Королева

1. Голоса

Слово пропало посреди фразы.

Клэр стояла у доски с мелом в руке и объясняла что-то про миндалевидное тело, когда обнаружила, что слово, которое она держала секунду назад, исчезло. Не забылось - исчезло, оставив после себя гладкую глухую пустоту, как язык находит её на месте выбитого зуба. Группа ждала. Кто-то кашлянул. «Ничего, Клэр, садитесь, вернёмся к этому в пятницу», - сказал профессор Лансинг тем голосом, которым говорят с очень старыми и очень больными, и никто не поднял глаз, пока она шла к своему месту. Деликатность оказалась хуже смеха.

В коридоре завибрировал телефон. «Мама». Клэр смотрела на экран, пока он не погас, потом набрала: «Всё нормально, перезвоню вечером» - и, конечно, не перезвонила. У матери появился особый голос для разговоров с дочерью - осторожный, как вода в стакане, который несут через всю комнату, боясь расплескать. От этого голоса хотелось кричать. «Всё нормально» - два слова, которые Клэр за последний год произнесла чаще любых других. Отец не звонил вовсе: он присылал фотографии соседского кота в нелепых позах, без подписей. Это был его способ сказать «я здесь».

До прошлой осени у неё была жизнь, которую она считала неудавшейся только потому, что в ней ничего не происходило: третий курс психфака, теперь уже во второй раз; съёмная квартира на троих с Мэй и Джулс, где вечно пахло чужим кофе и чужими духами; смены в кофейне по выходным; вторники на линии доверия, где она училась слушать чужую боль и не принимать её на себя; эссе, которое откладывалось третью неделю подряд. Сейчас она многое отдала бы за право вернуться в эту скуку.

Авария случилась в конце октября, под дождём. Она возвращалась домой после смены и думала только об эссе. Дождь бил по лобовому стеклу так, что дворники не справлялись; радио бормотало что-то необязательное. Светофор впереди мигнул жёлтым, потом красным. Она сбросила скорость - привычно, не думая, - и краем глаза поймала свет фар, слишком высокий и яркий, летящий на неё сбоку.

Фура выскочила на красный.

Клэр не успела ничего решить - удар пришёл раньше мысли о нём. Металл смялся с долгим скрежетом, стекло брызнуло внутрь ледяными иглами, и крик вырвался сам, не из горла, а из самой глубины лёгких. Потом наступила темнота: не та, что бывает под закрытыми веками, а вязкое плотное ничто - без времени, без боли, без снов.

Операция длилась девять часов. Разрыв селезёнки, переломы рёбер, пробитое лёгкое, тяжёлая черепно-мозговая травма. Хирурги скажут родителям - осторожно, подбирая слова, - что восстанавливали её по частям, орган за органом, кость за костью. Преувеличения в этих словах не будет.

Когда Клэр открыла глаза в реанимации, мир оказался нестерпимо ярким, будто с него содрали кожу. Каждый звук резал, каждый луч от лампы над кроватью входил в затылок и оставался там тупой пульсацией в такт сердцу. Лицо матери было серым, присыпанным пеплом. Отец держал её за руку так крепко, что побелели суставы: боялся отпустить, чтобы она не исчезла снова.

Восстановление заняло восемь месяцев, и она продержалась их на списках и счёте: оценивала боль по десятибалльной шкале, считала шаги до окна, записывала в тетрадь, что съела и сколько часов проспала. Порядок был единственным, что ещё подчинялось ей. Шрамы остались - врачи предупреждали, - но знать о них и видеть каждое утро в зеркале ванной оказалось разными вещами. Длинный розовый рубец от груди до пупка, который она возненавидела больше всего остального. Тонкие белые линии на висках, где вскрывали кость. Тело казалось перекроенным: кто-то разобрал её и собрал заново по чужим чертежам, ошибившись в паре мест. Она избегала зеркал так старательно, что Мэй в шутку стала называть её вампиршей.

Головные боли пришли сразу после выписки: сперва тупые удары за глазами, потом вспышки - короткие и слепящие. Клэр глотала обезболивающее горстями. Друзья поначалу жалели - присылали открытки, приносили суп, - но жалость, как выяснилось, устаёт быстрее, чем боль. К зиме звонки стали реже. К весне прекратились почти совсем. Осталась боль, растущий тягучий страх и мысль, к которой она каждый вечер подходила и от которой каждый вечер отворачивалась: прежняя Клэр не вернётся.

Голоса появились на третьем месяце после выписки.

Сначала шёпот: невнятный, многоголосый, как радио, которое ловит сразу десяток станций. Слова не складывались, только шелест и обрывки языка, какого она не слышала ни в одном учебнике. Иногда в этом шуме ей чудилось собственное имя - произнесённое низким, не её голосом, от которого по предплечьям бежали мурашки.

Она никому не говорила. Училась на психолога и хорошо знала, что бывает с теми, кто признаётся врачам в голосах: наблюдение, консультация, диагноз, который потом перечитывают на каждом собеседовании до конца жизни. Поэтому - «всё нормально». Поэтому - улыбки соседкам. А по ночам, когда шёпот становился громче, она зарывалась лицом в подушку и тихо, без звука, выла, чтобы не разбудить Мэй за стеной.

Однажды Мэй всё-таки постучала. Было два часа ночи; Клэр лежала лицом в подушку и старалась дышать неслышно. Дверь приоткрылась на ширину ладони, и в щель просунулась кружка.

— Это ромашка, - сказала Мэй шёпотом. - Она ничего не лечит. Я просто не знаю, что ещё можно принести.

Рот Клэр уже складывался в привычные два слова, как улыбка на рабочем месте.

— Не говори, - перебила Мэй. - Просто возьми.

Она взяла. Мэй постояла в щели ещё секунду, не заходя, и закрыла дверь так осторожно, что щелчок замка был почти не слышен. Расспросов Клэр выдержала бы легче: она поняла, что её слышат - каждую ночь, - и берегут. Что вся эта вежливая тишина за стеной держится не на безразличии.

Многоголосье медленно сливалось в одно. И в конце октября, почти ровно через год после аварии, когда за окном шёл тот же дождь, что и в ту ночь, Клэр услышала её по-настоящему.

Голос был женский - низкий, мягкий, с лёгкой хрипотцой: так говорят люди, уставшие раньше, чем успели постареть.

— Наконец-то ты меня слышишь.

Клэр замерла. Сердце ударилось о рёбра и пошло вразнос. Она сидела на кровати в темноте, вдавив ладони в виски, и футболка прилипла к спине от холодного пота.

— Кто... кто ты? - Собственный голос показался ей чужим, тонким, сорванным.

— Меня зовут Изольда. Но ты можешь называть меня Королевой.

В голове что-то сдвинулось - именно движение, как если бы кто-то осторожно провёл пальцем по изнанке черепа.

— Ты... у меня в голове? Ты не можешь быть настоящей. Это травма. Последствия. Мне просто кажется.

— Твоя травма открыла дверь. А я долго искала подходящую.

— Нет. - Клэр зажмурилась до цветных пятен. - Тебя нет. Ты симптом. Постконтузионный синдром, поражение височной доли, да мало ли что ещё. Я изучаю это третий год, я знаю, как это называется.

— Если я галлюцинация, почему ты так боишься? Галлюцинации не пугают тех, кто твёрдо знает, что они ненастоящие.

Клэр открыла глаза. Комната была пуста, как всегда: ни силуэта у окна, ничего, что можно было бы записать в протокол, если бы она когда-нибудь решилась пойти к врачу. Только голос - внутри, там, где раньше были лишь её собственные мысли.

— Докажи, - выговорила она, цепляясь за это слово как за перила. - Скажи то, чего я знать не могу.

Голос помолчал ровно столько, чтобы стало страшно. Потом перед глазами - прямо на изнанке век - вспыхнула картина.

Огромный зал. Своды, уходящие в недостижимую высоту. Колонны из чёрного камня, отполированного до зеркального блеска. Сотни склонённых голов, как трава под ветром. И женщина на троне: властная, с фарфорово-бледной кожей и глазами цвета тёмного янтаря. Клэр показалось, что она смотрит не в пространство видения, а прямо на неё, сквозь картинку, сквозь время.

— Это мой мир. Твоё тело не выдержало бы прямого соприкосновения с ним, но отголосок я дать могу.

Картинка поплыла, и Клэр увидела саму себя со стороны: маленькую, дрожащую, свернувшуюся посреди смятых простыней. Зрелище было таким унизительным - видеть собственную беспомощность глазами, а не на ощупь, - что к горлу подкатила тошнота.

— Я пришла не из твоего больного воображения. Я пришла из другого места. И хочу, чтобы ты меня впустила.

Разницу Клэр чувствовала чем-то более древним, чем ум. Голос был живым. Он не просто звучал - он касался, у него были вес и температура, горячая и ледяная сразу. Он даже пах, хотя пахнуть было нечему: нагретым воском и раздавленным инжиром.

— Я могу показать тебе то, что ты забыла.

Перед глазами всплыло: комната детства, обои в мелкий цветочек, выцветшие, с чайным пятном у плинтуса. Она не вспоминала этих обоев много лет.

— Откуда ты знаешь?.. - прошептала она.

— Я вижу тебя насквозь. Страхи, желания, мысли, в которых ты не признаёшься себе. Например: ты не перезвонила матери. Она сидит сейчас на кухне, держит телефон на коленях и смотрит в телевизор, не видя экрана. Сама она не позвонит - боится, что ты услышишь, как она плачет.

Клэр выдохнула, как от удара. Этого нельзя было знать. Это было жестоко. И - поняла она позже - выбрано точно: из тысячи доказательств голос взял то, которое причиняло больше всего боли.

— Зачем тебе я? - Лицо вдруг оказалось мокрым, и она не знала, когда начала плакать.

— Ты дверь. Твоё тело слабое, изломанное, но оно способно меня вместить. Я хочу почувствовать свободу. Ты не представляешь, каково это - быть запертой в одном теле, сколько себя помню, и знать каждый его угол и каждую границу до тошноты.

— Ты хочешь занять моё тело?

— Мы поменяемся. Тело не терпит пустоты: если я войду в твоё, твоё место займёт моё. Ты проснёшься там, где просыпалась я.

— Где?

— Там, где тебе не будет больно.

Клэр отметила - той профессиональной частью себя, которая не отключалась даже сейчас, - что на вопрос «где» голос ответил как на вопрос «зачем». Это называется уклонением. Она запомнила это и не стала настаивать.

— Это ненадолго, - добавила Изольда. - Я не заберу его насовсем, по крайней мере не собираюсь. Я хочу понять, что значит быть живой по-настоящему. Без цепей. Без правил, которые копились вокруг меня с рождения, пока от меня не осталась одна корона.

— А если я откажусь?

— Тогда я останусь здесь. Буду говорить с тобой каждую ночь, пока ты не перестанешь понимать, где кончается твой рассудок и начинаюсь я. И ты будешь мучиться этой неуверенностью дольше и больнее, чем если бы согласилась сейчас.

Клэр сглотнула. Клиническая память услужливо подсовывала предпосылки: тяжёлая травма, хронический стресс, изоляция, обезболивающие в лошадиных дозах - измученный мозг вполне способен построить такую убедительную галлюцинацию. Но под любым диагнозом шевелилась другая уверенность, тише и упрямее: этот голос - не её. Он был совсем другим. Подделать такую непохожесть изнутри собственной головы было невозможно.

— Сегодня я потеряла слово, - сказала она вдруг, неизвестно кому. - Просто слово, посреди фразы. Знаешь, что будет следующим?

— Знаю. - Голос не торжествовал, и от этого было хуже. - Поэтому ты и согласишься.

— Если я соглашусь... что будет?

— Ты почувствуешь, как я вхожу. Это не больно. Я войду целиком, без остатка, иначе тело не примет. Ты отойдёшь в сторону, уступишь мне место у руля. Но ты вернёшься. Я обещаю.

— А если я не вернусь?

Голос помолчал дольше обычного. Когда он заговорил снова, в нём впервые прозвучала человеческая усталость - надтреснутая, не поддающаяся подделке.

— Тогда я останусь в твоём теле. И проживу твою жизнь вместо тебя. Но я этого не хочу, слышишь? Думаешь, я не понимаю, как это страшно - стереть себя, чтобы влезть в чужую кожу? Я тоже боюсь. Но я задыхаюсь - в собственной короне, в собственном имени, которое ношу с рождения и уже не помню, было ли оно моим. Позволь мне выдохнуть. Один раз.

И Клэр почувствовала: внутри сдвинулось по-настоящему. Физически до жути - как если бы большая невидимая ладонь легла ей на плечо изнутри грудной клетки. Чужая, весомая, не враждебная и безнадёжно чуждая. В этом прикосновении было столько застарелого желания, спрессованного годами отчаяния, что Клэр на секунду забыла дышать.

— Хорошо, - выдохнула она, и слово вышло почти молитвой. - Я согласна.

— Умница. Не бойся: что бы ни случилось дальше, ты ничего не теряешь. Если я всего лишь плод твоего воображения, ты уснёшь, утром проснёшься как обычно, и мы обе забудем этот разговор. А если я настоящая...

Клэр не дослушала.

В голове повернулось - сначала бережно, как ключ в смазанном замке; потом сильнее. Её мысли послушно отступали в стороны, освобождая место чему-то огромному, тёмному и бесконечно постороннему, что заполняло её изнутри, как прилив заполняет пустую бухту. Её «я» теряло очертания, будто кто-то стирал карандашный набросок ластиком, начиная с краёв.

Последнее, что она услышала - уже не ушами, из самой глубины гаснущего сознания:

— Спасибо, моя хорошая. Я постараюсь быть бережной.

В этом «спасибо» было облегчение, слишком быстрое для благодарности. Клэр заметит это позже.

Потом исчезли звуки: дождь за окном, скрип кровати, собственное дыхание. Потом - ощущения: вес одеяла, влажный холод футболки, боль за глазами, которая мучила её почти год и вдруг отпустила совсем. Последней, за секунду до конца, пришла мысль - с той ледяной ясностью, какая бывает на пороге сна или смерти:

«Я никогда не узнаю. Была ли ты настоящей. Или я сошла с ума».

2. Пробуждение

Сознание возвращалось не рывком, как от будильника, а медленно - так всплываешь из плотной тёмной воды, густой, пахнущей приторной сладостью перезрелых фруктов. Первой дошла мягкость. Простыни касались кожи прохладным шёлком, и под этим касанием всё тело, каждая клетка, отзывалось тягучей ленивой истомой. Она лежала на спине, раскинув руки, и где-то глубоко внутри ещё звучал отголосок восторга, накрывшего её в миг перехода, - эхо крика, отражённое от стен пустого зала.

На самом краю пробуждения мелькнуло другое - тонкое, испуганное, полузабытое: дождь за окном её комнаты в съёмной квартире, скрип старой кровати, голоса соседок за стеной. Мелькнуло и погасло, как гаснет сон в первую секунду после того, как откроешь глаза. Осталось только послевкусие: на дне сознания закрылась дверь, которую теперь не найти.

Она открыла глаза.

Потолок был так высок, что терялся в полумраке, и по нему плыли мягкие шары света, пульсируя в такт её дыханию. «Я Изольда, - вспомнила она. - Меня зовут Изольда». Из чистого любопытства, без всякой цели, она подумала: «Ярче».

Свет послушно усилился. Шары вспыхнули - отклик на мысль, ещё не оформленную в слово. «Тише», - подумала она следом, почти играя, и они сжались до мерцания, как угли под пеплом. Сердце ёкнуло от узнавания чего-то огромного. Магия. Настоящая, подвластная мысли - без усилия, без слова, без жеста.

Она села.

Тело откликалось на каждое движение щедро и чуть позже, чем она ожидала, - так отзывается на шаг глубокая вода. Всё в нём было больше, чем она привыкла: плечи, руки, длина ног, сама глубина вдоха. Она подняла ладони к лицу. Длинные тонкие пальцы, безупречная кожа. Ни родинки. Ни шрама. Ни следа той аварии, ни следа скальпеля.

Она замерла.

Потом медленно, как касаются чего-то очень хрупкого, провела рукой от груди вниз - туда, где почти год тянулся длинный розовый рубец, который она научилась не видеть. Под ладонью была гладкая прохладная кожа. Ни одной неровности.

Горло сжалось раньше, чем она поняла почему. Это было облегчение, такое острое, что походило на боль, и сразу за ним - горе, такое же острое и ни с чем не соразмерное. Рубец был уродлив, но он был её. Он был доказательством: с ней случилось что-то настоящее, и она выжила. Теперь доказательств не осталось. Она сидела на краю огромной кровати и плакала без звука, а потом вдруг засмеялась - потому что впервые за год за глазами не было боли. Совсем. Ни тупого удара, ни вспышки. Голова была ясной и лёгкой, как комната, из которой вынесли мебель.

Воспоминания приходили обрывками, как страницы книги, пролистанной чужой рукой. Имя. Лица: старик с седой бородой, женщина с серебряными волосами, несколько мужчин, чьи запахи и движения тело узнавало раньше неё - мурашками, лёгким жаром в ладонях. Это пугало и странно притягивало: как читать не свой дневник и вдруг увидеть, что почерк неотличим от твоего.

Она поднялась. Босые ступни ощутили прохладу гладкого камня. Покои были огромными и тонули в полумраке; она прошлась по ним, привыкая к новому центру равновесия, к новой длине шага, и остановилась перед высоким зеркалом.

Высокая. Чёрные густые волосы литой волной ниже лопаток. Лицо острое, аристократичное, с красотой, которая не просит разрешения нравиться. Глаза тёмного янтаря под прямыми резкими бровями; высокие скулы; нижняя губа полнее верхней - асимметрия, которая должна была портить лицо и вместо этого делала его невозможным забыть. Кожа без единой тени, гладкая, как мрамор. Та самая женщина с трона, только без короны и без склонённых голов.

Год она избегала зеркал. Сейчас не могла отвести взгляд.

«Так вот что ты имела в виду, - подумала она, и мысль пришла не совсем её голосом, а эхом кого-то, кто стоял на этом месте перед этим стеклом. - Без остатка».

Она не отошла от зеркала. Пальцы сами вернулись к той линии, где был рубец, - от груди вниз, - и кожа отозвалась, как отзывается натянутая струна на едва заметное прикосновение, долгим, расходящимся кругами звоном. Звон начался именно там, где прежде была рана и откликалась только боль. Она вздрогнула, удивившись себе. Повторила. Звон пошёл дальше: по рукам, по рёбрам, в глубину живота, где медленно завязывался тугой горячий узел.

Женщина в зеркале смотрела на неё с любопытством и без малейшего стыда. Это и было удивительнее всего: стыда не было. Он остался там, в комнате с тонкими стенами, под одеялом, вместе с привычкой прислушиваться, не проснулась ли за стеной Мэй.

Она опустилась на край кровати, не отводя глаз от собственного отражения. Дальше всё происходило так, как бывает во сне, когда знаешь дорогу, не зная откуда. Руки не казались чужими - скорее руками пианиста, который садится за незнакомый рояль и обнаруживает, что пальцы помнят этюд. «Ещё раз, - сказала она себе. - Медленнее». Тело послушалось, и стало ясно: оно умеет ждать так же хорошо, как умеет вспыхивать.

Дыхание сбилось на середине вдоха, как сбивается шаг на лестнице, где не хватает ступени. Она не успела понять, что происходит: тело решило раньше неё, пальцы разжались, голова откинулась, а шары света под потолком вспыхнули ярче, откликаясь на то, что она не догадалась скрыть, и медленно осели до тусклого янтаря. Тишина стала гулкой от её собственной крови.

