за бёдра, спохватывался. Кончил быстро и хлопнул меня по боку, как хлопают по капоту. «Руки», - сказал бы Хозяин. Может быть, и сказал. Я не слышала. Табак. Ярлык я повесила задним числом, и это было так приятно, что я засмеялась в шлем. Так и пошло. Прохладные сухие ладони, которые сначала разводят и смотрят, а входят потом, с остановками: этого я узнала раньше, чем он начал. Ладонь на крестце, которая лежит и ждёт, пока я привыкну: этому я ответила спиной, как тогда. Спрашивал он и в темноте, один из всех. Четвёртого я узнала не сразу. Он был легче Табака и не останавливался, как Одеколон. Держал за рога. А затем по правому рогу пошло постукивание, ровное, подряд, без пропусков, и штифт отдавал его в лоб. Так отбивает один человек на свете. Считал он пальцем и сам, думаю, этого не знал. Огонёк над постом, надо думать, горел. Я не видела его в первый раз за все годы. Трогали хозяйское: рога и пятна, всё, что сделано для тех, кто смотрит. Отзывалось моё. «Не выбирать» я клеила на зеркало позапрошлой весной, и ярлык не продержался суток. В темноте он исполнялся сам: выбирать было не из кого. Узнавала я после, по почерку, и то не всякий раз. Согнуло меня не знаю на котором. Согнуться было некуда: ложемент держал всю, от копыт до рогов, и то, что обычно уходит в спину и в колени, осталось внутри и ходило кругами. При свете это кончается. В темноте конца не видно, в прямом смысле, и оно ходило, пока его не сменило следующее. Мычала я или нет, знает микрофон. Потом долго не было ничего, потом опять пришли стаканы. Дальше, кажется, был сон. Сон в темноте отличается от яви одним: во сне я видела. Во сне у меня были пятки. Я шла по кафе на Преображенке, на каблуках, и садилась за стол у стены, лицом к двери. Проснулась я от поворота. Ложемент перекладывал меня на бок, как перекладывают лежачих. Пролежни он считает тоже, заранее. И ещё одно я нашла там, под утро, хотя утра не было. Хозяина в темноте нет. Есть то, что приходит, и есть грибок под правой ладонью. Тот, кто берёт, должен видеть, что берёт: это я сказала в кафе, это моё первое условие. В темноте он видел. Я его не видела, и вышло, что мне это не обязательно. Двенадцать часов в сутки у меня нет Хозяина, и Глеба нет тоже. Есть руки, машины и кнопка с моим именем, и ничего при этом не рушится. Вывод я убрала в ящик. Ящик завела новый и пока не подписала. * * * Свет вернули сразу весь. — Цвет? Голос был первым звуком за ночь и оказался громче, чем я помнила. — Зелёный, Хозяин. Расстёгивал он меня снизу вверх, каждую пряжку, и растирал, начиная с колен. Была ванна, была каша. Плед принёс Глеб. — Словами, - сказал он. — Потом. Слова ещё не пришли. — Шесть часов четыре минуты, - сказал он. - Подключений... — Не надо. — Уговор, - сказал он и закрыл тетрадь. Через неделю часов стало двенадцать. Через месяц я ложилась сама, раньше, чем он звал. В договоре это называется «депривация сенсорная, двенадцать часов». У меня для неё своё слово. Про меня всю жизнь говорили: человек в себе. Говорили без одобрения, на комитетах и на свиданиях. В темноте это наконец стало адресом. Глава одиннадцатая Через полгода он пришёл в окно с тем же названием. — Конь, - сказал Хозяин. Стаканы ещё не сняли. Моё время стояло надо мной, как вода над головой. — Это вписано, - сказала я. В окне я говорю медленно. - «Животные - нет. Без срока». — Срок можно пересмотреть. — Порода та же. Он кивнул и ушёл. «Записал» он в этот раз не сказал. Записано было в сентябре. Отказ дался легко. Трудно далось другое. Когда-то Людмила Сергеевна сказала одному названию «нет»; он записал и больше с ним не приходил. Тогда на нём ещё висел ярлык. Теперь «записал» значило у него «отложил». Ящик, заведённый после первой темноты, так и стоял без подписи. В тот вечер я положила в него второе. * * * В мае он принёс на совет календарь. — Корова телится раз в год, - сказал Глеб. - У тебя один отёл за все годы. Я хочу второй. — Молока от него не прибавится. Ось и так держит потолок. — Не прибавится. - Он подумал. - Но так положено. В первый раз он хотел молока. Теперь он хотел, чтобы сходилась таблица. Про Тоню. В апреле она сказала