Комментарии ЧАТ ТОП рейтинга ТОП 300

стрелкаНовые рассказы 99967

стрелкаА в попку лучше 14711

стрелкаВ первый раз 6840

стрелкаВаши рассказы 6816

стрелкаВосемнадцать лет 5798

стрелкаГетеросексуалы 11151

стрелкаГруппа 17060

стрелкаДрама 4573

стрелкаЖена-шлюшка 5442

стрелкаЖеномужчины 2764

стрелкаЗрелый возраст 3849

стрелкаИзмена 16639

стрелкаИнцест 15442

стрелкаКлассика 701

стрелкаКуннилингус 4758

стрелкаМастурбация 3366

стрелкаМинет 16624

стрелкаНаблюдатели 10780

стрелкаНе порно 4207

стрелкаОстальное 1482

стрелкаПеревод 10796

стрелкаПереодевание 1762

стрелкаПикап истории 1260

стрелкаПо принуждению 13037

стрелкаПодчинение 10024

стрелкаПоэзия 1748

стрелкаРассказы с фото 4066

стрелкаРомантика 6968

стрелкаСвингеры 2726

стрелкаСекс туризм 917

стрелкаСексwife & Cuckold 4539

стрелкаСлужебный роман 2896

стрелкаСлучай 12052

стрелкаСтранности 3571

стрелкаСтуденты 4551

стрелкаФантазии 4190

стрелкаФантастика 4500

стрелкаФемдом 2333

стрелкаФетиш 4170

стрелкаФотопост 887

стрелкаЭкзекуция 3940

стрелкаЭксклюзив 553

стрелкаЭротика 2812

стрелкаЭротическая сказка 3053

стрелкаЮмористические 1875

Свет без сирены ч.3
Категории: Драма, Не порно
Автор: JonVick
Дата: 19 ноября 2026
  • Шрифт:

Часть 3. Жора много говорит

Отвёртка лежала в нижнем ящике прихожей, в жестяной коробке из-под печенья, вместе с мотком изоленты, пассатижами без одной ручки и банкой шурупов, ржавых, разных. Отец собирал их годами, подбирал на улице и ни разу ни одним не воспользовался. Отвёртка была его. Деревянная ручка, тёмная от ладоней, с трещиной вдоль, замотанной синей изолентой. Инна держала её в руке и думала, что последний раз отец брал эту отвёртку, когда ей было лет девять: чинил ей на велосипеде звонок. Звонок так и не зазвонил, а отец сел на лавку у подъезда и выпил прямо из горла, не стесняясь двора. Она стояла рядом с велосипедом и ждала, когда можно будет уйти.

Она встала на табуретку.

Звонок над входной дверью был старый, ещё советский, коричневый, в пластмассовом корпусе, похожем на мыльницу. Он не звенел, а дребезжал, хрипло, противно, на всю квартиру, и мама его любила, потому что «хоть слышно». Инна открутила два винта, сняла крышку. Внутри лежала дохлая муха, высохшая, лёгкая, как пепел, и пахло пылью и горелым. Провода были в старой тряпичной изоляции, и Инна отсоединила один, замотала конец изолентой, потом отсоединила второй.

— Ты что делаешь? — Мама стояла в дверях кухни с половником.

— Звонок снимаю. Подержи табуретку, она шатается.

— Зачем?! Он тридцать лет висит, с самого новоселья…

— Вот поэтому и дребезжит, как трамвай. Вера Семёновна сказала отключить.

— А как же люди? Почтальонша с пенсией придёт, Зинаида Фёдоровна за солью, они как?

— Постучат, — сказала Инна. — Пусть стучат. Руки у всех есть.

Мама постояла, глядя на неё снизу вверх, на табуретку, на отцовскую отвёртку в её руке. Ничего не сказала. Вернулась на кухню, и через минуту оттуда донёсся звук, с которым половник лёг в кастрюлю, чуть громче, чем надо. Потом сразу, испуганно, стало тихо. Мама теперь тоже помнила.

Инна закрутила крышку обратно, без проводов. Звонок висел на месте, мёртвый, похожий на мыльницу, и никто бы со стороны не догадался, что внутри у него ничего нет.

Она отнесла отвёртку в ящик и долго не закрывала его, глядя на ржавые шурупы.

Тогда узнайте.

Ночью, когда Ваня уснул, а мама за стеной захрапела со своим присвистом, Инна села на пол у кроватки, спиной к холодной летней батарее, и попробовала посчитать. Не в первый раз за эти месяцы, но в первый раз по-честному, до конца, без того чтобы на середине вскочить и пойти ставить чайник.