Клэр знала удовольствие другого сорта: тихое, украдкой, с оглядкой на стены и всегда чуть мимо, чуть не до конца - как письмо, которое отправляешь и не дожидаешься ответа. Сейчас ответ пришёл раньше вопроса. Она пила воду из кубка маленькими глотками и смотрела, как дрожит в нём свет.

«Это не моё знание, - подумала она. - Тело помнит». Мысль не испугала.

Дверь беззвучно отворилась.

Вошёл человек в тёмно-зелёной ливрее, остановился у порога и поклонился с безупречной точностью.

— Ваше Величество, уже три часа пополудни. Вы всё ещё не изволили завтракать. Канцлер Вельдер почтительно просит аудиенции.

Изольда смотрела на него сверху вниз. Он был вдвое ниже неё - макушка едва доставала ей до пояса. Широкое обветренное лицо, короткая борода по линии скул, плечи непропорционально мощные для такого роста, ладони в буграх мышц, привычных к тяжёлой утвари, а не к перу. В памяти всплывали обрывки: невысокие фигуры в коридорах, склонённые головы, поспешные шаги. Все слуги здесь были маленькими так же, как она была высокой, и это не походило на случайность. Дверная ручка, за которую он взялся секунду назад, пришлась вровень с её бедром - мелочь, разом объяснившая, для чьего роста на самом деле построен этот дворец. И от понимания, что она самая высокая вещь в любой комнате, как башня в чистом поле, на секунду закружилась голова.

— Завтрак, - сказала она. Голос вышел низким, чужим и безошибочно своим. - Здесь. И передайте канцлеру: завтра.

Слуга - его звали Брен, как всплыло в памяти, - поклонился и исчез. Через несколько минут двое вкатили в комнату стол на бесшумных колёсах. Изольда встала помочь - и оба отпрянули, как от огня; посуда тихо звякнула. Она села обратно, чувствуя, как горят уши. Тот, что помоложе, украдкой поднял на неё глаза, оценил, как оценивают погоду перед выходом из дома, и вдруг, неловко, одними губами, улыбнулся и тут же опустил голову. Она улыбнулась в ответ и поняла, что это, кажется, первая улыбка в этом дворце, которой никто не ждал.

Запах ударил сразу: свежая выпечка, баранина с мёдом и гранатом, фрукты, острое - корица и обжигающий перец. Желудок откликнулся голодным спазмом такой силы, что она невольно рассмеялась - коротко, хрипло.

Она ела, почти не замечая вкуса. «Неужели я Гулливер в царстве лилипутов?» Судя по размерам стола, лилипуты привыкли кормить её за двоих.

«Завтрак. Здесь». Два слова - и двое взрослых людей вкатили стол, кланяясь. Приказ вышел из неё так же естественно, как дыхание, и она поняла это только сейчас, когда было поздно удивляться вовремя. Из потребности проверить, осталось ли в теле хоть что-то от старой поступи, она поднялась и пересекла комнату так, как ходила Клэр: ссутулив плечи, глядя под ноги, как человек, боящийся задеть кого-нибудь локтем в переполненном автобусе. Получилось. Но только через усилие, через сознательную неуклюжую команду мышцам - держись мельче, держись тише: она вела чужую марионетку по давно знакомой дороге. Спина сама выпрямлялась на середине комнаты, плечи сами разворачивались. Ей пришлось напоминать себе о сутулости дважды. Приказ слугам дался сам. Это далось трудом.

Она закрыла глаза и заставила себя вспомнить - намеренно, как заставляют вспомнить номер телефона, который вот-вот забудешь. Запах кофе в общей кухне, когда за стеной ещё спит Мэй. Скрип третьей ступеньки на лестнице съёмной квартиры, которую все обходили по привычке. Смех Джулс, громкий для маленькой кухни, всегда обрывающийся на середине фразы.

Всё пришло. Чётко, узнаваемо, на своих местах. Но пришло - она заметила и это - с крохотной задержкой, как если бы руку пришлось протянуть чуть дальше, чем раньше. Не потеря. Пока не потеря. Только первая, тончайшая пядь расстояния между ней и тем, что раньше лежало под самой кожей.

Тогда она позвала.

Не вслух - внутрь, туда, откуда несколько часов назад в темноте её комнаты прозвучал низкий голос с лёгкой хрипотцой.

«Ты здесь?»

Тишина.

«Ты обещала. Скажи что-нибудь. Что угодно».

Тишина не ответила - и не в том смысле, в каком не отвечает пустая комната. Эта была плотная, гладкая, без малейшего эха: голос не умолк, исчезла сама возможность его услышать. Раньше между вопросами Клэр и ответами Королевы были паузы - живые, настороженные, с ощущением кого-то на другом конце. Сейчас паузы не было вовсе. Было только место, где помещался разговор, заросшее, как тропа, по которой год никто не ходил.

— Изольда, - прошептала она вслух. - Королева. Ты слышишь меня?

Голос сорвался на середине имени. Её собственный голос, низкий и бархатный, которым она час назад отдавала приказы слугам, прозвучал незнакомо, как будто говорил кто-то, стоящий чуть позади и слева.

Она вспомнила обещание - не слова, а форму, интонацию: «Ты вернёшься. Я обещаю». Тогда, в темноте прежней комнаты, это звучало как якорь, за который можно держаться, соглашаясь. Теперь это было похоже на дверь, которую показали один раз и закрыли, не сказав, с какой стороны останется ручка.

Страх, поднявшийся в ней, был не тем, которого она ждала, - не страхом перед короной, приказами, чужим телом. Он был тише и гаже: страх, что дверь уже закрылась, пока она ела завтрак и смеялась над Гулливером. Страх не успеть спросить, потому что спрашивать уже некого.

Она сидела так долго, не открывая глаз. За окном сад медленно менял цвет: полдень клонился к вечеру.

Платье лежало на кресле у стены - плотный шёлк, ряд крючков вдоль спины, тонкая застёжка на плече, с которой она никогда прежде не имела дела. Руки потянулись сами, спокойно и уверенно: крючок за крючком, снизу вверх, узел на шнуре с одной попытки, без зеркала. Потом филигранная застёжка на плече чуть не хрустнула под пальцами: унаследованная сила забыла, что фарфоровые крючки не рассчитаны на хватку, способную согнуть кочергу. Изольда ослабила пальцы и попробовала снова - бережно, вручную, не на автомате. Получилось. Она фыркнула: первый урок нового тела оказался не про магию и не про королевство, а про то, сколько силы нужно, чтобы застегнуть платье и не порвать его.

Рука сама открыла нужный ящик туалетного столика и достала кольцо с тёмным камнем. Надела его на средний палец левой руки - она его не выбирала. Губы шевелились, и только спустя несколько тактов она поняла, что напевает: мелодию без слов, детскую, незнакомую. Она оборвала её, не дойдя до конца. Мелодию она не знала. Тело знало.

Вернувшись к окну, она увидела город: он лежал внизу, как пролитый свет, - узкие улицы, золотые от фонарей, плоские крыши с бельём, и над всем этим тонкие башни, вытянутые так высоко, что закружилась голова. Ближайшая, самая высокая, была серой и без единого окна. «Храм», - подсказала память, и тело на этом слове чуть подобралось, как собака, услышавшая свою кличку от человека, которому не доверяет. Она отвела взгляд. Воздух пах дымом, мокрым камнем и чем-то цветущим; в нём не было ни лекарств, ни чужой жалости.

К вечеру она поняла, что хочет позвать Каэля. Не как хочет женщина - как проверяет гипотезу студентка: если тело помнит то, чего не помнит она, быстрее всего узнать, что именно, у человека, чьё имя оно произносит без спроса. И ещё одно, о чём не хотелось думать: после этой гладкой тишины внутри ей нужно было, чтобы кто-нибудь в этой комнате сказал вслух её имя - любое.

— Пригласите ко мне... - Голос сорвался на первой букве. Служанка в дверях, видимо, решила, что ей послышалось, и переспросила; королеве пришлось повторить громче: - Пригласите ко мне Каэля.

Имя пришло само, всплыло из памяти этого тела раньше, чем она спросила себя, откуда его знает: рефлекс руки, которая в темноте знает, куда тянуться, а не воспоминание.

Каэль появился через четверть часа. Он был выше слуг, но на голову ниже самой Изольды: стройный, тёмноволосый, с волосами, собранными в короткий хвост, с той спокойной грацией, какая бывает у людей, давно привыкших находиться рядом с властью, не будучи ею. Он опустился на одно колено.

— Ваше Величество призвали меня.

Изольда подошла ближе. Разглядывала его так, как разглядывают вещь, о которой много слышали и ни разу не держали в руках, - хотя тело, судя по тому, как спокойно легло дыхание от его запаха, держало его не раз. Запах был чистый, чуть пряный, с нотой кожи и нагретого дерева, и отозвался в ямке горла раньше, чем она решила, нравится ей это или нет.

Приказ уже поднимался - готовый, отлаженный чужой памятью, не её ртом. А из-под него рвануло другое, тонкое, до дрожи узнаваемое: «Я не умею приказывать. Мне страшно. Я всю жизнь дважды говорила „извините“, прежде чем попросить пересесть».

— Встань, - сказала она. - И разденься.

Он поднял глаза - в них мелькнуло удивление, но ни секунды промедления. Каэль снял одежду без суеты, как человек, которому нечего прятать, сложил её на кресло и выпрямился перед ней - подтянутый, вылепленный годами тренировок, о которых она не знала ничего. Он не прикрылся и не опустил глаз. Он ждал следующего такта, который, очевидно, знал лучше неё.

Следующего такта не было.

Приказ закончился, а за ним - пустота. Тело знало, что полагается дальше; она нет. Она стояла перед красивым, почти незнакомым мужчиной и вдруг поняла, что не представляет, чего хочет. Выяснить, можно ли здесь хоть что-нибудь решить самой, оказалось страшнее, чем отдавать приказы.

— Что вам угодно, госпожа? - спросил он негромко.

— Не знаю. - Слово вырвалось прежде, чем она успела его прикусить. Королева не должна была так говорить. Клэр иначе не умела.

Каэль моргнул - один раз, как человек, которому задали вопрос на чужом языке. Потом помолчал, взвешивая что-то, и сказал без тени насмешки:

— Тогда можно начать с малого.

— С чего?

— С того, что вы захотите сами.

Она думала, и это были самые длинные три секунды за весь день.

— Подойди.

Он сделал шаг и остановился, не доходя до неё. Что-то в этой неподвижности - в том, как он не позволял себе лишнего движения, пока она не решила, - заставило её спросить, и голос получился тише, чем она рассчитывала:

— Ты хочешь этого? Не потому что я так велела.

Он смотрел на неё долго.

— Вы никогда не спрашивали, госпожа.

— Я спрашиваю.

— Хочу. - Это прозвучало слишком просто для придворного. Ни заученности, ни поклона.

Она подняла руку и коснулась его груди. Осторожно: боялась собственной силы, и ладонь легла так бережно, словно он был из тонкого стекла. Под кожей билось сердце - быстро, неровно. Он тоже боялся. Эта мысль неожиданно успокоила её больше, чем что-либо за весь день.

Его рука поднялась и остановилась на волоске от её щеки. Не коснулась. Ждала. Изольда повернула голову сама и прижалась лицом к раскрытой ладони, и это было первое решение, принятое ею самой.

Поцелуй оказался неожиданнее всего, что могло последовать за ним: остальное можно было принять за ремесло, поцелуй - нет. Он был неторопливым, внимательным, с привкусом вина и осторожности, и в какой-то момент она поймала себя на том, что наклоняется всё ниже, а он тянется к ней на носках, неловко и трогательно, - и от этого усилия, маленького и честного, что-то в ней дрогнуло и подалось.

«Тише», - подумала она, и шары света послушно сжались, оставив комнате один янтарный полумрак.

Она узнавала его, как слепой узнаёт чужой город, - ладонями. Линия плеч. Тонкий шрам над лопаткой: она спросила о нём шёпотом, и он ответил, что в двенадцать лет упал с крыши конюшни и гордился тем, что не заплакал. Родинка у ключицы. Мышцы на спине, вздрагивавшие под её пальцами, как вздрагивает шкура лошади под первым прикосновением. Он закрыл глаза, и ресницы чуть дрогнули. Одежда ушла последней, как уходит ненужное слово из фразы, которую уже поняли. Шёлк простыни был прохладным, его ладони - горячими, и между этими двумя температурами, как между берегами, медленно шла река.

Время потеряло ровность. Тяжесть и невесомость вместе. Его дыхание у самого уха и её собственное имя, чужое, произнесённое шёпотом и звучавшее странно, как слово на незнакомом языке, который вдруг начинаешь понимать. Ладони, которые просили, а не требовали. Она боялась сжать сильнее, и он смеялся ей в плечо: «Не бойтесь. Я крепче, чем выгляжу». Где-то под рёбрами шевельнулся тонкий испуганный голос: «Ты не умеешь быть такой. Ты не умеешь не извиняться», - и она не стала ему отвечать, а только сильнее прижалась к тому, кто держал её так, будто она могла рассыпаться. Голос замолчал. Хотя бы телом.

Потом дыхание сбилось - на середине вдоха, там, где не хватает ступеньки, - и на секунду она перестала понимать, кто именно сорвался: та, что приказывала, или та, что всю жизнь боялась попросить. Шары света погасли совсем, все разом, как задержавшие дыхание вместе с ней.

Каэль не ушёл сразу. Он лежал на боку и смотрел на неё, и его рука поднялась, чтобы убрать прядь с её лица, - и остановилась на полпути. Он убрал её, как убирает человек, пойманный на чём-то недозволенном.

— Можешь идти, - сказала Изольда. Голос нашёлся не сразу; внутри ещё дрожал тонкий извиняющийся отзвук, которому не было места в этой комнате.

Каэль поклонился, собрал одежду и направился к двери. На пороге остановился.

— Ваше Величество... Обычно вы призываете двоих. Или троих. - Он говорил небрежно, как говорит человек, который долго готовил фразу и не хочет, чтобы она звучала готовой. - Остальные королевы соревнуются в этом друг с другом, и вам приходилось держать марку. Я удивлён, что сегодня только я. - Он помедлил. - Не подумайте, что я жалуюсь. Я не имею права.

Это «не имею права» он произнёс чуть быстрее остального. Изольда приподняла бровь: значит, у этого тела была норма, и она нарушила её не из вкуса, а из неумения. И значит, у человека, стоявшего в дверях, было что-то вроде мнения об этом.

— И?

— Ничего, госпожа. Заметил. Вы сегодня другая. Как будто ещё не совсем здесь. - Он чуть улыбнулся, но в глазах мелькнуло тщательно скрытое беспокойство. - И напоминаю: через две недели - Обряд. Верховная жрица уже готовит храм. После него вы станете... полной.

Он ушёл.

Изольда села на пол, прислонившись спиной к кровати, - так, как садилась в студенческом общежитии, когда хотелось подумать, а кровати были заняты. Тело ещё не отдышалось. В груди рядом с сытостью было странное зияние: её только что очень хорошо знали, и всё равно никто в этой комнате не знал, кого именно держал в руках.

Обряд. Через две недели. Каэль упомянул его вскользь, но за небрежностью Изольда различила осторожность: так говорят о том, что страшно назвать вслух. Холод поднялся по её рукам от запястий к локтям - холод, которого не было в мыслях. Мысли были любопытными. Тело знало больше.

Она улыбнулась в пустоту спальни - почти хищно, и сама не знала, чья это улыбка.

«Ну что ж, Изольда. Давай посмотрим, на что ты способна».

3. Лириэль

Утро ворвалось в спальню запахами: свежий хлеб, травяной чай, пчелиный воск и что-то отдалённо сладкое, чему Изольда пока не могла подобрать названия. Она открыла глаза и несколько секунд лежала, позволяя сознанию догнать новый день. Тело гудело после вчерашнего той глубокой усталостью, какая бывает, когда мышцы честно поработали и теперь благодарны за отдых.

За дверью хлопотали слуги - шорох шагов, приглушённые голоса, - но никто не входил. Вместо привычной суеты в комнату скользнула женщина, которую Изольда не видела раньше.

Невысокая, стройная, с туго забранным пепельным пучком, из которого не выбивалось ни волоска. Серые глаза - цепкие, из тех, что оценивают человека раньше, чем тот откроет рот. Тёмно-серое платье без украшений сидело безупречно, и только небольшой серебряный медальон на тонкой цепочке нарушал строгость наряда. Она вошла без стука, с лёгким небрежным поклоном человека, который знает себе цену.

— Госпожа. Доброе утро. Лириэль, старшая фрейлина, глава вашей медицинской службы. Назначена неделю назад. Осматриваю каждое утро, пока тело не привыкнет. - Голос низкий, без единой лишней интонации. - Присядьте на край постели.

Изольда моргнула. «Госпожа», а не «Ваше Величество». Мелочь, но она неожиданно зацепила слух и почему-то обнадёжила: в этом слове было чуть больше человека, чем полагалось титулу.

— Ты выглядишь на тридцать, - сказала она, разглядывая гладкую кожу без единой морщины, - а смотришь так, как будто тебе за шестьдесят.

Лириэль задержала на ней взгляд, но бровью не повела.

— Магия, госпожа, имеет свои преимущества. И свою цену. Руку.

Осмотр был быстрым и деловым, лишённым всякой неловкости: руки Лириэль двигались уверенно, как у человека, который делал это тысячи раз и давно перестал видеть в обнажённом теле что-либо, кроме работы. Ей пришлось придвинуть невысокую скамеечку, оставленную у изголовья именно для этого - Изольда и сидя возвышалась над ней на голову, - и она взобралась на неё привычно, не глядя под ноги: руки знали нужную высоту. Коснулась запястья, сосчитала пульс, поднесла ладонь к виску, заглянула в глаза. Потом положила тёплую сухую ладонь на низ живота и подержала несколько секунд, прислушиваясь.

— Пульс восемьдесят восемь. Зрачки в норме. Магия беспокойна, но телу подчиняется: для такого начала хорошо. - Серые глаза не отпускали её лица. - Вы не похожи на ту, которую мне описывали, госпожа. Вы похожи на ту, кто пришла. Это вопрос не ко мне. Головные боли?

— Нет, - ответила Изольда и, произнося это, с удивлением поняла, что говорит правду: боли за глазами, мучившей Клэр почти год, здесь не было и следа. - Только тяжесть в груди. И гул, низкий, как будто где-то в рёбрах бьёт далёкий колокол.

Лириэль кивнула, вычёркивая пункт из списка, известного ей одной.

— Нормально. Грудь наливается быстрее обычного. Тело готовится к тому, что впереди.

Рука на животе Изольды на миг застыла - не дольше удара сердца, - и уверенность, с которой она лежала там, куда-то ушла. Взгляд Лириэль скользнул к окну: там нашлось что-то важнее диагноза.

Холодное качнулось внутри, быстро, как рыба под водой, и исчезло. Тревога на пустом месте, сказала себе Изольда. Адаптационная реакция: тело меняется быстрее, чем психика успевает признать перемену. Она отпустила это ощущение так же, как когда-то на линии доверия училась отпускать чужие слёзы: профессионально, без следа.

Лириэль убрала руку.

— Кухне скажу: больше мяса, настойки дважды в день. Отдых - четыре часа безделья. Не будете слушаться - пришлю Каэля. Он умеет уговаривать.

Изольда хрипло рассмеялась.

— Ты шантажируешь меня сексом, Лириэль?