тёте Миле, по видео, что Варе нужен брат. Что они с Костей пробовали опять, и опять ничего. Сказала и перевела разговор: Тоня не просит никогда. Думала я недолго. Затея была его, как и в первый раз. Условие было моё. — Согласна, - сказала Людмила Сергеевна. - Условие одно, заранее и вслух. Отёл ваш. Ребёнок Тонин, с первого дня; бумаги я готовлю заранее. Остальное как тогда: врач мой, в графе «отец» пишется «гости». — Она знает? — Узнает сегодня. — Записал. Тоня молчала в трубку дольше, чем в первый раз. Потом спросила: «А ты?» Я сказала, что мне так легче. Это была правда, вся, какая помещается в телефон. Носить я умею. Растить нет. Разделение труда честное, и придумала его не я. Про вторую беременность коротко. Нос взбунтовался, договор усох, как в первый раз. Темноту врач под землёй оставил, без гостей. Ярлыка я не клеила с первого дня: это был Тонин. Рожала я под землёй. В роддом меня теперь не пустили бы дальше приёмного покоя, и под своей фамилией в этот раз не вышло: на бирке у меня опять стоял номер. Мальчик. Цифру я не спросила, цифры были не мои. Понюхала я его один раз. Названия не искала и теперь. Отвёз его Глеб, на третий день. Тоне я показалась по видео, из палаты, с прежним лицом. — Ты прекрасно выглядишь, - сказала Тоня и заплакала. Бледности программа не умеет. Назвали его Серёжей. В честь дяди, сказала Тоня. Дядя Серёжа - это мой отец. Прямо Тоня не говорит ничего. Легко не было. Было легче: этого я не носила на руках с апреля по июль. Молоко пришло по его часам, на третий день, и телу опять никто не сообщил. Та вещь, которую я не назвала, выросла. Названия я ей не дала и в этот раз. * * * В апреле он пришёл в окно в третий раз. — Ты животное, - сказал Хозяин. - А животное можно продать. Моё время глушит, как вата. Я ждала, пока дойдёт. — Я хочу выставить тебя на аукцион. Закрытый, для своих. — Зачем? Спрашивать в окне мне не положено. Он ответил. — Объект готов. Готовые объекты сдают. Вот оно. Шесть лет я подбирала ему ярлыки: «счетовод», «инженер», «забота», «надзор». Про «инженера» я когда-то понадеялась, что это только профессия. Это было и всё остальное. Он строит линии. До меня был доильный зал под Калугой, на шестьсот голов: построил, сдал и уехал. Следующим объектом была я. Линия вышла на режим. Строить стало нечего, а на готовых объектах инженеры не живут. — Всё верно, - сказала я. В сентябре после этих слов шло «но». Тут я его не сказала. Он ждал «но», я видела. Из окна он впервые уносил «да», которого не понял. * * * На совет директоров я пришла с папкой. До того дня папки носил он. — Продажа состоится, - сказала Людмила Сергеевна. - Животное можно продать, тут вы правы. Осталось выяснить, кто продаёт. Он положил карандаш. — Продажа - это деньги. «Хозяин в деньги не ходит, это в договоре». Фраза ваша. Сказана за моим кухонным столом, когда покупали дом. — Помню. — Продают то, чем владеют. Милку придумала я, для сайта, шесть лет назад. Я её надеваю, и все бумаги за неё подписаны мной. Вы ею пользовались, по договору. Владелец - я. — Дальше. — Конь. В сентябре вы записали «без срока», через полгода пришли опять. Раньше ваше «записал» значило «закрыто». Он молчал. — Папка Одеколона. Подпись, взятая у женщины, которой не было дома. Об этом мы говорили. — Говорили. — И самое первое. Вторник, девятнадцать пятьдесят четыре. Минуту он помнил. Фразу помнил тоже и сказал её сам: — «Мне нужно, чтобы тот, кто берёт, видел, что именно он берёт». — Тот, кто продаёт, уже не берёт, - сказала я. - Вы сегодня сами это сказали, в окне. Объект готов. Я встала. На копытах это делается медленно. — У вас есть слово. «Людмила Сергеевна, выходите». За шесть лет вы не сказали его ни разу. За обоих теперь отвечаю я, значит, скажу я. Он смотрел снизу. — Глеб, выходите. Уши у меня теперь большие, розовые изнутри, и краснеют они, как краснели прежние: вместо лица. В тот вечер их было видно через весь стол. Левое колено на копытах не качается. Качался хвост, сам по себе, у меня за спиной, и я дала ему качаться. Глеб считал. Я видела, как он считает: одними губами, как считал когда-то мои пакеты. — Две тысячи триста сорок три