— Ни в коем случае. Здоровьем. Секс - приятный побочный эффект. - В серых глазах мелькнула озорная искра и тут же спряталась. - Одевайтесь. Канцлер ждёт. И одно правило, госпожа: ничего не подписывать, не дочитав. Печать ставит рука, но отвечаете вы.

Она вышла так же бесшумно, как вошла, оставив после себя запах лаванды и горьковатого зверобоя.

Платье оказалось сложнее доспеха: плотный шёлк цвета глубокого индиго, простёганный по корсажу серебряной нитью, со шнуровкой на спине, до которой она сама не дотягивалась. Две служанки забрались на ту самую скамеечку и взялись за корсет с двух сторон. Руки у них были маленькие, осторожные; одна дышала Изольде между лопаток, считая петли, и каждый поворот шнура отзывался на коже. Изольда стояла неподвижно и думала, что её можно собрать и разобрать, как кукольный дом, и обе делают это с таким благоговением, будто она может рассыпаться. «Индиго с серебром - цвет короны, - шепнула одна, не поднимая глаз. - Его носит только Ваше Величество».

От спальни до зала для приёмов вели два коридора: сперва узкий, для слуг, с низкими потолками, затем широкий, увешанный портретами в массивных рамах. Шаги отдавались гулко. Магические шары здесь горели ярче, чем в спальне.

День навалился сразу. Утренний приём: вереница советников с одинаково почтительными лицами и разными по глубине скрытыми интересами; документы, которые она честно пыталась читать до конца, хотя половину терминов видела впервые в жизни; канцлер Вельдер - сухой, длинный, в сером, - зачитывавший каждую бумагу с такой обстоятельной скукой, будто решил убаюкать королеву и тем самым сэкономить государству время. Она считала плиты в полу. Нагибалась под притолоками, которые для неё были низки, и один раз всё-таки ударилась затылком. «Простите», - сказала она двери и тут же услышала, как стихли разговоры. Королевы не извинялись. Тем более перед дверями.

Дело, ради которого пришёл Вельдер, оказалось самым длинным. Дома Верн и Осбри третье поколение делили ручей, протекавший через оба владения. Верн стоял ниже по течению, у него была мельница; Осбри выше - у них были сады. Вельдер читал историю спора с девятого колена, и Изольда поймала себя на мысли о кофе - не здешнем, травяном, а том, что разносила по столикам в другой жизни. Когда ей подали перо подписать протокол, рука потянулась машинально - вслед за гулом голосов, и тело знало движение: размашистая подпись с крючком у «И», совсем не почерк Клэр. Перо замерло над бумагой, когда в голове отчётливо прозвучало: «Ничего не подписывать, не дочитав». Изольда опустила взгляд на документ и обнаружила, что почти подписала решение в пользу Осбри, даже не дослушав Верна.

Она отложила перо.

— Подождите, - сказала она. - Пусть каждый скажет не что он хочет, а что потеряет, если проиграет.

В зале стало тихо. Лорд Верн, коренастый, с мозолистыми руками, которых не скрывали перчатки, заговорил первым, медленно, как человек, непривычный к тому, чтобы его спрашивали: летом, когда ручей мелеет, Осбри перекрывают его выше по течению, и мельница стоит. Две недели простоя - и половина его людей голодает. Леди Осбри, в зелёном, тонкая и сухая, ответила с тем же выражением, которое Изольда уже видела у Верна, только прикрытым лучше: стоит Верну перекрыть заводь, и в жару у них засохнет сад, который они сажали семь лет.

Это был один и тот же страх, с двух берегов. Никто не хотел чужого - каждый боялся, что у него отнимут своё.

— Тогда у вас не спор о воде, - сказала Изольда, и голос вышел твёрже, чем она рассчитывала, - а спор о том, кто первый перекроет другому горло. Поставьте на ручье шлюз. С двумя замками. Один ключ у дома Верн, другой у дома Осбри, и открыть его можно только обоими сразу. Тогда ни один из вас не сможет остановить воду, не договорившись с соседом.

Канцлер медленно поднял голову от бумаг. Верн смотрел на неё недоверчиво, как смотрят на лавочника, предложившего слишком выгодную цену. Леди Осбри разжала пальцы на веере - Изольда только сейчас заметила, как они были стиснуты.

— Писарь, - сказал Вельдер, помедлив, - запишите: решение Её Величества.

Она подписала протокол. На этот раз дочитав. У окна Лириэль не шелохнулась, только дрогнули уголки губ.

Свободная минута выдалась лишь к середине дня. Изольда сидела в кресле у окна и смотрела на сад, до скуки аккуратный, с дорожками между клумбами, и позволила плечам опуститься. Платье врезалось в рёбра; под мышками было мокро; от бесконечных поклонов гудела шея. Власть оказалась работой, и скучной.

— У вас вид человека, который решает судьбу мира, - сказала Лириэль, бесшумно поставив на столик чашку и сев напротив. - Что?

Изольда хотела ответить «ничего» - вежливой дежурной ложью, которую произнесла бы на автомате, будь она всё ещё Клэр, - но встретила прямой взгляд серых глаз и поняла: бесполезно. Эти глаза видели достаточно притворства, чтобы не купиться на ещё одно.

— Я не знаю, как быть королевой, - призналась она. - Я не знаю их. Они не знают меня. У меня нет воспоминаний, нет опыта - только тело и магия, которые достались мне неизвестно от кого.

Слова вылетели прежде, чем она успела их взвесить. Год молчания о голосах не прошёл даром: она ждала, что на лице Лириэль появится то выражение, которое она так хорошо знала по врачам, - профессиональная мягкость, за которой уже пишется диагноз. Не появилось.

Лириэль долго молчала. Она смотрела не на Изольду, а в чашку, собирая слова со дна.

— Когда умер мой муж, мне было тридцать, - сказала она тем тоном, каким рассказывают то, что давно перестало ранить, но не перестало быть правдой. - Я пошла в лечебницу при храме. Рядом с умирающими я хотя бы знала, что делать с руками. Одной из первых была королева. Она умирала семь часов и всё время просила воды, а по уставу воды ей давать было нельзя. Я дала. - Она подняла глаза. - Устав пишут люди, которые никогда не держали королеву за руку.

Изольда отвернулась к окну.

— Почему ты называешь меня «госпожа», а не «Ваше Величество»?

Лириэль чуть улыбнулась, с едва заметной грустью в уголках губ.

— «Величество» - для залов. «Госпожа» - для комнаты, где никто не смотрит. Привыкайте.

Она поднялась.

— Обед пришлю сюда. Час отдыха - это не просьба: вечером бал. - Она остановилась у порога, не оборачиваясь. - И, госпожа... я буду рядом. На каждом шагу. Что бы ни случилось.

На этих словах она всё-таки обернулась - вопреки собственному «не оборачиваясь» - и задержала взгляд на секунду дольше, чем требовало прощание. Изольда не успела понять, что означает этот взгляд, - только то, что он был.

Дверь закрылась тихо. Изольда осталась над остывающей чашкой и впервые за два дня дышала полной грудью.

* * *

К Большому залу от покоев вели два пути. Изольда шагнула к левому - в длинную галерею с высокими двустворчатыми дверями в дальнем конце - и ноги остановились сами. Она не решала остановиться. Ладони стали ледяными, как от снега; в ушах возник тонкий звон, и под диафрагмой сжался кулак.

— Сегодня не здесь, - сказала Лириэль, оказавшаяся рядом раньше, чем Изольда заметила, что та идёт следом. Она не спросила, почему королева стоит, и не взяла её за руку. Просто повернула направо, в длинный коридор с портретами, и пошла по нему как по единственно возможному пути.

— Что там? - спросила Изольда, когда звон в ушах стих.

— Храмовая галерея. Вы не любите туда ходить, госпожа.

Лириэль произнесла это быстро, как отвечают на вопрос, к которому давно приготовили ответ. Изольда оглянулась: двери в конце галереи были из тёмного дерева, с литыми серебряными петлями, и за ту секунду, что она смотрела, тело успело вспомнить, как пахнет там воздух - ладаном и холодным камнем. Лириэль мягко коснулась её локтя, и воспоминание ушло, оставив холод в пальцах.

Большой зал заставил её остановиться на пороге.

Высота сводов казалась вызывающе, неприлично большой: взгляд не мог охватить её разом. Чёрные колонны уходили вверх, перевитые светящимися лианами, что пульсировали зелёным светом в такт невидимой музыке. Пол из зеркального мрамора множил сотни свечей на бесконечность. В воздухе смешивались воск, дорогие духи, свежие цветы и лёгкий мускус разгорячённых тел. Музыка звучала приглушённо - низкие тягучие аккорды: смычком водили по металлическим струнам, каких Изольда никогда не слышала и всё же безошибочно узнавала всем телом.

У левой колонны она заметила Лириэль - та стояла неподвижно, глядя прямо на неё. Короткий, едва уловимый кивок: держи спину прямо, ты центр.

Изольда выдохнула и шагнула в зал.

Зал не аплодировал: аплодисменты были бы фамильярностью. Музыка оборвалась на середине такта, сотни вееров сложились разом, как крылья, и в наступившей тишине она услышала шелест собственного платья. Сотни глаз - любопытных, оценивающих, жадных - легли на её кожу, на открытую линию плеч, на складки платья, обнимавшего бёдра при каждом шаге. Она не позволила себе опустить взгляд. Три шага до центра зала. Правая рука поднята. Оркестр вдохнул и заиграл снова, и толпа расступилась, пропуская музыку и её.

У колонны справа двое мужчин - широкоплечий, с родинкой на скуле, и высокий, сухой - поймали её взгляд и склонили головы чуть ниже, чем требовал этикет. Тело улыбнулось раньше неё. «Торин и Рэйл, - шепнула память с лёгким жаром в ладонях. - Вы обычно призывали их вместе». А у дальней колонны, не танцуя, в тёмном камзоле стоял Каэль - так стоят те, кого не звали.

Церемониймейстер Эдрик уже ждал её - безупречный камзол, заученная улыбка. Первый танец был медленным и торжественным. Рука Эдрика легла не на талию, а выше, под лопатку: придворный этикет веками подстраивался под рост королев, и это тоже оказалось частью унаследованной телом памяти, не требующей объяснений. Ноги сами находили нужные позиции, спина держала осанку без усилия. Он ни разу не посмотрел ей в лицо: смотрел чуть выше, на лоб, как смотрят на документ, который нужно подписать.

— Вам идёт индиго, Ваше Величество, - сказал он, глядя ей в лоб, когда музыка стихала. - Предыдущая королева его не любила.

— Почему? - спросила она слишком быстро.

— Не знаю. Она не объясняла. - Он помолчал. - Она много чего не объясняла.

К концу танца Изольда уже не думала о шагах - она просто двигалась.

На четвёртом танце случилось то, чего она не ждала.

Партнёром оказался пожилой граф. Тело отозвалось раньше, чем она его узнала: плечи подались назад, подбородок поднялся, ладонь на секунду сжалась в кулак - так встречает человека тот, кто однажды уже заплатил за встречу с ним. Взгляд у графа был давящий, липкий, руки настойчивые не по этикету. Он сжал её талию ниже, чем допускал этикет, и, когда они оказались в тени колонны, наклонился к самому уху:

— Ваше Величество, вы совсем недавно заняли трон. После Обряда королеву неделями не видно при дворе, а в такие дни ей нужен дом, который её прикроет. У меня есть предложение, выгодное нам обоим. Если вы согласитесь на мою протекцию...

«Неделями», - отметила какая-то часть её, пока другая, живая и испуганная, чувствовала, как по спине бегут мурашки. На секунду Изольда ощутила себя не властительницей города, а той девочкой, что когда-то пряталась под одеялом от собственных снов. Слова застряли в горле. В этот момент она увидела Лириэль: та уже пересекала зал с такой спокойной уверенностью, что толпа расступалась без единого слова.

Лириэль подошла ровно в тот момент, когда танец закончился, и положила руку на плечо графа.

— Прошу прощения, Ваша Светлость, - сказала она тоном, в котором не было ни капли извинения. - Королеве необходим укрепляющий настой. Врачебное предписание.

Граф опешил, но быстро взял себя в руки и отступил с натянутым поклоном.

Лириэль повела Изольду к боковой ложе под локоть. Там, в приглушённом свете, она отпустила её руку и посмотрела прямо в глаза.

— Лорд Корвин. Давит на молодых правительниц, пока те не разобрались, где кончается этикет и начинается угроза. Вы не ответили сразу - правильно. В следующий раз не позволяйте ему касаться вас так долго. Скажите «мне душно» и отойдите: здесь это понимают все.

Изольда выдохнула. Руки дрожали.

— Спасибо, Лириэль. Я не знала, что делать.

— Теперь знаете. Один танец с канцлером, он безопасен, и я скажу, что вам пора отдыхать. Но сначала, госпожа: вы хотели объявить об объезде владений. Сделайте это сейчас, пока все смотрят.

Изольда кивнула, выпрямилась и вышла из ложи. Музыка снова стихла, когда она подняла руку.

— Благородные лорды и леди, - произнесла она громко, и голос не дрогнул. - Когда Обряд останется позади, я объеду свои владения. Я хочу видеть земли, которые мне доверены, и людей, которые на них живут. Подготовьте всё необходимое.

По залу пробежал шёпот - удивлённый, оценивающий. Но на слове «Обряд» он на мгновение стих. Изольда заметила, как церемониймейстер Эдрик, стоявший у колонны, слегка склонил голову - не к ней, а к чему-то в собственных мыслях.

Когда она выходила из зала, Лириэль шла рядом, чуть позади.

— Лучше, чем я ожидала, госпожа. Но объезд - не прогулка. Вас будут проверять на каждом шагу.

Изольда остановилась и повернулась к ней.

— Я хочу, чтобы ты поехала со мной.

Лириэль замерла - её лицо дрогнуло, выдав растерянность.

— Я не сопровождаю королев в выездах, госпожа. Моё место - при дворе.

— Я хочу, чтобы ты поехала, - повторила Изольда твёрже. - Я не доверяю никому из них. Ты единственная, кто говорит со мной честно. Ты нужна мне.

Лириэль посмотрела на неё долгим взглядом. В серых глазах мелькнуло удивление, а следом - живая, едва заметная искра.

— Как прикажете, госпожа.

Они дошли до дверей спальни. Лириэль помогла снять платье, расшнуровала корсет, подала лёгкий халат - движения привычные, отточенные годами.

— Вы будете звать кого-то сегодня? - спросила она без тени осуждения или любопытства.

Изольда почувствовала знакомый жар.

— Да. Каэля.

Лириэль кивнула - просто факт, принятый к сведению.

— Распоряжусь. И вот что, госпожа: сила держится на знании. Законы, история, слабые места. Уроки каждый вечер, после приёмов. Если позволите.

— Ты уже даёшь мне уроки, Лириэль. Продолжай.

Старшая фрейлина чуть склонила голову и вышла.

* * *

Каэль вошёл через полчаса. Остановился у двери в рубашке с открытым воротом и не сделал больше ни шага, пока Изольда не подняла на него глаза.

— Я могу уйти. Если сегодня вам нужна тишина.

Она лежала поверх покрывала, всё ещё в халате, и тело гудело после бала. На коже жило чужое: долгая рука лорда Корвина на талии, шёпот в тени колонны, холод, который Лириэль потом сняла одним прикосновением к локтю. Она не хотела брать. Она хотела, чтобы кто-то коснулся её там, где её только что пытались присвоить непрошеным предложением, - и не знала, как об этом попросить.

— На балу ты даже не подошёл.

— Не положено без вызова. - Он пожал плечами и улыбнулся одним углом рта. - Я смотрел издали. Вы танцевали так, будто у вас на каблуках гири.

— Это была моя спина.

— Я так и понял. - Улыбка пропала. - Мне уйти?

— Останься.

Каэль кивнул. Подошёл - и сразу ошибся: потянулся откинуть прядь с её шеи, туда, где ещё стояло дыхание Корвина, и она вся подобралась, как от удара. Он отдёрнул руку. Замер. Лицо у него стало растерянным, непривычным, почти мальчишеским.

— Не там?

— Не там.

— Тогда где? - спросил он без всякой выучки, как спрашивают у человека, не у королевы.

Она не знала. Это было новостью: оказывается, можно не знать, где тебя хотят коснуться, и нуждаться именно в этом вопросе. Каэль не торопился. Сел на пол у изножья кровати, спиной к ней, и принялся расшнуровывать сапоги - так медленно, что это стало похоже на разговор: вот время, вот пауза, торопиться некуда. Изольда смотрела на его затылок, на аккуратный хвост, на то, как под рубашкой двигаются лопатки, и слушала собственное дыхание, которое постепенно становилось глубже. Она могла приказать, и знала, что он повернётся. Она могла разжать любую из его рук одним движением, - и именно поэтому не хотела проверять.

Она протянула ногу и коснулась кончиками пальцев его спины - босая, осторожно, как касаются воды, проверяя температуру. Он замер. Не обернулся.

— Госпожа?

— Это не приказ.

— Я понял.

По тому, как опустились его плечи, она поняла, что он ждал этого весь вечер.

Он повернулся и взял её ступню в ладони, и от этого простого жеста, внимательного и неторопливого, что-то внутри неё, всё это время стоявшее по стойке «смирно», начало медленно сползать. Его пальцы были шершавыми от поводьев и очень горячими. Халат, прохладный и скользкий, ушёл с плеч с едва слышным шорохом. Ладонь Каэля легла ей на талию - туда, где ещё помнилась рука Корвина, - и лежала там, не двигаясь, пока память не стала тоньше, чем ткань. Ночной ветер шевелил в саду листья; шары света приглушились до янтарного мерцания, откликнувшись на мысль, которую она не успела облечь в слово. Он раздевался так же неспешно, как расшнуровывал сапоги, не отводя от неё взгляда, и ей казалось, что с каждой снятой вещью с неё самой уходит слой этого дня: бал, чужие руки, слова. Остались кожа и дыхание. Его губы нашли сгиб её локтя и пошли выше, к плечу, медленно, как идут по знакомой дороге в темноте, когда не нужно смотреть под ноги.

— Отпусти, - сказал он ей на ухо. - Сегодня можно.

Она отпустила - не сразу, нитка за ниткой, как развязывают узел, затянутый давным-давно. Тяжесть его ладони на пояснице. Его дыхание, сбившееся раньше, чем она ожидала: он тоже сдерживался, она чувствовала, чего ему это стоит, - дрожь в предплечьях, пальцы, которые разжимались на её коже с видимым усилием, как у человека, осторожно ставящего на стол что-то слишком горячее. Ей захотелось, чтобы он не сдерживался. Она сказала ему об этом без слов, прижавшись крепче, и он выдохнул - коротко, зло, почти со стоном - и на секунду потерял осторожность, и это было лучше всего, что случилось за весь день. Она вцепилась ему в плечо. Тонкий голос под рёбрами, привычно собиравшийся бояться, понял, что бояться нечего, и умолк - не вытесненный, а успокоенный.

Изольда запрокинула голову. Дыхание сбилось у неё посреди вдоха, как сбивается шаг, и она не стала его догонять. Потолок поплыл; на секунду показалось, что она плачет, но это было не горе, а облегчение: тело наконец принадлежало ей и только ей, и ничьей руке на её талии больше не было места.

Потом они лежали рядом, не касаясь, но близко - на расстоянии протянутой руки. Каэль провёл ладонью по собственному плечу, поморщился и усмехнулся. На коже остались четыре тёмные полукруглые отметины.

— Орден, - сказал он серьёзно. - Заслужен в бою.