дня, - сказал он. - От кафе. — Я не считала. Я помню по слову. Все. — Сколько у меня времени? — До конца месяца. Дом продаётся: пункт о выходе. Ваша треть будет у вас на счёте в день сделки, расчёт в папке, до копейки. Тетради ваши. Цифры - ваши, это разные папки. Снимки остаются: из дома они не уходят. — А ты? — А я продаюсь. Аукцион проведу сама. — Кому? — Кто больше даст. Я не выбираю. Он долго смотрел на карандаш, потом на меня. Я искала номер четыре. Над ларём он был, и в роддоме был, у двери, с моим пальто в руках. Тут его не было. На меня смотрел номер шесть, хотя фотоаппарат лежал наверху. — Работа хорошая, - сказала я. - Лучшая. Такое делают раз в жизни. — Записал, - сказал он. По привычке: тетрадь лежала на полке, закрытая. Уезжал он, как въезжал: с одной сумкой и платформенными весами. Тетради сложил в коробку; на коробке я напечатала «цифры». Последний лист он вырвал, по линейке, и оставил на столе: суточные за апрель. Ключи положил на ларь, ровно. У калитки он обернулся. Номер четыре. Он был красивый. Этот ярлык я с первого вечера не переклеивала. А графа у номера четыре так и стоит пустая, с той субботы над ларём. Что туда вписывают, я знаю. Не вписала: такие ярлыки клеят вдвоём. Ящик, заведённый после первой темноты, я подписала в тот же вечер. «Сменный». * * * Месяц я прожила в доме одна. Доил меня Аркадий Глебович, по часам. Ремней я не трогала: расстёгивать было некому. Моё время приходило после каждой дойки, и в окно никто не входил. Я лежала в нём под пледом, который принесла себе сама, как в первой квартире. Скучала я, сообщаю честно. По счёту за спиной. По «записал». Это - «скучаю». Ярлык держался, и снимать его я не стала: одно другому не мешает. А дальше была работа, какой у меня не было давно. Дом я продала сама, за цену, которую назначила. Показывала его по видео: камеру держала в руке, а на экране у покупателей сидела женщина в серой блузке. Подписывал юрист, по доверенности. За забором я не бываю. Клиентов я передала. Всех одному коллеге; он умеет считать до девяноста пяти. — Вы надолго, Людмила Сергеевна? - спросил Виктор Павлович. — На десять лет. — А гарантии? — Одну дам. Через десять лет я вам перезвоню. Это была первая гарантия за всю мою практику. Он записал. Ярлыки по дому я сняла сама, начиная с «рабочего места», и сложила в коробку. Один оставила, на зеркале. На коробке напечатала: «слова». Его коробка называлась «цифры». Дата его, слово моё: так мы делили с первой субботы. Программу я выключила сама. Женщина в серой блузке посидела на экране ещё секунду, с человеческим ртом, и погасла. Лицо, которого я не хотела видеть, ушло в банковскую ячейку вместе с фамилией. Отвёз юрист. Тоне я сказала правду, сколько её помещается в телефон: уезжаю работать, по контракту, на десять лет, связи не будет. Куда, Тоня не спросила. Она знает, когда не спрашивать. Варя помахала тёте Миле рукой. Она зовёт меня «тётя из телефона». Выручку я расписала до удара молотка, как делают все, кто умеет считать. Часть Варе, часть Серёже, на те же счета. Остальное на вклад: срочный, на десять лет, без права досрочного снятия. Выйду я в сорок четыре, с процентами. «Людмила Сергеевна, а себе вы так же считаете?» - спросила когда-то Корнеева. Сапожник наконец сшил себе сапоги. Условия лота писала Людмила Сергеевна, и это лучший её договор. Лот: Милка. Полное рабство, срок десять лет. Вся, с осью и с Аркадием Глебовичем; отчество я ему оставила, из песни слова не выкинешь. Аркадий, старый, двухфазный, в лот не вошёл. Он мой. Мне нравится то, что нельзя сыграть: с этого у меня всё началось, над минеральной водой. Рабыню я шесть лет играла, и играла хорошо. Играть я умею лучше всего, что значится у меня в резюме. В лоте слова «играть» нет. Там стоит срок. Деньги и фамилия, куда Хозяин не ходил, на этот срок сдаются на хранение. Стоп-слово сдаётся туда же. Про грибок. Ни одна сделка у меня не сдаётся без грибка, это знают все, кто со мной подписывал. Есть он и в этой. Только с часовым механизмом: десять лет, и замки открыты. Срок и есть грибок. Раньше времени его не нажать. Но сработает он сам, и ставила его я. То, что значится