Она покраснела - чего с ней не случалось в этом теле - и спрятала лицо в подушке, а он рассмеялся тихо, чтобы не разбудить дворец.

— Спрашивай, - сказала она в подушку.

— О чём?

— О чём-нибудь. Ты весь вечер хочешь.

Он помолчал.

— Я хочу, чтобы вы не боялись, - сказал он наконец. - Это не вопрос. Но другого у меня нет. - Он протянул руку и осторожно коснулся её запястья, спрашивая разрешения на этот последний, самый маленький жест. - Если вам нужна тишина - скажите.

Изольда кивнула, помолчала. Слова «я боюсь их» так и не вышли. Вместо них осталась тяжесть его ладони на запястье - тихая, ровная, не требующая ничего.

Каэль задремал первым. Изольда слушала, как за окном шелестит сад.

Далеко, в храмовой части дворца, ударил колокол. Один раз - низко и протяжно, и звук прошёл сквозь камень, как сквозь воду. Изольда не знала, что он означает. Её руки под одеялом стали ледяными.

«Через две недели», - подумала она и не поняла, чьи это были слова.

4. Обряд

Двенадцать дней сложились в один длинный день с двенадцатью утрами. Утром Лириэль осматривала её и вычёркивала что-то из списка, известного ей одной. Днём были приёмы, документы, лица, которые Изольда училась читать. Вечером - уроки: законы, история, родословные домов; Лириэль излагала их сухо и ясно, как врач излагает анамнез. Каэль приходил через ночь. Ни на одном уроке Лириэль не заговорила об Обряде, а Изольда, которая в любом другом вопросе давно перестала стесняться, каждый раз, подходя к этой теме, обнаруживала, что говорит о чём-то другом, - как обходят яму на дороге, не глядя под ноги.

Один из этих вечеров она запомнила отдельно. Лириэль развернула на столе карту - выцветшую, с потёртыми сгибами, - и Изольда впервые увидела мир целиком. В центре их город, вокруг него россыпь владений, а по краям серые пятна без названий; чья-то рука надписала их: «Земли тишины». «После Катастрофы здесь не растёт ничего, - сказала Лириэль. - И не рождается». Она говорила как всегда, без нажима, но на слове «не рождается» чуть задержала палец на сером пятне.

К карте прилагались хроники, постановления, списки владений. Изольда листала их и на сорок седьмой странице обнаружила, что лист кончается рваным краем: четыре страницы вырваны, а следующая начиналась с обрывка слова - «...ряд».

— Здесь не хватает страниц.

— Да, - сказала Лириэль, не поднимая глаз. - Хроника сохранилась не полностью.

Ложь была такой аккуратной, что на секунду Изольда почти поверила. Потом заметила, как Лириэль убрала руку со свитка, чтобы не было видно, как та дрожит. Изольда ничего не сказала.

Каждый вечер, когда за окном темнело, в храмовой части дворца звонил колокол: один раз, низко и протяжно. И каждый вечер её руки под одеялом становились ледяными. Она сама не заметила, когда начала считать удары.

На седьмой день она попробовала уйти. Не бежать - просто выйти: сказала Лириэль, что хочет подышать воздухом за городом, велела подать лошадь и дошла до восточных ворот. Гвардейцы в тёмно-зелёном расступились на шаг, чтобы пропустить её, потом на шаг сомкнулись.

— Королеве не положено покидать дворец до Обряда, Ваше Величество, - сказал старший. Он говорил почтительно, глядя куда-то над её плечом. - Это не запрет. Это обычай.

— И что будет, если я выйду?

Он помолчал.

— Я пойду следом, Ваше Величество. И остальные. Мы будем идти на шаг позади.

Она посмотрела на его лицо - молодое, ничем не примечательное, без злобы - и поняла, что это и есть самое страшное: никто не собирался её ломать. Они просто стояли на том месте, где стояли всегда. Она вернулась в покои пешком. Из окна второго этажа за ней наблюдал Эдрик; он не сказал ни слова, и это был самый красноречивый из его докладов.

На девятую ночь она спросила его сама.

— Что такое Обряд, Каэль?

Он лежал рядом, не касаясь, глядя в потолок, и она увидела, как под тонкой кожей виска у него дёрнулась жилка.

— Я знаю о нём... - Он запнулся и начал заново. - Столько, чтобы бояться за вас. И недостаточно, чтобы помочь. Те, кто знает больше, не говорят. Это не злость, госпожа. Это такая же цепь, как у вас, только короче.

— Ты мог бы сказать мне хоть что-нибудь.

— Могу. - Он повернул голову. - Что бы ни случилось, я буду ждать. Это единственное, что я знаю наверняка.

Больше она не спрашивала. Он обнял её, не требуя ничего взамен, и они лежали так до рассвета; она слушала его дыхание, как слушают шаги на лестнице: считая, сколько осталось до двери.

За три ночи до Обряда Каэль перестал приходить: храм велел оставить королеву одну. Это был единственный храмовый обычай, который Изольда сочла разумным, - пока не задумалась, зачем он нужен.

В последний вечер Лириэль пришла раньше обычного и не принесла свитков. Вместо них из рукава появилась завёрнутая в бумажку сливовая пастилка.

— От тошноты, - сказала она, протягивая. - И от мыслей. - Сама она развернула вторую и сунула за щёку с таким видом, будто нарушала устав. Это был единственный раз, когда Изольда видела, как фрейлина ест что-либо сладкое.

Она расшнуровывала корсет медленнее, чем требовалось. Изольда смотрела на неё в зеркало: за собственным плечом - сосредоточенное, бесстрастное лицо, в серых глазах ничего, кроме внимания. Сухие лёгкие ладони шли вдоль шнуровки сверху вниз, и там, где они касались сквозь ткань, оставалось тепло. Они стояли ближе, чем позволял этикет, и обе делали вид, что не замечают этого. Когда корсет упал, Лириэль на секунду задержала руки на её талии. Изольда почувствовала, как та вдохнула, чтобы что-то сказать, и не сказала.

— Лириэль. - Она смотрела в зеркало, не оборачиваясь. - Что такое Обряд?

Руки исчезли. Лириэль подала халат, подождала, пока Изольда в него войдёт, и села на край кровати - так, как не садилась никогда: на самый край, как гостья.

— Это то, ради чего существуют королевы, - сказала она наконец. - Храм зовёт это Таинством, и я не вправе... - Она оборвала себя. - Телу тяжело. Вы не умрёте. Это скажу.

— А кроме «не умру»?

— Остальное - после, не до. - В серых глазах не было ни увёртки, ни лжи, только усталость. - Знаю, как это звучит. Молчу не потому, что мне всё равно.

Изольда хотела спросить ещё. Но тело уже знало ответ - не слова, а их температуру: пальцы леденели, и во рту стоял вкус холодного камня. Настаивать значило услышать то, что тело знало, а она пока нет.

— Не уходи, - сказала она. И, помолчав: - Пожалуйста.

— Я не уйду.

Лириэль взяла со столика гребень и села позади неё. Она расчёсывала медленно, от корней до кончиков, как будто в мире не существовало следующего утра. Изольда закрыла глаза. Где-то на втором десятке движений дыхание стало ровнее. Где-то на пятом она поняла, что в комнате остались только этот звук и тяжесть пальцев у виска.

Она не заметила, когда начала напевать: мелодия без слов, детская, незнакомая - та самая, что оборвалась когда-то на середине такта перед зеркалом. Пальцы Лириэль замерли в её волосах.

— Откуда вы знаете эту песню, госпожа?

— Не знаю. - Изольда открыла глаза. - Тело знает.

Лириэль долго молчала.

— Её поют в храмовых яслях, - сказала она наконец, очень тихо. - Над теми, кого готовят.

Она не стала продолжать. Гребень снова пошёл от корней к кончикам, медленнее прежнего. Изольда лежала с открытыми глазами и слушала, как в ней самой затихает чужая колыбельная.

Она проснулась на рассвете, не помня, как уснула. Лириэль сидела в кресле у кровати, прямая и серая, как будто не двигалась всю ночь. Гребень лежал у неё на коленях.

— Пора, госпожа.

Лириэль проводила её до дверей купальни и осталась снаружи: туда пускали только храмовых женщин. Их было шесть - в белом, босые, безмолвные, с одинаковыми лицами людей, которые много лет подряд делают одну и ту же работу. С её пальца сняли кольцо с тёмным камнем - единственную вещь в этом дворце, которую она не выбирала сама и уже считала своей, - и положили на серебряный поднос; палец без кольца казался голым. Её омыли водой, пахнущей полынью и железом, растёрли кожу маслом до тёмного блеска, расчесали волосы и ни разу не встретились с ней глазами. Одна из женщин тихо пела, и Изольда узнала мелодию раньше, чем поняла, что узнаёт: ту самую, что оборвалась у неё в первое утро. Теперь у песни были слова - на языке, которого она не знала и всё же понимала: так поют над тем, что готовят, а не над тем, кого любят.

Она стояла, дрожа, хотя вода была горячей, и чувствовала, как с каждой минутой перестаёт быть человеком в комнате и становится предметом, над которым совершается процедура. Тело блестело, как отполированный камень. Когда ей подали платье, она не сразу поняла, что это платье: тонкая грубая ткань, которая тёрлась о кожу, как мешковина.

* * *

Процессия двигалась медленно, и каждый шаг гулко отдавался от каменных плит. Золотой обруч давил на виски. Платье, надетое прямо на голое тело, было грубым и колючим, пропитанным маслянистым ароматом, от которого слегка кружилась голова. Придворные вдоль стен вжимались в камень, пропуская её так, как пропускают то, что не может остановиться. Коридор сужался, воздух густел, голоса свиты стихали: их гасили заранее, готовя к тишине впереди.

У колонны в конце галереи она увидела Каэля. Его не должно было здесь быть: слуг не допускали. Но он стоял среди придворных у стены, бледный до серости, с руками, спрятанными за спиной, и, когда процессия поравнялась с ним, поклонился - на полсекунды позже остальных. Эта задержка весила больше всего придворного этикета. Он знал. Он знал давно: «после него вы станете полной». Она прошла мимо, и тело вспомнило его руки так остро, что она едва не споткнулась.

Они свернули налево. В храмовую галерею.

Ноги остановились, как и тогда. Но на этот раз никто не повернул её направо. Ладонь гвардейца легла между лопаток - не толкая, лишь обозначая, куда идти, - и этого оказалось достаточно: тело сделало шаг, потом другой. Двустворчатые двери из тёмного дерева с литыми серебряными петлями распахнулись бесшумно. Лириэль остановилась у порога, на каменной линии, за которую свиту не пускали. Изольда обернулась. Лицо Лириэль было совершенно спокойным, а пальцы, сжимавшие медальон, побелели.

Оттуда пахнуло холодом - не сквозняком, а чем-то стерильным, лабораторным, пробирающим до костей ещё на пороге.

Зал встретил её светом. Высокие белые стены без единого украшения. Низкие лампы, безжалостные, хирургически ровные. Металл, отполированный до зеркального блеска. Ни гобеленов, ни ковров - только воздух, пахнущий озоном и чем-то сладковато-медицинским.

По центру стояло кресло.

Широкое, с кожаными ремнями и металлическими дугами, оно было создано не для власти, а для подчинения. Изольда почувствовала, как ноги сами замедляют шаг: тело поняло раньше разума, для чего оно существует.

— Что это? - Голос вышел хриплым, тише, чем она хотела.

К ней подошла верховная жрица Оринна - женщина с серебряными волосами и лицом, вырезанным из камня. В руках у неё была неглубокая чаша из чёрного металла. Жидкость в ней светилась тусклым золотом.

— Испей, Ваше Величество. Это часть Обряда.

Металл жёг пальцы. Запах ударил в нос: горький, цветочный, с металлическим привкусом на дне. Она сделала глоток. Густая сладко-горькая жидкость растеклась жаром по горлу, по груди, ниже и осела в костях ровной безостановочной вибрацией. На одну секунду это было приятно - тяжестью в ногах, горячей мутью в голове, - и от самого знания об этой секунде её чуть не стошнило.

Тревога поднялась разом.

— Нет. Я не буду садиться в это.

Церемониймейстер Эдрик стоял рядом, невозмутимый, как часть интерьера.

— Ваше Величество должны.

— Я сказала нет.

Гвардейцы двинулись сразу, будто ждали именно этих слов. Она рванулась - и не смогла: сила, способная согнуть кочергу, вытекала из рук, как вода из разбитого кувшина. Она метнулась к магии, той самой, что слушалась мысли, - и наткнулась на глухую стену. Ничего. Сила была рядом, знакомая, как отсутствующая конечность, но недоступная. Заблокирована. Зелье забрало и её, и мышцы: ноги стали ватными, как после долгой болезни.

На долю секунды перед глазами не было ни зала, ни кресла - только вспышка: лицо матери над больничной койкой, серое, как пепел; голос Мэй за стеной; эссе, так и не сданное, тема которого сейчас не вспоминалась. Профессиональный рефлекс сработал сам: вторжение. Флэшбэк. Диссоциативный эпизод на фоне острого стресса. Название не облегчило ничего.

Его вытеснило другое - то первое утро: слуга у двери, стол на колёсах, ощущение себя великаншей среди мелких фигур. Тогда рост казался властью. Сейчас рост остался прежним, а власть выпала из него, как нож из онемевшей руки.

Её подняли вчетвером - слаженно, как поднимают то, что поднимали много раз, - и понесли. Металл обжёг лопатки холодом. Ремни затянули на запястьях, на лодыжках, поперёк тела; пряжки щёлкали коротко и сухо, как замок шкатулки, и она проверила каждый ремень - ни один не поддался ни на волос. И тогда она заметила то, от чего холод внутри стал глубже холода кресла: ни одной пряжке не пришлось менять положение. Ремни пришлись ей по мерке. Её измеряли - давно, быть может, пока она спала, быть может, при каждом утреннем осмотре. А дальше по ремням шли другие отверстия, ряд за рядом, давно и аккуратно пробитые, - больше, чем ей требовалось сейчас. Кресло ждало не только её сегодняшнее тело.

Эдрик подошёл ближе.

— Дышите, Ваше Величество. Тело должно быть готово.

Эдрик начал читать. Не молитву, не заклинание - список. На древнем языке, ровно, как зачитывают опись, и она, не понимая слов, понимала, что это имена: женщин, лежавших в этом кресле до неё, одно за другим, длинной вереницей. Он читал долго. Последним было её собственное имя.

Дальнейшее она потом не смогла бы рассказать по порядку. Не потому что не помнила, а потому что порядок исчез. Остались фрагменты: холод металла и жар зелья в венах, которые не совпадали; низкий гул, который она ощутила не ушами, а костями; собственное «нет», прозвучавшее так далеко, как голос диктора в соседней комнате.

И тогда она ушла.

Не телом: тело осталось под лампами, в ремнях. Она ушла вверх, к белому потолку, и оттуда увидела женщину в кресле: огромную, бледную, совершенно беспомощную. Ту самую картину, которую в ночь согласия показала ей Королева: Клэр, свернувшаяся на смятых простынях. Только тогда беспомощность была маленькой, а теперь стала большой.

«Классическая диссоциация, - сказал рядом тихий профессиональный голос. - Это защита. Это нормально». Он говорил совершенно спокойно. Он был одним из трёх. Один голос был наверху, у потолка. Другой - внизу, в кресле, где его никто не спрашивал. Третий считал, потому что считать было единственным, что оставалось: ламп двенадцать; ремней шесть; вдохов - она сбилась на втором десятке, и дальше их считали за неё.

Тело отвечало на то, что с ним делали. Это было хуже боли. Боль можно ненавидеть чисто.

Оно отвечало не на то, что с ним делали, - на жар зелья, на гул, на ремень под рёбрами, который сжимал на каждом вдохе так, как сжимают то, что хотят удержать. Узнавание - другого слова она не нашла - оказалось быстрее мысли и прошло по ней, как стыд: сначала ожог, потом понимание, что ожог её собственный.

— Первый, - сказала верховная жрица откуда-то издалека. Голос сухой, почти скучающий. - Реакция полная. Продолжайте.

Гул нарастал. Сквозь него она различила два слоя, как ноты в аккорде: ровный гул механизма - и спрятанный за ним, как эхо в эхе, другой звук. Его узнало не это тело - оно никогда не лежало в реанимации, - а она сама, Клэр. Мерный писк монитора. Свист аппарата, дышавшего вместо неё, когда её собирали по частям. Тогда этот звук означал «жива». Сейчас он, кажется, произносил то же самое слово, вывернутое наизнанку, и на секунду она не могла бы сказать, под каким потолком лежит: под больничным или под этим, тоже белым, тоже безжалостно ровным.

Из самой глубины, где уже нечего было прятать, всплыли чужие слова: «Я постараюсь быть бережной».

Понимание пришло без звука - ясное, как свет этих ламп. Она знала. Та, чей голос шептал о свободе и о том, как трудно дышать в собственной короне, знала, что будет в этой комнате. И выбрала не быть в ней.

Разум и тело заговорили одновременно - не сменяя друг друга, а перекрикивая:

Хватит. Ещё. Хватит. Ещё.

— Дышите глубже, - произнёс Эдрик буднично, как произносят самое обычное слово. - Она принимает всё.

Последняя ясная мысль пришла спокойной и очень злой: «Они сделали это с моим телом. С её телом. И я ничего не смогла».

— Готово, - сказала жрица. - Вынашивание началось.

И мир погас.

5. Бремя

Сначала вернулась тяжесть: вес, а не мысль и не имя. Настоящая, физическая, придавливающая - груз внизу живота, огромный камень, который поселился там и был не её. Изольда открыла глаза и сразу попыталась сесть. Тело отозвалось неповоротливо, с сопротивлением, какого прежде не знало: каждое движение отдавалось в пояснице тупой болью, а внизу живота что-то глухо перекатывалось и смещалось вслед за телом с отставанием в долю секунды.

Она опустила взгляд.

Живот.

Большой. Тяжёлый. Круглый. Кожа натянута гладко, без единой растяжки - пока, - но объём был несомненным, невозможным, и подбородок, когда она попыталась посмотреть вниз, упёрся в горячий твёрдый склон. Она застыла, глядя на эту чужую, вдруг проступившую под кожей полноту. Под ладонью, которую она положила сверху не думая, что-то едва заметно шевельнулось - глубокое тупое движение, как будто под кожей повернулось что-то слишком большое для одной жизни.

«Это невозможно так быстро, - сказал голос разума, и в нём впервые не было прежней уверенности психолога, знающего, что такое травма и диссоциация. - Ты была без сознания несколько часов. Максимум сутки».

Голос тела не спорил цифрами. Он просто знал - тяжестью, дрожью, этим глухим перекатыванием, - что счёт шёл не на часы.

Она перевела взгляд на руки. В сгибы обоих локтей были вживлены тонкие металлические порты, из них тянулись прозрачные трубки к сосудам над изголовьем - питание, что-то ещё, вливающееся в кровь по каплям. Она рванула сначала один порт, потом второй. Кожа лопнула коротким жжением, из проколов выступили тёмные капли. Боль осталась на периферии: ярость была сильнее.

Она нашарила у изголовья шнур звонка и дёрнула так, что он остался у неё в кулаке.

Слуги явились через минуту - маленькие, испуганные, замерли у порога, не решаясь войти дальше двух шагов. Их взгляды метались между её лицом и животом с той смесью ужаса и почтения, с какой смотрят на что-то одновременно священное и опасное.

— Церемониймейстера. Сейчас же.