в описи как «моё», в лот не вписано. Я бы вписала: полное так полное. Оно не передаётся. Руки можно занять, голос запретить. Ту, которая смотрит, из рук в руки не отдашь: проверено темнотой. Каталог был готов. Глеб снимал его всё позапрошлое лето, сам того не зная: вид спереди, вид сбоку, вид сзади, три четверти. Под снимками оставалось место для слова. Я наконец написала, под каждым своё. Карточки с номерами печатал мой принтер. Под Калугой у каждой коровы бирка с номером, а имён система не знает; Глебу это всегда казалось недоработкой. На моём аукционе номера были у покупателей. Имя было только у лота. Стартовую цену я назначила сама. Когда-то один дегустатор спросил на сайте, почём литр, и обиднее всего было, что дёшево. В этот раз дёшево не было. Потом я полночи боялась, что не дадут и стартовой: что никто не поднимет карточку. Страх был старый, знакомый, тот же, что в кафе: что засмеются. Последней я напечатала бирку. Себе. Бирка - это ярлык, который вешают на тебя; я всю жизнь стояла с другой стороны принтера. В ту ночь я стояла с обеих. С лица на бирке имя и срок, числами: начало и конец. На изнанку, к коже, я переклеила с зеркала «Я». Потом выключила принтер и отдала юристу, в ту же ячейку. Десять лет у меня ничего не будет называться. Это я тоже проверила темнотой: жить так можно, и адрес я знаю. * * * Аукцион шёл в июне, в зале. Телефоны лежали в ящике «гости». Справки и залог я проверила сама. Коровы не разговаривают. Аукционисты разговаривают. Я говорила своим голосом, с кашей во рту; программа молчала в ячейке. Слушали меня девять человек с номерами в руках, и ни один не переспросил. — Лот единственный, - сказала я. - Милка. Тридцать четыре года, в дойке девятый год. Три шестьсот в сутки, жирность четыре и восемь. Цифры я читала с листа, с его чертёжного почерка. Аукцион - это работа. На работе у меня цифры. — Полное рабство. Срок десять лет, досрочного снятия нет. Шаг назначаю я. Стояла я на тумбе, как стоят лоты, и вела торги, как ведут аукционисты. Выше ключиц - консультант, ниже - корова. В первый вторник на посту между ними лежала манишка на липучке. Тут не лежало ничего. Одна продавала другую, и обе были согласны. Копыта на тумбе стоят громко: цок на каждое слово. Хвост ходил сам. Каша во рту мешала на длинных словах, и «досрочного» я выговорила со второго раза. Шесть лет при мне считал один человек. В последний вечер считала я, вслух: номера карточек и шаги. Он удивился бы, как ровно у меня выходит. Смотрели девять человек. Чужой взгляд греет, это я знаю с первой субботы при гостях; тут грело так, что с левой капнуло на тумбу. Никто не засмеялся. Я проверила. Табак выбыл на третьем шаге и сказал: «Ничего себе». Шаг я, признаться, под это и назначала. Одеколон торговался за свою работу дольше, чем я думала. Карточку он опустил с лицом автора, которому отказали в надзоре. Третий поднял брови: можно? Я кивнула: ставки принимаются от всех. Он поднял карточку. Остальных я не знала. Так и было задумано: я не выбираю. Под конец поднимались две карточки, по очереди, как дышат двое в одной комнате. Потом одна перестала. — Раз, - сказала я. - Два. На «три» у аукционистов не слово, а молоток. Молоток я держала сама, в правой. Эта рука шесть лет пролежала на грибке и не нажала ни разу. Могла и не нажимала; на этом у меня всё и стояло. Перед ударом я заглянула в ящик «страшно, но хочу». Под землёй, перед первой операцией, в нём лежала пыль. Теперь он был полон доверху, обоими словами. Это и называется «в себе». Рука нажала. — Продано. Кому, не скажу. С удара молотка называть - не моя работа: так стоит в условиях, а условия писала я. Одно сказать ещё можно. Он смотрел. Не в каталог. В таблице, где клиентам я расписываю жизнь до девяноста пяти, у меня после срока идёт одна клетка. Пустой я её не оставила. В ней слово, старое, с первого вечера. «Посмотрим». 79 57 Оставьте свой комментарийЗарегистрируйтесь и оставьте комментарий
Последние рассказы автора mamuka40![]()
Подчинение, Ваши рассказы, Секс туризм Читать далее... 3934 60 10 ![]() ![]() |
|
© 1997 - 2026 bestweapon.one
Страница сгенерирована за 0.028503 секунд
|
|