Они исчезли беззвучно. Изольда осталась сидеть, придерживая живот обеими руками: она не знала, куда деть этот груз, если не держать его. Сердце колотилось рвано. В голове билось одно: как. Обряд она помнила обрывками, но каждый обрывок был острым, как стекло: кресло, ремни, гул, писк монитора, который не был монитором. Помнила слова, всплывшие со дна: «Я постараюсь быть бережной». Помнила ясное понимание: она знала.

Эдрик вошёл спокойно, в том же безупречном камзоле, как на обычный утренний доклад, и поклонился низко, размеренно.

Изольда подняла на него глаза - и вспомнила всё разом, с новой режущей силой. Ярость поднялась чёрной волной, и она ударила магией без предупреждения, не целясь, просто выплеснула всё, что было.

Ничего.

Воздух не дрогнул. Ни искры, ни толчка - только глухая беззвучная стена там, где раньше был отклик. Эдрик слегка склонил голову: давно ожидаемая реакция, не заслуживающая внимания.

— У меня блокирующий артефакт, Ваше Величество. Стандартная мера после Обряда.

— Тогда я казню тебя, - голос Изольды дрожал, срываясь на хрип. - Собственноручно.

Он не изменился в лице.

— Вы не можете, моя королева. Я дворянин. Дворянина может судить только дворянский суд. Если такова ваша воля, я немедленно удалюсь в тюрьму и буду ожидать разбирательства. Совет назначит другого церемониймейстера на моё место. Вы можете посадить и его. Тогда будет третий. А меня тем временем оправдают, и я снова встану на эту должность.

Он говорил ровно, без вызова - просто перечислял механику, как перечисляют расписание.

Изольда смотрела на него, чувствуя под ладонями горячее давление живота. Внутри снова шевельнулось, сильнее: существо откликалось на её гнев собственным беспокойством.

— Хорошо. Тогда ответь. Почему меня схватили и изнасиловали?

Эдрик слегка склонил голову: в этом жесте было подобие извинения, не доходящее, впрочем, до самого извинения.

— Простите, Ваше Величество. Таков обычай. Некоторые королевы пытаются отказаться от короны перед Обрядом. Это понятно. Королева живёт тридцать лет, редко больше. Дворяне с сильным даром живут по три века.

Тошнота поднялась резко, к самому горлу.

— Что со мной происходит? Почему я беременна?

На лице Эдрика впервые мелькнуло неподдельное удивление - быстрое, тут же спрятанное за привычную сдержанность.

— Объясни мне так, будто я из другого мира, - сказала она сквозь зубы. - Подробно. Всё.

Он помолчал несколько секунд, взвешивая, с чего начать, потом заговорил размеренно, без интонаций, как читают давно выученный доклад.

Мир пережил Катастрофу много веков назад, и с тех пор женщины почти не рожают. Простолюдинки бесплодны поголовно. У дворянок с даром плодовита одна из десяти, и вынашивание грозит им смертью. Поэтому храмы взяли дело на себя: забирают новорождённых девочек из знатных семей и растят из них королев - крупнее обычных женщин, с телом, способным вынашивать за один срок десятки жизней. Вы лишь вынашиваете, Ваше Величество. Зародышей готовит храм, из материала домов; вашей крови в них нет. А детей, чьи линии не установились, храм растит сам - для деревень, которые молятся о ребёнке, и для дворца. Их держат на скудном столе и особых травах: дворец, построенный для королев, не должен требовать от слуг больше, чем они могут дать.

— Сколько... - Она сглотнула вязкую слюну. - Сколько я должна выносить?

— На первый срок двадцать, - ответил Эдрик, не повышая голоса. - Все - дети высшего дворянства. Они должны родиться первенцами в своих домах. Это необходимо для сохранения линий.

Двадцать.

Цифра повисла в воздухе, и в ушах зашумело. Живот вдруг стал невыносимо огромным: он давил на диафрагму и отбирал воздух. Она вспомнила ладони Брена, привычные к тяжёлой утвари, и младшего слугу, улыбнувшегося одними губами; подумала о тех, чьи линии не установятся. Мысль была слишком велика для одной головы, и она оставила её лежать.

Эдрик ждал молча, пока она вернёт себе лицо. Потом сказал, не поднимая глаз:

— Мой отец проводил Обряд для двух королев до вас. Он говорил, что к этому нельзя привыкнуть. Он ошибался: привыкают.

— Убирайся, - сказала Изольда. Голос вышел тихим и очень злым.

Он поклонился и вышел. Дверь закрылась беззвучно.

Она осталась одна. Тишина давила плотнее, чем недавний шум в ушах. Под ладонями снова шевельнулось - не одна точка, а несколько, у каждой свой ритм: внутри жило не одно существо, а маленькая независимая толпа. По спине пробежала дрожь - не только отвращения, но и чего-то ещё, пугающего именно тем, что оно не было отвращением. Она не стала выяснять, что это.

Вместо этого она позвала. Внутрь, как тогда, в первую тишину.

«Ты знала».

Тишина.

«Ты знала, что будет в той комнате. Ты знала про ремни, про кресло, про двадцать. Ты выбрала меня потому, что я была дверью, - а в дверь входят и выходят, и никто не спрашивает у двери, больно ли ей».

Тишина не отвечала. Ярость, которой наконец нашёлся адрес, билась о стену, на которую никто не открывал.

«Где ты? Что ты делаешь с моими руками, с моим лицом? Звонишь ли матери, которая не позвонит первой? Открывает ли Мэй дверь в два часа ночи с кружкой - а за дверью ты, и она ничего не замечает?» Это было страшнее кресла: что в её комнате, в её постели, в её жизни сейчас спит та, что знала.

Она беззвучно зарычала сквозь зубы и осталась сидеть, обхватив живот, - с ненавистью, у которой не было лица, и с ношей, у которой лица ещё не было тоже.

Лириэль пришла через час - без стука, как всегда, неся с собой запах лаванды и травяного отвара. Остановилась у постели, окинула Изольду коротким профессиональным взглядом - уже не женщину, а пациентку - и села рядом, не спрашивая разрешения.

— Мне сказали, что вы вырвали порты сами, - сказала она, беря Изольду за запястье, чтобы осмотреть проколы, и голос на слове «сами» чуть сорвался. - Это было неразумно, госпожа. Но понятно.

— Сколько я была без сознания?

— Одиннадцать дней. - Лириэль не отвела взгляда. - Магия Обряда ускоряет то, на что телу обычно нужны месяцы. Это тяжело для организма, потому вас держали на поддержке. Но так надёжнее для... - она чуть помедлила, - для них.

Изольда высвободила руку.

— Ты знала?

Лириэль ответила сразу, как отвечают на вопрос, которого давно ждали.

— Да.

— Всё? Что в кресле? Что потом? Двадцать?

— Да.

— Каждое утро ты что-то вычёркивала из списка. Что?

Лириэль помолчала. Пальцы её нашли медальон и сжали его.

— Мерки, - сказала она. - Давление. Сроки приёма зелья. Это был список подготовки.

— Ты меня измеряла. Для ремней.

— Да. - Голос не дрогнул. - Я ненавидела это каждое утро.

— И не сказала.

— Клятва храма запрещает говорить о Таинстве до его начала. Нарушившую её лишают места, а вместо неё приходит тот, кто клятвы не нарушит. - Лириэль смотрела прямо. - Я могла сказать вам - и меня заменили бы. Вы бы оказались в том зале всё равно, только с врачом, для которого вы не человек. Я выбрала быть там, где вы проснётесь.

— Это не выбор. Это оправдание.

— Возможно. - Она не отвернулась. - Воду я королеве давала. Правду - нет. Это моя вина, а не ваша, и я буду её носить. Я не прошу меня простить. Я прошу позволить мне остаться.

Изольда смотрела на неё долго. Ей хотелось сказать много. В итоге она сказала самое простое:

— Уйди.

Лириэль поднялась и пошла к двери. На пороге остановилась, не оборачиваясь.

— Я не обещаю не ошибаться, госпожа. Я обещаю быть рядом.

— Это я и слышу. Уйди.

Дверь закрылась без стука.

Три дня Изольда не пускала её в комнату. Приходили жрицы, слуги, молчаливые карлицы с подносами - и она ела, потому что тело требовало, и злилась на тело за это. На второй день за дверью послышался странный звук - сдавленный, короткий, как кашель. Изольда не сразу поняла, что это плач: Лириэль плакала так тихо, что его можно было принять за скрип половицы. Изольда не встала. Но и стражу, чтобы прогнали, не позвала. На четвёртое утро ей стало плохо: первый острый приступ тошноты и боли в пояснице, от которого она не смогла разогнуться. Она лежала на боку, обложенная подушками, и слышала, как за дверью кто-то стоит и не входит. Не стучит. Просто стоит, как стояла все эти дни.

— Войди, - сказала она в стену.

Лириэль вошла, села на край постели и положила сухую ладонь ей на поясницу. Ни слова. Боль отпустила не сразу. Изольда не сказала «спасибо» и не простила. Но и «уйди» больше не сказала.

Недели потянулись, размеченные тяжестью.

К концу второй недели живот вырос так, что, сидя в кресле, она перестала видеть собственные колени, и каждый шаг по спальне превратился в маленькое путешествие: вес приходилось переносить, откидываясь назад и широко расставляя ноги, а спина ныла постоянно, глухо, привычно, как фоновый шум, к которому перестаёшь прислушиваться. Она потела на каждой лестнице, задыхалась от каждого разговора, а в зеркале на неё смотрела женщина, которой хотелось не сочувствовать, а уступить дорогу.

Лириэль приходила каждое утро, клала ладони на разные участки живота, слушала, кивала сама себе, иногда хмурилась и тут же разглаживала лицо, прежде чем Изольда успевала заметить.

— Двадцать сердцебиений, - сказала она однажды, не поднимая головы. - Ритм ровный. Тело справляется лучше, чем я смела надеяться.

— Это должно меня радовать?

Лириэль подняла на неё взгляд - прямой, без снисхождения.

— Это должно держать вас живой. Радость - роскошь сверху.

Канцлер Вельдер приносил документы прямо в спальню, и она подписывала их, дочитывая до конца. Однажды он положил на столик ещё один лист - «для сведения, не для подписи»: перечень домов, которым достанутся дети первого срока. Она прочитала его дважды. Двадцать фамилий. Распределили заранее - без неё, как распределяют урожай до того, как он созрел. Фамилия Корвин стояла в списке дважды. Левая рука сжалась в кулак раньше, чем она дочитала вторую строку: тело помнило лорда лучше неё. Она отложила лист и сказала только: «Спасибо, канцлер». Вельдер поклонился. Он заметил, как дрогнули её пальцы, и сделал вид, что нет.

На восьмой неделе лорд Корвин испросил аудиенции - «выразить почтение будущей матери рода». Изольда приняла его в кресле у окна, с пледом на коленях и с животом, который теперь заслонял от неё полкомнаты. Лириэль встала у стены, сложив руки, прямая, серая, неподвижная, как столб в галерее.

Он поклонился с безупречной приторной любезностью. Принёс подарок - золотую погремушку тонкой работы, слишком маленькую, чтобы быть настоящей. Изольда повертела её в пальцах и положила на столик.

— Вы получили двоих, лорд Корвин.

— Благодарность моего дома безгранична. - Он смотрел на её живот так, как смотрят на поле перед посевом. - Королева Мирейн, да будет земля ей пухом, любила говорить, что первый срок - для храма, второй - для дома, а к третьему королева уже знает, кому быть благодарной. Говорят, к концу она была очень... сговорчива.

В комнате стало тихо. У стены Лириэль не пошевелилась, но Изольда почувствовала, как та перестала дышать.

— Я не знала Мирейн, - ответила Изольда, глядя ему в переносицу. - Но, судя по вашему тону, конец у неё был плохой. Спасибо, что напомнили, лорд Корвин. Теперь я знаю, у кого не стоит спрашивать совета.

Он улыбнулся медленно, не показывая, что понял. Поклонился ещё раз, глубже. Но на пороге задержался.

— Королевы, - сказал он мягко, - привыкают ко многому, госпожа. Не стоит с этим спорить.

Когда дверь закрылась, Изольда повернула голову.

— Что он имел в виду?

— Дворяне знают то, что им выгодно знать, - сказала Лириэль, не поворачиваясь. - Остальное они делают вид, что не знают.

В тот же вечер пришло письмо - без печати дома, на жёлтой бумаге, сложенной вчетверо. Почерк был торопливый, с наклоном влево.

«Милая Изольда. Говорят, тебе повезло: двадцать. Мне в первый раз выпало шестнадцать, и я до сих пор не знаю, больше это или меньше. Не верь тем, кто пожелает тебе лёгких родов: лёгких не бывает. Верь тем, у кого дрожат руки. Мариса, Тарн. P. S. Нас шесть. Храм считает, что мы друг с другом не знакомы. Храм иногда ошибается».

Изольда перечитала письмо дважды. Она не знала Марису. Тело знало: бумага пахла дорогими духами и чернилами, а от строчки «Нас шесть» под рёбрами что-то повернулось, похожее на облегчение. Она сложила письмо вчетверо, как оно и пришло, и спрятала в рукав, как прячут то, что нельзя показывать врачу.

Каэль приходил тоже, но иначе, чем прежде. Садился рядом на край постели, клал ладонь на выступающий бок живота - осторожно, боясь что-то разбить, - и просто сидел так подолгу, не требуя и не предлагая ничего сверх этого. Однажды под его ладонью что-то толкнулось особенно сильно, и он вздрогнул, отдёрнул руку и тут же виновато вернул её обратно.

— Странно, - сказал он. - Знать, что там не моё. И всё равно что-то чувствовать, когда оно двигается.

Изольда промолчала. Положила свою ладонь поверх его.

На пятой неделе, в один из тех вечеров, когда бремя казалось невыносимым, а одиночество густело, как смола, и перетерпеть его было нельзя, она позвала Каэля. Он пришёл, как всегда, бесшумный, готовый к любой роли. Потянулся к воротнику - привычным жестом, как в те ночи, когда его звали иначе.

Она поймала его за запястье.

— Не так. Сейчас не это. Ляг за мной. Обхвати меня.

Он замер, проверяя, правильно ли расслышал. Потом молча разделся и скользнул на постель позади неё, прижавшись грудью к её спине. Руки легли на живот сразу тяжело, без осторожности разведчика: широкие ладони накрыли округлость почти полностью, и Изольда на секунду перестала дышать от внезапного ощущения целостности.

Он держал её так, не двигаясь, и его дыхание - глубокое, медленное - касалось её затылка. Она чувствовала его жар сквозь кожу и в этом полном, обхватывающем объятии находила что-то до неприличия интимное, не имеющее отношения к сексу: вес другого тела, который помогает держать собственный.

Под его ладонью, как по команде, что-то толкнулось - сильно, отчётливо, с той уверенной настойчивостью, которую Изольда уже научилась узнавать как нечто почти отдельное от себя. Каэль не отдёрнул руку. Только выдохнул ей в волосы - низко, почти со смешком - и прижал ладонь плотнее.

— Там их много.

— Двадцать. - Она сказала это впервые вслух, и слово упало между ними, как камень в воду. - Двадцать чужих жизней внутри меня.

Каэль молчал. Его рука чуть погладила кожу по дуге живота, не думая, просто успокаивая.

— Они не твои, - сказала она вдруг, и в голосе прорезалась острая честность, которую она обычно держала при себе. - И не мои. Они просто бремя. Но я чувствую, что ты всё равно что-то к ним... испытываешь.

Он опустил подбородок ей на плечо и заговорил тихо, прямо в кожу.

— Я чувствую только тебя. Они - часть тебя сейчас. Часть, из-за которой ты не спишь по ночам и ешь за троих. Я не знаю, кем они станут и захочу ли я их знать. Но я вижу, как они меняют тебя - каждую неделю. И если ты позволяешь мне быть рядом с этим, я буду.

Он сказал «тебя». Первый раз. Она не поправила - и он тоже; оба сделали вид, что слово не прозвучало.

Она не ответила. Откинулась назад, уступая его жару, и закрыла глаза. Его руки оставались на её животе, держали его, принимали его тяжесть - не облегчая, разделяя. И впервые за долгое время она засыпала не от изнеможения, а от странного, почти забытого ощущения, что этот груз хотя бы на мгновение стал общим.

К шестой неделе она уже не могла спать иначе как на боку, обложенная подушками, и просыпалась по три-четыре раза за ночь оттого, что живот тянул её то в одну сторону, то в другую. Аппетит рос вместе с грузом: она ела за троих, за пятерых, с голодом такой силы, какого не знала ни в теле Клэр, ни в этом. Вечер за вечером просила одно и то же - жареную баранину с мёдом и зёрнами граната, блюдо, названия которого не помнила, а тело узнавало его запах ещё за дверью. Кухня быстро выучила эту прихоть и перестала спрашивать.

Иногда, оставаясь одна, она клала обе ладони на самый низ живота, где движения были самыми частыми, и разговаривала - про себя, не с детьми, которых никогда не увидит и не назовёт своими, а с самой тяжестью, с чем-то отдельным от них, что можно было временно принять, не принимая всего остального.

«Я не хочу вас любить, - думала она в такие вечера. - И не позволю себе этого. Но я не могу перестать вас чувствовать. Это, наверное, единственная честность, на которую я сейчас способна».

Роды начались на исходе десятой недели, среди ночи, без предупреждения - резкой стягивающей волной, которая прошла от поясницы вперёд, как будто кто-то одним движением сжал низ живота в кулак.

Лириэль оказалась рядом почти сразу: то ли услышала крик через стену, то ли не отходила далеко последние дни. За ней вошли жрицы в белом, внесли инструменты, каких Изольда не видела прежде: тонкие серебряные обручи, чаши со светящейся жидкостью, длинные жезлы, покрытые рунами.

— Это будет не так, как рожают простые женщины, - сказала Лириэль, быстро и деловито укладывая её на высокое ложе. - Магия ускорит и облегчит выход. Но лёгким это всё равно не будет. Дышите со мной. Смотрите на меня, не на них.

Изольда не ответила. Она смотрела в потолок.

Первое тело выскользнуло из неё неожиданно, с облегчением таким острым, что на мгновение заглушило даже боль. Крошечное, влажное, оно было тут же подхвачено жрицей и унесено за ширму прежде, чем Изольда успела разглядеть больше силуэта. Она не успела ни испугаться, ни обрадоваться - тело уже требовало следующего усилия.

После второго между схватками не осталось пауз - только короткие рваные секунды, в которые тело успевало судорожно вдохнуть, прежде чем боль возвращалась с новой стороны. Она вцепилась в руку Лириэль так, что ногти оставили на её коже красные полумесяцы, и Лириэль не отдёрнула руку, только сжала в ответ и шептала считать вместе с ней, сбивчиво, зло, на пределе. На шестом из горла вырвался крик - низкий, звериный, не её голосом. Он был старше этого тела: так кричали, наверное, все, кто лежал на этом ложе до неё. Пение жриц не смолкало, многослойное, и в какой-то момент Изольда перестала отличать его от гула в собственных ушах. Седьмой. Восьмой. Считать вслед за Лириэль она перестала - не решила перестать, просто цифры кончились, растворились в одном долгом «сейчас», где были только ритм и голос Лириэль, единственная нить, за которую можно было цепляться, как цепляются за перила в темноте.

Когда всё закончилось, живот стал пугающе лёгким - так резко, что она на мгновение задохнулась от ощущения падения внутрь самой себя. Из неё вынули не только детей, но и что-то, державшее её изнутри на месте.

— Двадцать, - сказала Лириэль, стирая пот с её лба влажной тканью. - Все живы. Вы справились, госпожа.

За ширмой началось новое движение - тише родового шума, но такое же слаженное. Жрицы одна за другой подходили к длинному столу у стены и укладывали на него свёртки.

— Госпожа должна покормить, - сказала Лириэль, не спрашивая согласия, только предупреждая. - Хотя бы раз каждого. Молозиво важнее магии: этого даже храм не отменяет.

Первого поднесли раньше, чем Изольда успела ответить. Горячий, невозможно лёгкий свёрток лёг ей на грудь, и что-то в глубине тела ответило раньше разума - рефлекторно, безошибочно, как отвечает тело на плач. Ребёнок нашёл грудь сам, вслепую, и вцепился с хваткой, которой позавидовал бы взрослый. Изольда смотрела в потолок, стиснув зубы, и пыталась не смотреть вниз, на маленькое сморщенное лицо. «Не смотри. Не запоминай. Их двадцать». Она запоминала всё равно. Третий плакал обиженно, с хрипотцой, как человек, которого разбудили не вовремя; седьмой уснул у груди через минуту, как будто всё это его не касалось; у пятого были серьёзные брови, у одиннадцатого - ямочка на подбородке, одна из девочек зевнула так широко, что Изольда невольно улыбнулась - и ненавидела себя за эту улыбку до самого вечера. Одному из них - она не знала, какому, - служка у стола поднесла кольцо прямо у её груди: «Дом Корвин». Левая рука Изольды сжалась в кулак, пока тело продолжало отдавать молоко. Никто этого не заметил. Лириэль заметила.

Через минуту его забрали. На его месте появился следующий.

Так продолжалось, пока грудь не заболела по-настоящему, глухо и глубоко, и Лириэль не велела жрицам передохнуть.

За столом тем временем работала другая женщина - в сером, не в белом, с открытой книгой и тонким серебряным кольцом на большом пальце. Она разворачивала пелёнку у затылка каждого ребёнка, подносила кольцо к коже - оно либо оставалось тусклым, либо вспыхивало едва заметным цветом, каждый раз своим, - писала в книге и называла фамилию дома. Один из слуг у двери подходил, принимал свёрток и уносил.

— Дом Аренвальд. Дом Каррис. Аренвальд снова, второй в этом сроке.

Изольда считала фамилии так же безуспешно, как прежде считала толчки под кожей.

Двадцатый закричал иначе, чем остальные, - не от холода воздуха после жара живота, а требовательно, с упрямством, заставившим её забыть о боли в груди и повернуть голову. Мальчик. Тёмный, почти чёрный пушок на голове - единственный тёмный среди светлых. Служка нахмурилась, поднесла кольцо снова, ближе. Свет вспыхнул слабо, неуверенно.

— Спорная линия, - сказала она, не отрываясь от книги. - Отец не единственный кандидат. На верификацию, второй уровень.

— Что это значит? - спросила Изольда, сама удивившись твёрдости собственного голоса.

Служка подняла глаза впервые за всё время: вопрос был неуместен сам по себе.

— В храмовый приют, госпожа. До установления линии.

— Насколько быстро это решается?

— По-разному. Иногда неделя. Иногда годы. Иногда линию не устанавливают вовсе, и ребёнок остаётся при храме.

Мальчик всё ещё кричал где-то в стороне, вне поля зрения. Изольда попыталась приподняться на локтях - просто увидеть, - но Лириэль мягко надавила ей на плечо, укладывая обратно.

— Не сейчас, госпожа. Вам нужен покой.

Его унесли не к двери, куда уносили остальных, а в другую сторону, за занавес, которого она прежде не замечала.

Она не спросила его имени, потому что имени, как оказалось, ещё не было. Не спросила, вернётся ли когда-нибудь весть о нём: боялась, что ответ «нет», и ещё больше боялась, что «да», - тогда придётся годами жить с этим «да», не имея права узнать, чем всё кончилось.

Каэль пришёл к ней на третий день после родов и сел у кровати. Он не спрашивал, как она. Она сказала сама, глядя в стену:

— Один был тёмный.

Его рука на покрывале застыла.

— Бывает, - сказал он слишком быстро.

Изольда повернула голову и посмотрела на него. Каэль смотрел в окно. Она не стала спрашивать. Не потому, что не заметила, а потому, что не была готова услышать ни один из возможных ответов.

На седьмой день её вывели к людям.

Церемония называлась Передачей и была записана в уставе так же сухо, как расписание торговых дней: королева в тронном зале, дома у подножия, дети - в белых люльках на руках у жриц. Изольду усадили на трон, который был ей впору и от этого казался ещё унизительнее. Тяжёлый шёлк платья скрывал бинты. Голова кружилась от недосыпа и от молока, которое не спрашивало позволения.

Дома входили по одному. Глава дома, жрица с кольцом, имя, поклон. Люльку принимали теми словами, какими принимают в дар землю: «Дом принимает дар королевы». Слова произносились на древнем языке, и в какой-то момент Изольда поняла, что понимает их все: тело знало этот текст наизусть, как знают колыбельную. Она не стала спрашивать у собственной памяти, сколько раз эти слова произносились над ней самой.

Аренвальд получил двоих. Старик в сером шёлке и его невестка, совсем молодая, с дрожащими руками, взяли свёртки так, как берут стекло. Невестка подняла глаза, и Изольда увидела в них то, чего не ждала: не благодарность и не страх, а голод - такой же, какой она узнавала в себе по ночам.

«Дом Каррис». Ямочка на подбородке, которую она против воли запомнила, ушла в чужие руки и в чужую фамилию, и никто не спросил, нравится ли ей это.

Корвин получил двоих. Он принял их с лёгким поклоном, и на мгновение его взгляд поднялся к трону - липкий, довольный, уверенный, - и тело Изольды отозвалось раньше разума: спина выпрямилась, рука на подлокотнике сжалась в кулак. Лириэль, стоявшая за троном, чуть подалась вперёд, и Изольда ощутила её присутствие так, как ощущают стену за спиной.

Девятнадцать люлек ушли. Двадцатая в зал не вошла. Никто не упомянул об этом вслух. Канцлер Вельдер огласил итог: «Девятнадцать детей обрели дома, да умножится их род». «Девятнадцать», - повторила она про себя. Это было первым, чему она по-настоящему научилась в этом дворце: слышать то, что не произносят.

У колонны в конце зала стоял Каэль. Он смотрел на неё, и она не смогла бы сказать, чего больше в его лице: боли или вины. Она отвела взгляд первой.

Три дня в городе звонили колокола. К воротам дворца приходили женщины из простых кварталов - в платках, молча - и клали на камень цветы, а потом по одной прикладывали ладони к стене, как к боку большого животного; стража делала вид, что не видит. На рынках продавали «слёзы королевы»: стеклянные бусины на нитке, «от пустой колыбели». Дома, получившие наследников, заказывали портреты, и двадцать городских художников работали без сна. Корвин зажёг во дворце своего дома все окна. Изольда слышала это сквозь стену - гул праздника, в котором ей не было места, - и чувствовала себя человеком, которого не позвали на собственное торжество.

6. Пустота

Первые дни после родов Изольда провела в оцепенении, которое даже не пыталась называть горем.

На третий день пришло молоко. Оно пришло как прилив, не спрашивая, готов ли берег: грудь налилась тяжело и жарко, сорочка промокла насквозь, а принять то, что тело готовило для двадцати, было некому. Она сидела на краю постели, прижимая к груди сложенное полотенце, и плакала не от горя, а от бессмысленности. Тело продолжало выполнять работу, у которой не осталось адресата. На пятый день молоко пришло снова. На десятый она перестала считать.

Волосы лезли горстями: на гребне, на подушке, в ванне. У левого виска проступила седая прядь, которой до родов не было. По ночам её поднимал жар - сухой и злой, к утру он уходил так же внезапно, как приходил, оставляя во рту вкус железа. Лириэль записывала цифры в свою тетрадь и ничего не говорила.

Тело возвращалось к себе неохотно. Грудь опала и осталась пугающе чувствительной: ткань сорочки касалась кожи, и по позвоночнику пробегал разряд, в котором нельзя было отделить боль от узнавания. Бёдра раздались и не собирались возвращаться. На животе, где кожа неделями держала невозможное напряжение, проступили тонкие серебристые нити - она водила по ним пальцем и не узнавала собственную кожу под подушечкой.

Она смотрела на себя в зеркало и видела чужую жиличку. Ту, что выла в ремнях. Тело осталось её - только заселённым кем-то, кто уже съехал, но оставил мебель.

Магия возвращалась медленнее тела. Сначала слабая искра на кончиках пальцев, потом способность зажечь светильник усилием мысли. На пятый день она решилась направить силу внутрь, туда, где месяцами что-то шевелилось и толкалось. Проверить - вдруг осталось. Вдруг забыли.

Ничего.

Пустота внутри была ощутимой и тяжёлой, как выключенный дом, в котором ещё пахнет тем, кто в нём жил.

Она решила бороться раньше, чем поняла, с чем именно.

Это случилось через несколько дней, задолго до первого сна. Она сидела у окна, расчёсывая волосы - на гребне остались те, что выпали, - и вдруг не смогла вспомнить, как пахнет кофе в общей кухне. Номер аудитории, где должна была защищать курсовую, ушёл тоже. Лицо профессора Лансинга стёрлось до контура: осталось лишь то, что он вечно забывал застегнуть верхнюю пуговицу рубашки, и даже это держалось на волоске.

Испугало её не то, что она забыла. Испугало, с какой лёгкостью это происходило - без боли, без сопротивления, как осыпается со стены старая штукатурка: щепотка за щепоткой, никем не замеченная, пока не обнажится кирпич.

«Если я перестану вспоминать её, - подумала она, - то однажды перестану быть ею. И даже не пойму, когда это случилось».

Это была первая ясная мысль за много дней, в которой не было ни горя, ни оцепенения: деловая решимость, знакомая по временам, когда она готовилась к экзаменам. Если что-то ускользает, его нужно закрепить. Тем же вечером она попросила бумагу - не для указов, для себя - и, оставшись одна, написала три вещи. Цвет обоев в детской: блёкло-жёлтый, в мелкий цветочек. Имя соседки по квартире: Мэй. Название эссе, которое она так и не сдала: что-то про защитные механизмы в кризисных состояниях.

С этого вечера она делала так каждую ночь. Три вещи. Иногда писала, иногда рисовала план съёмной квартиры, иногда вполголоса пересказывала себе смех Джулс. Не важно что: вкус кофе, который она разносила по столикам; скрип половицы у двери; то, как Джулс всегда пела не в ту сторону, когда мыла посуду. Мелочи. Хлам. Но хлам был единственным, что ещё осталось от Клэр, и Изольда цеплялась за него с упрямством, в котором сама узнавала что-то давно забытое, - упрямство человека, который откладывал эссе три недели подряд не из лени, а из страха написать плохо. Значит, и эта часть никуда не делась. Значит, было за что держаться.

Лириэль она позволила вернуться на уроки, не сказав об этом ни слова, - и не только на уроки. На восьмой день та пришла с плоской коробкой мазей и сказала, что серебряные нити лучше смазывать, пока они свежие. Изольда не ответила. Легла на спину, и Лириэль села рядом на низкую скамеечку, подобрав подол. Ладони у неё были сухие и пахли зверобоем. Она растирала мазь круговыми движениями - медленно, как умеют только то, что делали много раз и молча, - а Изольда смотрела в окно и считала собственный пульс, потому что иначе пришлось бы считать эти руки. Прикосновение шло от пупка вниз, вдоль каждой нити; на одной из линий, у бедра, Лириэль задержала ладонь на лишний вдох, и обе сделали вид, что так и надо.

Потом из кармана платья появилась мерная лента - та самая, с выцветшими цифрами. Изольда узнала её раньше, чем поняла, что узнаёт.

— Не надо, - сказала она. - Я знаю, для чего это.

— Для платья, - сказала Лириэль, обвивая ленту вокруг бёдер, потом под грудью, потом выше. Цифры она называла вслух, коротко, и записывала. Обе знали, что это неправда. Обе промолчали.

Между ними лежало то, что не называлось, как лежит на столе нож, на который обе стараются не смотреть. Лириэль не просила прощения второй раз. Изольда не давала его.

Днём она бросала все силы в дела королевства. Лириэль учила её каждый вечер: законы, границы владений, имена домов, старые договоры, написанные почерком, который Изольда разбирала неделями. Однажды она поймала себя на том, что чертит на полях бессмысленный узор, не в силах вспомнить, третий это был довод или пятый, и призналась в этом вслух, - и Лириэль впервые за недели улыбнулась, устало, не насмешливо, и сказала, что на третьем году учёбы заснула с открытыми глазами над анатомическим атласом, а наставница, не решившись разбудить, накрыла её пледом. К исходу второй недели Изольда принимала советников без подсказок и задавала вопросы, от которых канцлер Вельдер как-то поднял брови - с уважением.

В один из вечеров она спросила о мальчике.

— Он в приюте при храме. Линию пока не установили. Я узнаю, как он, госпожа. Спрашивать мне не запрещено.

— Это не искупление, - сказала Изольда.

— Знаю. Это просто вопрос.

Через неделю Лириэль принесла ответ вместе с чашкой отвара.

— Он начал улыбаться. Сестра говорит, только на колокол: остальным всё равно, а этот поворачивает голову. - Она поставила чашку. - Это не новость, госпожа. Но вы просили.

В ту ночь Изольда сидела над тремя вещами и не могла придумать третью. Две были про Клэр. Третью хотелось написать: «колокол». Она написала: «обои».

Первый сон пришёл на исходе второй недели.

Она проснулась резко - её вытолкнули на поверхность. Простыня была мокрой от пота, в комнате пахло озоном, которого здесь никогда не было. Внутри - ощущение движения, отчётливое, настойчивое, как будто кто-то толкнул изнутри ладонью. Она замерла, вслушиваясь в тело. Движения не было. Была только память о нём, такая точная, что живот отозвался коротким спазмом, как будто вспоминая форму, которую когда-то держал.

«Это гормоны, - подумала она тем деловым тоном, каким Клэр когда-то объясняла себе панические атаки. - Тело помнит растяжение тканей. Физиология, не мистика».

Тело не спорило словами. Оно оставалось: ноющее, тягучее, стекающее в ладони и под язык, туда, где во сне была тяжесть, а теперь осталась гладкая пустота, которую хотелось заполнить чем угодно, лишь бы не чувствовать её очертаний.

Она умылась ледяной водой. Свечу зажгла не мыслью, а спичкой из ящика стола - неловко, с третьей попытки, обжигая пальцы, но руками, как зажигала бы Клэр. Села и записала сон. Не как королева записывает указ, а как психолог записывает случай: от третьего лица, по пунктам - время, характер ощущений, интенсивность по десятибалльной шкале, возможные триггеры. К третьему пункту руки перестали дрожать. Страх поддаётся описанию; разложенный на пункты, он перестаёт быть бездонным. Утром служанки меняли простыни, не поднимая глаз, и по тому, как аккуратно они сворачивали мокрое бельё, она поняла, что для них это не новость.

Следующие дни сны возвращались через ночь. Разница между ними и первым была одна, и она пугала больше самого ритуала: страха становилось всё меньше. На его месте нарастало предвкушение - тягучее, замирающее, как перед чем-то, что вот-вот, ещё секунду, и случится. Тело просыпалось голодным и всё менее готовым слушать записи, но записи держали. Она гордилась собой - не потому, что справлялась легко, а потому, что справлялась вообще.

Колокол ударил посреди заседания. Один раз, глубоко, где-то за стеной: не вечерний, дневной колокол - храм отмечал чью-то годовщину. Изольда сидела во главе стола, слушала канцлера, и тело ответило раньше, чем она успела подумать: жар прошёл от основания шеи до колен, будто в кровь плеснули кипятка, на висках выступил пот, а во рту стало сладко и горько, как в тот первый день. Она сжала подлокотники. Канцлер замолчал на полуслове. «Продолжайте», - сказала она, и голос вышел почти настоящим. Вельдер продолжил, но смотрел теперь в бумаги чаще, чем нужно. Под столом она так сильно вдавила ногти в ладонь, что остались красные отметины.

Однажды вечером за уроком права она едва не спросила Лириэль напрямую. Слова уже подступили к горлу - «Мне снится Обряд, и с каждым разом всё меньше страшно», - но в последний момент она свернула в сторону и спросила о снотворных травах, упомянутых в главе о придворной медицине. Спросила небрежно, мимо разговора, и по короткой паузе Лириэль поняла: небрежность не удалась.

— У вас нарушен сон, госпожа?

— Просто тяжёлые сны. После родов это ведь обычное дело?

Лириэль смотрела на неё чуть дольше, чем требовал вопрос, но не стала настаивать.

— Обычное. Приготовлю отвар на ночь. Сны он не убирает - ничто их не убирает, - только делает тише. Как будто смотришь через плотную ткань.

Отвар помогал. Почти неделю она спала без пробуждений, без мокрых простыней, без спичек и бумаги, и осторожно, не веря себе, начала думать, что перерастёт это: тело, как любая рана, затягивается, если его не трогать.

Утром после седьмой спокойной ночи она сидела на краю постели, ещё сонная, и водила ладонью по плоскому животу - медленными кругами, теми, какими месяцами успокаивала то, чего там больше не было. Пальцы двигались сами, у них была отдельная память, не спрашивающая разрешения у головы. Она отдёрнула руку, как от огня.

В зеркале стояла высокая женщина с янтарными глазами; лицо не тронули ни время, ни роды. Только за глазами появилась пустота, которой она не помнила там прежде. «Ты сходишь с ума», - сказала она вслух, пробуя слова на вкус. Деловой голос в голове не нашёл ни диагноза, ни возражения.

Неделя тишины оказалась не победой, а затишьем: тело обучилось ждать, пока она ослабит хватку. Списки, уроки, отвар были не стеной, а плотиной, за которой вода просто копится, набирая вес для следующего прорыва.

Она не заплакала. Разозлилась, и злость, холодная и деятельная, оказалась полезнее слёз. Она решила почти не спать: читала законы до глубокой ночи, вызывала писцов с докладами в часы, когда дворец давно спал, требовала подробных отчётов по каждому из владений, которые собиралась объехать. Несколько дней это работало. Осунулась, под глазами залегли тени, перо стало чуть менее твёрдым, но сны отступили.

— Вы плохо выглядите, госпожа, - сказала Лириэль. - Пульс сто четыре. Руки ледяные. Сколько спите?

— Достаточно.

— Это не ответ. - Она взяла Изольду за запястье, не отпуская взгляда. - Вы не можете спать или не хотите? Это разные вещи, госпожа, и вы знаете это лучше меня.

В тот вечер она не пришла на урок. Прислала записку: «Вам нужен отдых больше, чем законы. Настаиваю как врач, не как учитель». Изольда легла, злая на собственную беспомощность, и уснула быстрее, чем хотела.

Сон пришёл сразу и был хуже всех предыдущих. Не вспышками, а целиком: металл под лопатками, гул в самих костях, будничный голос Эдрика. Она проснулась с криком, застрявшим на середине горла, и не смогла сказать, был ли это крик ужаса или крик, оборванный на полпути к чему-то другому.

Она сидела в темноте, обхватив колени, и признала: инструменты прежней Клэр - дисциплина, порядок, контроль мысли через контроль действий - не достают туда, где это просыпается. «Может быть, - подумала она без прежнего отвращения, - нужно не бороться с телом умом. Нужно дать ему то, что оно просит, - но на моих условиях, а не на условиях того кресла».

Она позвала Каэля через два дня - не в порыве, а обдуманно, как решаются на горькое лекарство, которому не доверяют, но иного не осталось. Если телу нужно что-то настоящее, пусть получит настоящее: человека, не машину, не сон, не запись на бумаге. В этом была логика, в которую она хотела верить: тоска - это голод, а голод утоляют едой, не разговорами о еде.

Он пришёл, как всегда, внимательный, и раздевался неторопливо, не позволяя себе спешить. Шары света под потолком горели ярко, и она заметила, что даже не подумала их приглушить, - как не думают о свете, когда ждут врача. Его ладонь легла ей на живот и пошла по серебристым нитям: осторожно, подушечками, словно читал шрифт для слепых. Смотрел он при этом не на руки, а ей в лицо. Это должно было успокоить. Вместо этого внутри поднималось раздражение: он обращался с этой прорехой в ней как с раной, а ей нужно было, чтобы с ней обращались как с сосудом.

Она закрыла глаза. Его дыхание - влажное, живое, чуть сбивчивое - на шее; запах нагретого дерева и кожи, который когда-то отзывался в ямке горла, а теперь ничего не отзывал; пульс в запястье, которое он держал в ладони, такой частый и человеческий, что она невольно начала его считать. Девяносто. Девяносто два. Он спросил глазами, потом словами: «Так?» - и это было нежно, и внимательно, и правильно, и совсем не то. Ей нужен был холод металла под лопатками, а не его горячая рука. Нужна была тяжесть ремня на запястьях, а не бережно придержанные пальцы. Нужно было, чтобы никто не спрашивал.

Тело отозвалось - послушно, по расписанию - и, не дойдя до берега, отступило. Оно обрадовалось ему негромко и в том же вздохе обиделось на себя за то, что радость такая маленькая.

Потом она лежала рядом и чувствовала, как прореха вернулась, теперь с виной внутри за то, что его нежность казалась ей мало. Вина была острее удовольствия: удовольствие хотя бы кончалось. Она осталась лежать между ними, как третье тело.

Каэль заметил. Он всегда замечал.

— Вы не здесь, госпожа, - сказал он, проведя костяшками пальцев по её плечу. - Уже давно.

Он вернулся к «вы» так, как закрывают дверь, которую недавно приоткрыли. Изольда промолчала, и молчание оказалось честнее признания: она была в кресле, в ремнях, в гуле, которого в этой постели не существовало. Каэль сел на краю, спиной к ней, и она увидела, как напряглись лопатки.

— Вы думаете, мне легко? - Он не повышал голоса, но каждое слово выходило сквозь зубы. - Я умею ждать. Меня этому учили с детства. Я не умею ждать, не понимая чего.

— Прости, - сказала она.

— Не надо. - Он провёл ладонью по лицу, и плечи опустились. - Простите. Не ваше дело, как мне. - Он помолчал. - Я не знаю, куда вы уходите. Но когда вы вернётесь, я буду здесь. Просить большего я не имею права, поэтому не прошу.

Он остался лежать рядом, не касаясь больше, пока она не уснула. Даже в этом отказе от прикосновения было больше понимания, чем она готова была вынести.

Несколько дней она не звала никого. Вместо этого с удвоенным упрямством занялась тем, что требовало тела, а не только ума: объездом владений, который обещала при дворе. Настояла, вопреки мягким возражениям канцлера, что поедет верхом, а не в закрытом паланкине. Обычная лошадь под ней не продержалась бы и часа: конюхи вывели тяжеловоза, выше в холке, чем большинство дворцовых лошадей, и даже он оседал на резких поворотах.

Дни в седле выматывали иначе, чем ночи над указами: честно, физически, до дрожи в бёдрах и ломоты в пояснице, - и в этой усталости было что-то целительное. Лириэль ехала рядом, как и обещала, и ни разу не спросила, от чего Изольда так настойчиво убегает. Каэль ехал с обозом; она слышала, как он говорит с конюхами о копытах и подковах, и в его голосе была живость, которой она давно в нём не слышала. Наверное, он счастлив, когда говорит о лошадях, подумала она, и никто никогда его об этом не спрашивал.

На третий день они свернули к ручью, на котором стояли дома Верн и Осбри. Шлюз был построен, и тяжёлые деревянные створки работали: мельничное колесо внизу вертелось, а в саду выше по течению блестели мокрые ряды яблонь. Рядом со шлюзом, на одной скамье, сидели два управляющих - Верна и Осбри, - каждый с ключом на шее, и разговаривали о погоде с той осторожной вежливостью, с какой разговаривают люди, которым деваться друг от друга некуда. Лириэль ничего не сказала. Но у неё чуть дрогнули уголки губ, и Изольда почувствовала странное, давно забытое ощущение опоры под рёбрами: сделанное ею держалось.

Мельничное колесо гудело - низко, протяжно. Изольда придержала лошадь, и звук вошёл в неё не ушами, а костями: вместо ручья перед глазами оказались белые стены, холод металла, ровный голос, считавший. Она моргнула, вернулась в собственное тело с усилием, которое, должно быть, отразилось на лице, потому что управляющий Верна замолчал на полуслове, а Лириэль, подавшись вперёд, сказала негромко:

— Госпожа?

— Продолжайте, - хрипло сказала Изольда, и голос вышел спокойным лишь потому, что она заставила его быть спокойным.

Пот выступил не от жары. Тело больше не нуждалось в темноте и одиночестве, чтобы напомнить о себе: оно вторгалось теперь и в дневной свет, в дневные голоса, туда, где прежде её защищала работа, как броня. Броня давала трещину.

Деревня, в которую они приехали следующим вечером, была тиха так, как бывают тихи кладбища и больницы. Она поняла, чего не хватает, ещё не сойдя с лошади: нигде не было слышно детского голоса. Ни крика, ни смеха, ни топота. Только в углу двора, за плетнём, стояла пустая колыбель, вычищенная до блеска, как в музее. Староста, седой, жилистый, протянул ей руку по местному обычаю - её ладонь накрыла его целиком, до запястья, и он замер на секунду, прежде чем неловко рассмеяться и назвать это большой честью. В его дом она не вошла: притолока была ей по грудь. Она осталась говорить на пороге, пригнув голову, пока хозяйка выносила лепёшки и разбавленное вино и ставила их на низкий табурет, который на один вечер стал столом.

Детей в деревне оказалось трое. Они стояли за материнскими юбками и смотрели на Изольду так, как смотрят на башню, которая вдруг двинулась с места.

— Храмовые, - сказал староста, заметив, куда она смотрит, и в этом слове не было ни презрения, ни жалости, одна бережная гордость. - Раз в год храм отдаёт в деревни тех, чьи линии не установились и кому не нашлось знатного дома. Тем, кто молится о ребёнке. Мы молились одиннадцать лет, госпожа. Двоим уже по шесть.

Один из детей, мальчик, посмелее других, подошёл слишком близко, и Изольда не раздумывая опустилась на корточки, чтобы не нависать над ним, - жест, на который свита за её спиной ответила сдержанными, но хорошо заметными переглядываниями.

Спорная линия. Где-то такие, как тот двадцатый, становились чьими-то. Мысль была невыносимой и невыносимо утешительной сразу, и она не знала, что с ней делать.

Когда она поднялась, к ней подошла старуха - маленькая, высохшая, в платке, вся в морщинах, как печёное яблоко. Староста что-то шепнул ей, но она не остановилась.

— Позвольте, госпожа, - сказала старуха и, не дожидаясь ответа, положила сухую ладонь Изольде на живот, туда, где белели серебристые нити. Свита ахнула. Лириэль подалась вперёд и остановилась.

Старуха стояла с закрытыми глазами, и губы её шевелились. Потом она убрала руку и подняла лицо. По щекам шли слёзы, которых она не вытирала.

— У нас говорят, от королев остаётся... - начала она и не договорила, только кивнула, благодарно, как кивают тому, кто принёс воду в засуху.

Изольда стояла неподвижно. Её тело - вся эта огромная, исчерченная, использованная плоть - вдруг оказалось чем-то вроде святыни. Её боль была чьей-то надеждой. Это было так чудовищно, что слов не нашлось, а потом так просто, что стало ещё чудовищнее: никто здесь не лгал. Старуха действительно верила, что рядом с этим телом легче мечтать о ребёнке. И, возможно, была права.

Через неделю они остановились в усадьбе дома Каррис - не по плану; хозяева настояли, и отказаться значило обидеть. Хозяйка, молодая, с прямой спиной и слишком блестящими глазами, встречала их на крыльце; рядом стояла кормилица, а на руках у кормилицы - ребёнок трёх месяцев, в белых пелёнках, с недовольным морщинистым личиком. У него была ямочка на подбородке. Изольда увидела её раньше, чем поняла, что ищет.

— Для нас честь, Ваше Величество, - сказала хозяйка, и в этой «чести» дрожало то, чего этикет не допускал. - Позвольте представить: наш первенец.

Изольда кивнула. Руки она спрятала в складках платья, потому что не знала, что они сделают, если оставить их на виду. Но ребёнок потянулся к её лицу - взглядом, как тянутся к лампе, - и она, не успев запретить себе, протянула палец. Крошечные пальцы сомкнулись вокруг него с той самой хваткой, которой позавидовал бы взрослый. Хозяйка перестала дышать. Кормилица подалась вперёд, чтобы забрать, но хозяйка остановила её взглядом и позволила длиться ещё три вдоха - сколько могла. Потом ребёнка забрали. Он захныкал, поворачиваясь к кормилице; хозяйка прижала его к плечу и сказала, не глядя на Изольду:

— Благодарю.

В этом слове было сразу всё и ничего: благодарность, страх и право, которое она не смела назвать. Изольда сказала: «Он красивый» - и не узнала собственного голоса. Весь вечер она просидела за столом, улыбаясь и отвечая на вопросы, и ни разу не посмотрела в сторону детской.

Объезд занял три недели. Старосты писали благодарственные письма канцлеру, а сама она научилась держаться в седле так, как будто делала это всю жизнь. Но вспышки среди дня случались всё чаще и всё меньше поддавались усилию воли: она научилась прятать их за вежливой паузой, за просьбой повторить вопрос, за глотком воды - и не научилась предотвращать.

К концу третьей недели она сдалась - не пустоте, ещё нет, но собственной гордости, которая настаивала, что способ справиться в одиночку должен существовать. Если нежность не сработала, может быть, сработает то, что нежностью не притворяется. В трактире пограничного городка, где они ночевали, она велела позвать Торина и Рэйла. Не Каэля: ей хотелось доказать себе, что дело не в нём.

Они пришли вдвоём и остановились у двери: Торин, широкоплечий, с родинкой на скуле, и Рэйл, высокий, сухой, с тонкими пальцами музыканта. Они знали эту роль - не эту комнату, но такие, - и знали, как не мешать друг другу: прежняя Изольда, видимо, учила их экономить время.

— Не спрашивайте, - сказала она. - Не называйте меня по титулу. И ничего не говорите.

Они кивнули. Рэйл шагнул первым: его руки на её плечах были сухими и очень точными. Торин зашёл со спины. Изольда стояла между ними, выше обоих на голову, и думала: «Вот. Вот чего я хотела: руки, которые не спрашивают». Она чувствовала ремесло. Слышала, как Торин считает про себя; слышала, как Рэйл чуть сбивается - устал за день в седле. Руки были умелые. Она могла бы разжать каждую из них одним движением, и именно это знание держало её у самой поверхности, не пуская вглубь: она слишком отчётливо видела, кто здесь сильнее.

Рэйл выдохнул ей в шею - горячо, влажно:

— Госпожа.

Одним словом он разрушил всё. Машина не называла её. Машина не ждала, понравится ли. Машина не оставляла после себя человеческого вздоха, на который нужно ответить лицом.

— Мне душно, - сказала она.

Они остановились оба - мгновенно, будто слово было заклинанием. Руки отлетели, как от огня, и на их лицах Изольда увидела не обиду, а облегчение, и это было хуже всего: они тоже ждали, что она остановит. Именно то, что они могли остановиться, всё и губило.

— Благодарю, - сказала она. - Можете идти.

Они вышли. Дверь закрылась без звука. Изольда стояла посреди комнаты, одетая только в собственный рост, и дышала так, как дышит человек, поднявшийся по лестнице, которая никуда не вела.

Позже, одна, она наконец додумала мысль до конца. Дело не в грубости и не в нежности. Ни один из них не машина, которая не спрашивает, хочу я или нет; ни один не решение, принятое без неё. Даже когда они держали её слишком сильно, в этом «слишком» оставались двое мужчин, способных остановиться. А ей снилось то, что остановиться не может.

Хотелось сказать себе, что это симптом, что надо с кем-то поговорить. Вопрос, который пришёл следом, оказался короче любого диагноза: «А с кем?»

Через два дня они вернулись во дворец, и первая же ночь в собственной постели оказалась хуже всех дорожных. Лёжа без сна, она поймала себя на мысли настолько отчётливой, что не сразу поняла: додумала её не во сне. Можно попросить Лириэль. Ремни. Просто ремни - ничего больше, - чтобы почувствовать вес запястий, привязанных к чему-то, чего нельзя разжать усилием воли.

Мысль была логична ровно настолько, чтобы напугать сильнее любой нелогичной. Изольда села в постели так резко, как будто мысль имела вес и сбросила её с подушки. Приложила к лицу ладони - влажные, дрожащие, с частым пульсом под подушечками - и долго сидела так, дыша через пальцы.

— Нет, - сказала она вслух, в темноту. - Не её.

Лириэль была единственным человеком в этом дворце, которого она не могла позволить себе сделать соучастницей ещё раз.

На следующий вечер она позвала Каэля и сказала это одной фразой, пока не передумала:

— Мне нужно, чтобы ты меня связал.

Он не уронил ничего и не вскочил - замер так, как замирают на льду, когда слышат треск. Потом переспросил, потому что ослышаться было проще:

— Связал.

— Не так, как там. - Она смотрела в стену. - Я скажу слово, и ты остановишься. Сразу. Без вопросов и без обид. «Мне душно». Я уже знаю, что оно работает.

— Откуда?

— Проверила.

Он понял, на ком проверяла: она видела, как это дошло до его лица, как на секунду стало больно - и как он убрал эту боль, потому что сейчас было не время.

— Нет, - сказал он наконец.

— Каэль.

— Нет. - Он поднялся, прошёлся по комнате, остановился у окна. Руки у него дрожали, и он сунул их в карманы. - Вы не представляете, что просите. Не потому, что это страшно. Потому что я... - Он замолчал, и она впервые услышала, как у него ломается голос. - Я не хочу этого хотеть. Понимаете? Я не хочу, чтобы мне это нравилось, пока вы просите, потому что вам плохо.

Это было честнее всего, что он говорил за три месяца. Она подошла и положила ладонь ему на спину, туда, где лопатки были как два сжатых кулака.

— Тогда пусть тебе будет плохо, - сказала она. - Но сделай. Пожалуйста.

Он достал из ящика шёлковые шнуры; о существовании этого ящика, как выяснилось, он знал давно. Изольда легла и вытянула руки над головой. Он затянул первый узел на левом запястье - осторожно, не туго, - и она вдруг поняла, что не дышит.

Не боль: вес. Лёгкая шёлковая тяжесть на запястье, и тело вспомнило раньше неё: металл, ремни, лампы. Перед глазами встала белая комната, сердце ударилось о рёбра раз, другой, прошиб пот.

— Мне душно, - сказала она.

Он отдёрнул руки раньше, чем она договорила. Сорвал узел одним движением и обхватил её запястье ладонью - горячей, живой, человеческой - и держал, пока белая комната не ушла.

— Ещё раз? - спросила она, когда смогла говорить.

— Нет.

— Каэль.

Он долго смотрел на неё, потом молча взял шнур, и она увидела, что это не согласие, а отчаяние, которое научилось выглядеть как согласие.

Второй узел. Она держала слово «душно» во рту, как монету, которую можно выложить в любую секунду, и это знание - что можно - изменило всё. Шёлк лёг на запястья, привязанные к столбикам кровати, и она не дёрнулась. Она могла бы разорвать эти шнуры одним движением; она знала это так же отчётливо, как собственный пульс; и не стала. В этом было то, чего не было в кресле: там у неё забрали силу, а здесь она оставила её себе - и положила на ладони другому, как кладут нож рукоятью вперёд.

Каэль двигался осторожно и очень медленно, не позволяя себе ни секунды торопливости, и она видела, чего ему это стоит: жилка на виске билась, желваки ходили, а руки - большие, умелые, дрожащие - касались её так, будто он боялся, что она в любой миг исчезнет. Он сдерживался. Она видела это; и в какой-то момент, не выдержав, потянула шнуры - и он, вздрогнув, перестал. Дальше не было ни слов, ни счёта, ни белой комнаты - только его дыхание рядом и шёлк, державший её ровно настолько, насколько она позволяла.

Когда он развязал её, на запястьях остались тонкие розовые полосы, и он смотрел на них с таким лицом, будто это были его собственные раны.

— Это было... - начал он.

— Знаю.

Это было не то. Это было почти то. И от этого «почти» она не могла уснуть до рассвета: впервые она отдала контроль - сама, без кресла - и ничего не сломалось.

7. Мерка

Разговор с Лириэль, в котором она наконец сказала правду, случился на исходе третьего месяца после родов.

Они сидели в покоях Изольды, когда за окном темнело. Лириэль принесла две чашки - себе и ей - и не села, пока не разлила чай сама: ритуал заваривания давал ей время присмотреться к лицу госпожи. Только потом опустилась в кресло напротив - прямая спина, серые цепкие глаза.

— Вы выглядите усталой, госпожа. Не бессонной - усталой. Как человек, который борется с собой.

Изольда сжала чашку обеими ладонями. Фарфор был горячим. Она поставила его на стол и сказала почти шёпотом:

— Мне снятся сны, Лириэль. Не кошмары - именно сны.

— Знаю. - В этом «знаю» не было ни капли неожиданности. - Поняла давно, когда вы спросили о снотворных травах между делом. Решила подождать, пока скажете сами. Вы держались почти три месяца. Большинство не выдерживает трёх недель.

Горло перехватило. Лириэль не торопила: ждала, сложив руки на коленях, и в этом ожидании было столько терпения, что молчать дальше стало труднее, чем заговорить.

— Мне снится Обряд, - Изольда подняла глаза. - И мне не страшно. Я просыпаюсь и хочу, чтобы это повторилось. Хочу снова лечь в это кресло. Хочу чувствовать, как внутри снова растёт жизнь. - Она выдохнула, сбрасывая вес, который слишком долго держала на весу. - Я ненавижу себя за это. Это было насилие. Это была клетка. Но я скучаю по тяжести. По ощущению, что я не пустая. Я пробовала всё: записи, отвар, работу до полуночи. Каэля. Даже... - Она не договорила, и по лицу Лириэль было видно, что договаривать не нужно. - Ничего не помогло. Я не знаю, что со мной.

Лириэль молчала долго. Потом отставила чашку и наклонилась вперёд; в этом движении не было ни осуждения, ни жалости, только внимание.

— Я должна сказать то, что обязана была сказать раньше. - Голос она держала усилием. - Зелье, которое вы пьёте перед Обрядом, не только открывает тело. Оно учит его ждать. Храм называет это памятью зелья. Оно остаётся в крови, и тело начинает просить того, что с ним делали, как просят то, без чего больно. Настойки, которые я велела подавать вам с завтраком, на той же основе. Только слабее. Я не знаю, где память кончается, а где начинаетесь вы. Никто не знает.

— То есть это не я.

— Или не только вы. Я не умею это различить, госпожа. Простите. - Она помолчала. - Это третье, о чём я промолчала. Говорила себе: скажу, когда спросите сами.

— Я не простила тебя, - сказала Изольда. - Ни за кресло, ни за мерки.

— Знаю.

— Но это ты сказала мне сама.

Лириэль кивнула. В серых глазах что-то дрогнуло и тут же спряталось.

— Если я решу... - Изольда подбирала слова, как подбирают шаги по тонкому льду. - Если я пойду туда снова, я хочу, чтобы хоть кто-нибудь понимал: меня не сломали.

— Вас не сломали, - сказала Лириэль. - Вы три месяца держались против того, что сильнее записей и уроков. - Она достала из папки с гербовой печатью тонкую тетрадь в потёртом кожаном переплёте. - Список королев. Всех, кто носил эту корону за последние два века. Читайте как есть.

Изольда открыла тетрадь. Почерк менялся от страницы к странице: разные руки, разные чернила через десятилетия, но структура оставалась одной. Имя, год восшествия, число вынесенных сроков, причина конца.

— Элеонора Третья, - Лириэль коснулась одной из строк. - Взошла на трон в девятнадцать. Первый срок вынесла легко, говорят, даже смеялась в родовой зале. На третьем открылось кровотечение, которое не остановили. Она сгорела за ночь: жар поднялся к вечеру, а последним словом было «жарко». Было двадцать три.

Изольда провела пальцем по строке, как будто прикосновение могло смягчить цифру. Три срока. Двадцать три года. Профессиональная часть её, та, что когда-то училась распознавать закономерности в чужом горе, уже раскладывала услышанное по пунктам, не спрашивая разрешения: возраст начала, число циклов, причина конца. Данные делали это выносимым.

— Не все заканчивали так. - Лириэль перевернула страницу. - Ирма Вторая. Ушла в обитель Тихих Сестёр после второго срока: отказалась от короны, от титула, от собственного имени, постриглась как сестра Беленна и прожила там много лет, обучая молодых жриц травничеству. Совет пытался вернуть её силой. Не смог: постриг защищён правом древнее королевского. Она единственная в этом списке умерла в своей постели, от старости.

— А эта, - голос Лириэль впервые дрогнул, на одном слове, - Мирейн Четвёртая. Требовала Обряда каждый год, вопреки советам храма, вопреки телу, которое просило пощады. Умерла на седьмом сроке. Сердце остановилось прямо в кресле. Было двадцать девять.

Изольда перевернула последнюю страницу сама. Последняя запись была сделана свежими чернилами: её имя; год восшествия, из которого выходило, что на трон она села в двадцать один; число сроков - один. Графа «причина конца» была пуста.

Двадцать два. Та, что говорила ей о тесной короне и о теле, которое знаешь до тошноты, оказалась девочкой, которой едва исполнилось двадцать два. Девочкой, которая сбежала из этого кресла и оставила вместо себя другую.

— Не пугаю, - сказала Лириэль. - Показываю цифры. Спрашивайте себя не «хочу ли я», у этого вопроса нет дна. Спрашивайте: сколько. У этого вопроса есть число на конце.

Изольда закрыла глаза. Под рёбрами что-то сдвинулось тихо и необратимо: ещё не страх, но его первый, самый честный набросок. Она уже считала. Она поняла это именно сейчас.

— Лириэль. Обитель, где жила Ирма. Она ещё есть?

Лириэль посмотрела на неё долго.

— Есть. Её стены стоят на храмовом холме, в часе езды. Ворота не запираются.

— Завтра.

— Как прикажете, госпожа.

* * *

На храмовый холм они поднялись утром по дороге, выложенной белым камнем, как будто её сложили для процессий. Лириэль ехала рядом и молчала. Изольда тоже. У развилки дорога расходилась: направо - к храму, налево - к низким серым стенам с невысокими воротами, у которых на камне сидела пожилая сестра в сером и чистила яблоко.

— Врата не запираются, - сказала она, не поднимая глаз. - Кто хочет - входит. Кто хочет - выходит.

Изольда спешилась. Ворота были открыты. За ними виднелся двор, выметенный до последней пылинки, колодец, грядки с травами. Тишина. Не та, что в деревне без детей, - другая: тишина, в которой кто-то живёт.

Она сделала шаг. Второй. И на третьем тело остановилось, как останавливается лошадь перед пропастью, не слушая седока.

Не боль. Отсутствие. Тяжесть, которую она носила все эти недели, вдруг исчезла, и на её месте осталась жажда такой силы, что кожа вспомнила гул, а запястья - вес ремней. Колени подогнулись. Она села прямо на каменный порог, ошеломлённая и пристыженная, как человек, которого предало собственное тело в людном месте.

Сестра у ворот подняла глаза впервые. В них не было ни осуждения, ни удивления.

— Сестра Беленна сидела на этом пороге три дня, - сказала она. - Потом вошла. Не торопитесь, госпожа. Присядьте.

Лириэль опустилась на корточки рядом и ничего не сказала. Она положила сухую ладонь Изольде на плечо и держала, пока дыхание не выровнялось. Потом, глядя не на неё, а в сад за воротами, открыла медальон, всегда висевший у неё на груди. Внутри лежала крошечная сухая веточка зверобоя.

— Отсюда, - сказала она. - Первое, что я взяла с собой, когда пришла в этот храм в двадцать лет. Я хотела остаться.

— Почему не осталась?

— Каждый день не остаюсь.

Она захлопнула медальон. Изольда не спросила больше ничего.

— Я не могу, - прошептала она. - Дверь открыта. Никто меня не держит. И я не могу.

— Знаю.

— Если я не могу уйти, то что я «выбираю»?

— Не знаю, - сказала Лириэль. - Я врач, не умею отвечать на такие вопросы. Но вы дошли до ворот, госпожа. Это ваш выбор. Что бы он ни значил.

Изольда просидела на пороге ещё какое-то время. Потом поднялась, отряхнула платье и посмотрела не на ворота, а на длинное низкое здание в конце дороги.

— Сначала мальчик.

Приют стоял рядом с храмом: длинные комнаты с низкими окнами, ряды колыбелей, женщины в сером с тихими руками. Сестра-хранительница оглядела Изольду снизу вверх, потом перевела взгляд на Лириэль, и между ними что-то быстро прошло.

— Смотреть можно, - сказала она наконец. - Брать на руки - нет. Устав.

Он лежал во втором ряду, у окна. Тёмные кудри на макушке, крошечный сжатый кулак. Он не спал. Изольда стояла над колыбелью, огромная и неловкая, и чувствовала, как что-то внутри неё делает то, что она запретила себе делать.

— Как его зовут?

— Лей. - Сестра пожала плечами. - Имя временное. Пока линия не установлена.

— Он здоров?

— Здоров. Кричит громче всех. - Уголок рта у сестры чуть дрогнул.

Изольда протянула руку и остановила её над одеялом. Не коснулась. В эту минуту за стеной ударил колокол, один раз, глубоко. Мальчик повернул голову на звук и улыбнулся - беззубо, всем лицом. Изольда ощутила, как тело отвечает на звук жаром от шеи до колен, и увидела, что Лириэль это заметила.

— Они все улыбаются колоколу, - сказала сестра негромко. - Не удивляйтесь.

— Сообщайте мне, как он. Когда его отдадут и куда.

— Это не в моей власти, госпожа. Вопросы королев решают другие.

Она кивнула и пошла к выходу. Лириэль шла следом и не говорила ничего, и в этом молчании было больше, чем во всех её словах.

Вечером она рассказала Каэлю.

— Я видела мальчика. Тёмного.

Его пальцы на покрывале замерли.

— Я знаю, - сказал он. - Он в приюте при храме.

— Откуда?

— Я спрашивал.

— Зачем?

Он долго смотрел на свои руки, как человек, который не уверен, что они ему принадлежат.

— Я там вырос, - сказал он наконец. - До двенадцати лет. Потом меня взяли ко двору.

«Взяли». Слово было выбрано точно, и она услышала в нём всё, что он не сказал. Она не стала настаивать - не потому, что не поняла, а потому, что хорошо понимала, как много может поместиться в таком молчании.

* * *

В ту ночь она не боролась и не ласкала себя. Она считала. Срок за сроком, год за годом, имя за именем - Элеонора, Мирейн, Ирма, - пока цифры не перестали быть цифрами и не превратились в лица.

К рассвету её вырвало: коротко, одной горькой водой, как рвёт тех, кто слишком долго носил в себе решённое. Она сидела на полу у таза, и в голове складывалось красивое слово: соучастница. Я не жертва, я соучастница; я выбираю. Слово легло аккуратно, как ключ в замок, - и она узнала его: интеллектуализация, строчка из конспекта, которую они проходили на втором курсе и над которой она тогда написала на полях «ха-ха». Защитный механизм: красивое слово, под которым прячется простое «хочу». Эссе, которое она так и не сдала, написало само себя.

Простое «хочу» было не одно. Там было голодное тело. Была злость на ту, что сбежала: я займу твоё кресло лучше, чем ты. Был стыд, а под стыдом любопытство: что будет, если на этот раз сказать «да» самой. Была гордость: я не закончу, как Мирейн, я поставлю условия. И было то, о чём она не хотела думать: если носить снова, можно будет - через чужих, пусть на несколько минут - держать на груди чью-то дышащую тяжесть.

Она не знала, чьё это «хочу» - её или зелья. Метода для этого вопроса у неё не нашлось.

Утром она позвала Эдрика.

— Я хочу пройти Обряд, - сказала она. - Снова. Добровольно.

Он посмотрел на неё с лёгким удивлением, почти незаметным; но она уже научилась читать его лицо.

— Ваше Величество, должен отметить: вы не обязаны. Тело ещё не полностью восстановилось. Мы можем подождать.

— Знаю. Но у меня есть условия.

Он молча склонил голову.

— Без процессии. Без обруча. Без гвардейцев за спиной и придворных у стен. Я сама надену платье и сама приму чашу. В зале будет Лириэль. И я буду говорить, когда захочу, и вы будете слушать.

— Принято.

Она ждала «но». Его не было.

— Реестр, - сказала она. - Каждое имя, каждый дом, каждый приют. Я хочу знать, где мои дети. Особенно тот, кого называют Лей.

— Принято, Ваше Величество.

— Всё?

— Всё. - Он поклонился, но в уголках глаз мелькнуло новое: не торжество и не жалость. Предусмотрительность. - Храм давно знает, что королевы, которые приходят сами, ставят условия. Это записано.

Она кивнула, как будто ничего не случилось. Но пол слегка качнулся под ногами: даже её бунт лежал заранее в нужном ящике нужного шкафа. «Значит, условия ничего не стоят?» - подумала она. И тут же: «Или стоят ровно столько, сколько я сама решу».

— Через три дня, - сказала она.

* * *

Накануне ей принесли платье. Тонкая грубая ткань, как мешковина; она узнала его по запаху: масло и полынь. Служанка хотела разложить платье на постели, но Изольда взяла его сама. Поднесла к лицу. Нашла пальцами застёжку на плече - маленький крючок, из тех, что в первое утро она чуть не сломала, - и расстегнула, и застегнула, и снова, раз десять, пока пальцы не выучили движение, не спрашивая. Потом встала посреди комнаты и протянула руку вперёд, запястьем вверх, так, как протянет завтра. Рука не дрожала. Это было почти смешно: она репетировала, как студентка перед экзаменом.

Каэль вошёл без вызова. Это было нарушением, и он знал; стоял в дверях, и по тому, как он держал руки, было видно, что он не решил, куда их деть.

— Не надо, - сказал он.

Он говорил это слово впервые за всё время. Оно вышло из него, как выходит заноза.

— Я не прошу ничего другого. Только это. Не надо.

Она смотрела на него и понимала, что именно этого и хотела - услышать - и именно поэтому не может принять.

— Каэль.

— Я знаю, что вы пойдёте. - Он провёл ладонью по лицу. - Я хотел, чтобы вы услышали это один раз вслух. От того, кому вы не прикажете замолчать.

— Услышала.

Он кивнул. Помолчал.

— Тогда я узнаю про Лея. Что бы вы ни выбрали. Где он, как, куда его отдадут. Это всё, что я могу, и я это сделаю.

— Реестр мне откроют.

— Реестр - это строчки. - Он посмотрел ей в глаза. - Я узнаю, как он спит.

Она шагнула к нему и положила ладонь ему на щёку - осторожно, помня, какая в ней сила, - и он закрыл глаза и на мгновение опёрся на эту ладонь всем лицом, как опирается ребёнок, которому разрешили.

— Спасибо, - сказала она.

— Не за что, - ответил он и ушёл раньше, чем у неё нашлись другие слова.

* * *

Утром она шла без процессии. Той же дорогой, что в день бала, и на этот раз не повернула направо. Лириэль шла на шаг позади; Эдрик ждал у дверей, и больше не было никого. Двустворчатые двери из тёмного дерева с серебряными петлями стояли приоткрытыми - ровно настолько, чтобы войти боком, как в чужую спальню.

На пороге ноги остановились.

Не как тогда, не от ладони гвардейца между лопаток. Остановились сами: колени стали ватными, во рту появился вкус холодного камня, тошнота подошла к горлу, и слово «нет» встало там, как кость. Она повернула голову к коридору, к свету, к обычной жизни за спиной, - и увидела, что Эдрик не двинулся и не изменился в лице.

— Двери не заперты, Ваше Величество, - сказал он.

Те же слова она слышала у ворот обители, только другими. Все двери в этом мире были не заперты. В этом и был их способ.

Лириэль не сказала ничего. Но когда Изольда обернулась, она увидела, что та держится за медальон так, что побелели костяшки, а губы сжаты в узкую линию. Потом Лириэль произнесла одно слово - не Эдрику, а Изольде:

— Госпожа.

В этом слове было всё возражение, на которое у неё хватило прав.

Изольда стянула с пальца кольцо с тёмным камнем и вложила его Лириэль в ладонь.

— Подержи.

Лириэль закрыла пальцы. Изольда вошла.

Зал встретил её тем же светом и запахом озона и сладковатой медицины. Теперь она знала, откуда берётся этот свет и что стоит за этим запахом, - и от знания зал стал меньше, как становится меньше комната, в которую входишь с зажжённой лампой. В нём были те немногие, кому она сама разрешила остаться: Эдрик, жрица Оринна, двое молчаливых служанок. И Лириэль, у стены, со сжатой в кулаке рукой.

Служанки двинулись к ней, но она остановила их ладонью. Сама расстегнула застёжку на плече - раз, и ещё раз, как репетировала, - и платье упало к ногам, как мешковина падает с мешка. Холодный воздух коснулся кожи. Она не пыталась скрыть дрожь. Постояла обнажённой в этой тишине, давая себе время почувствовать, как воздух скользит по телу без чужой спешки, подгоняющей к следующему пункту ритуала. Дрожь была не от холода. Она была от предвкушения, и Изольда не стыдилась этой разницы.

Жрица Оринна подошла с чашей. Эдрик подошёл вместе с ней и смотрел Изольде в лицо - не на лоб, как всегда, а в глаза. Возможно, это тоже было записано в уставе. Возможно, нет. Она взяла чашу сама. Тот же вкус: горький, цветочный, с металлом на дне. Теперь она не вздрогнула, а узнала. Жар растёкся по горлу и груди знакомым путём. Три месяца назад этот жар был врагом и вторжением; сегодня она позволила ему подняться до конца и поймала себя на мысли, что разница между «терпеть» и «звать» тоньше, чем ей хотелось бы: тело хотело того же самого, что и тогда. Менялось не желание тела. Менялось только то, кто произносил «да».

Она сама подошла к креслу и сама легла в него - не спеша, как ложатся в постель. Металл под лопатками уже не казался холодным: он нагрелся от жара зелья или от неё. Ремни затягивали молча: запястья, лодыжки, поперёк тела. Пряжки щёлкнули, и она не стала проверять, поддаются ли они: она знала. Пряжка на груди легла не в то отверстие, что в прошлый раз, а в дальнее: три месяца назад тело было другим, и кресло, как оказалось, помнило каждое его будущее. «Всё в этом дворце построено для других, - подумала она. - Дверные ручки, табуреты, притолоки. А кресло - единственная вещь, сделанная по мне». Мысль была страшной, и в ней была ложь, и в ней же была правда, и от этого она не знала, плакать ей или смеяться.

Ремень поперёк груди натянулся на вдохе. Она дышала против него - медленно, с усилием, чувствуя, как каждый вдох встречает сопротивление и всё равно доходит до дна, - и это было единственное сопротивление, которое она выбрала сама.

— Дышите, Ваше Величество, - сказал Эдрик по привычке. - Тело должно быть готово.

— Я сама.

Он замер на долю секунды. Потом кивнул.

Гул поднялся из-под пола, как рассвет под веками, и она встретила его без сопротивления. Зал, который в первый раз был для неё белой пустотой, теперь оказался полон звуков: скрип кожи, дыхание Оринны, шорох платья Лириэль у стены, её собственный пульс, который она слышала так ясно, как не слышала никогда. Лампы не гудели, а пели едва слышно, на одной ноте, и нота совпадала с гулом, поднимающимся из-под пола. «Вот как это выглядит, когда не боишься», - подумала она и тут же поняла, что в этой мысли есть трещина: она боялась. Просто больше не позволяла страху говорить вместо себя.

— Медленнее, - сказала она вслух и сама удивилась, как ровно прозвучал голос.

В прошлый раз этого слова не существовало: тогда можно было только терпеть темп, выбранный за неё. Эдрик замер, потом едва заметно кивнул и подчинился. Это маленькое подчинение чужой руки её собственному слову отозвалось глубже, чем само действие, потому что доказало: слово всё ещё имеет вес. Даже здесь.

Больше она ничего не говорила. Молчание тоже было решением.

Она держала взгляд на Лириэль, как на единственной неподвижной точке, и в какой-то миг увидела, что та сжимает в ладони кольцо с тёмным камнем так, что побелели костяшки. Дыхание Изольды сбилось на середине вдоха, как сбивается шаг на лестнице, где не хватает ступени, и она не стала его догонять. Это было последнее, что она увидела ясно.

Когда всё стихло и Эдрик у изножья кресла произнёс: «Вы вынашиваете, Ваше Величество», - она кивнула, не открывая глаз, и впервые эти слова не прозвучали приговором.

За опущенными веками мелькнуло в последний раз - не удержать, но и не испугаться: лицо матери, уже без серости, спокойное. Мэй и Джулс, смеющиеся о чём-то за стеной. Эссе, так и оставшееся ненаписанным. В эту ночь три вещи не понадобились; она не стала их звать. Она попрощалась с ними коротким выдохом, как прощаются на перроне, когда поезд уже тронулся.

Эдрик снимал ремни один за другим, без спешки: и это стало частью нового порядка, которого никто не записывал, но который теперь существовал между ними. Кожа под ремнями горела, отпечатавшись полосами, которые сойдут только к вечеру. Лириэль подошла и подала ей руку, помогая сесть. Изольда взяла её - и не отпустила. Лириэль не отняла ладони. Никто не торопил её вставать.

Она положила вторую руку на живот, который ещё не начал расти, и позволила себе быть.

Целиком. Без разделения. Собой.

И в самой глубине, где с самого начала жила тишина, тонко, как из-под воды, прозвучало - не низким хриплым голосом, каким та говорила в первую ночь, а совсем юным, без хрипотцы, девичьим:

«Спасибо, моя хорошая».