Макс. Светлый, огромный, под два метра, с красным широким лицом, с руками, на которых белели старые порезы. Он смеялся громче всех и первым обнял её за плечи в «Подвале». Он сказал «если что, мы…», когда она стояла посреди кухни в одних сапогах. И у него была квартира в двух кварталах от клуба, с телевизором во всю стену.

Гоша. Худой, жилистый, бритоголовый, с татуировками до самых пальцев. Он рассказывал, как они уронили ящик с инструментом на крышу директорской машины, и она смеялась до слёз. Это он сказал то слово, от которого её тогда обожгло.

Тимур. Тёмный, бородатый, с тяжёлыми веками, молчаливый. Это он весь вечер не сводил с неё глаз через зал, не улыбаясь, это он подал ей шубу. Это он, кажется, спрашивал её ночью: «Живая? Ещё?»

И четвёртый.

Четвёртого она почти не помнила. Худой мальчишка в трусах и майке на кухне, с кастрюлей пельменей. Сосед. Он уронил вилку, когда они вошли. Его позвали из кухни, он пришёл растерянный, жадный, очень быстрый, всё кончилось для него почти сразу, с изумлённым стоном. Гоша над ним загоготал, и больше она о нём ничего не помнила. Ни лица толком, ни имени. Утром он спал на кухонном диванчике, отвернувшись к стене, и она прошла мимо, не взглянув.

Инна сидела у батареи, обхватив колени.

Четыре человека. Монтажники, ставят вышки связи за городом, неделю в поле, неделю дома, это всё, что она знала. Макс, Гоша, Тимур и «тот, с кастрюлей». Ни фамилий, ни телефонов. Той ночью, на чужой кухне, она этим гордилась. Никто не знает, как её зовут, никто не перепутает её с Ирой, потому что никто не спросит.

Найти их. Прийти. Постучать в дверь. «Здравствуйте, вы меня, наверное, не помните. Позапрошлый ноябрь, „Подвал“, рыжая шуба. У меня от одного из вас сын. Не волнуйтесь, мне ничего не надо. Просто сдайте, пожалуйста, кровь».

Она представила лицо Макса. Испуг. Потом подозрение. Потом то выражение, которое она видела у всех мужчин, когда речь заходит о детях, которых они не планировали: «А с чего ты взяла, что мой? Нас там сколько было, напомни?»

Инна закрыла глаза.

Нет, решила она. Они мне ничего не должны. И я им ничего не должна. Это была одна ночь, моя, я её выбрала, я за неё заплатила. Ваня мой. Таблетки по часам, звонок отключён, Вера Семёновна сказала, жить будет. А они пусть живут как живут. Взрослые мужики. Если у кого-то из них что-то с сердцем, пусть сами идут к врачу. Я им не мама. Не нянька. Я не буду решать за них.

Решение было твёрдым и правильным, как отцовская отвёртка. Она легла спать с этим решением и уснула сразу, впервые за неделю без мятного чая, который всё равно не помогал.

А утром проснулась с таким чувством, будто ночью кого-то обманула.

В субботу Лена позвала их в «Берёзки».

Позвонила в пятницу вечером, сказала: «Мама пироги затевает, с капустой и с яблоками. Папа велел вас привезти. Я заеду в одиннадцать». Инна хотела отказаться, и было за что: Ваня, дорога, таблетки по часам, вдруг жарко. Лена не дослушала: «В одиннадцать. Автокресло у меня Катино, старое, ему подойдёт. Таблетку дашь в машине». И положила трубку не попрощавшись, как кладут люди, которые знают, что спорить с ними бесполезно. Инна поймала себя на том, что улыбается погасшему экрану.

Лена приехала на новой серебристой машине. На заднем стекле Катя уже успела наклеить кота в очках. Ваню пристегнули в Катино кресло, розовое, с облупленным по бокам рисунком. Мама осталась дома, сославшись на давление, и Инна видела в окне мамин силуэт с полотенцем, прижатым к груди.

«Берёзки» оказались коттеджным посёлком за рекой, минут сорок от города. Ровные улицы, одинаковые заборы, у каждого второго участка батут, у каждого третьего мангал. Дом Лениных родителей, четырнадцатый, стоял последним, у самого леса: кирпичный, в два этажа, с низким крыльцом в три ступеньки и с кривой яблоней у крыльца. За домом поднималась тёмная зубчатая стена елей. Григорий Иванович второй год доводил его до ума сам, по чуть-чуть, потому что Раиса Петровна не разрешала ему больше двух часов в день работать.

Пончик встретил их у калитки. Это был пёс неопределённой породы, большой, рыжий, лохматый, с висячими ушами и лапами, как у медвежонка. В зубах у него был тапок. Он бросил тапок к ногам Инны, отступил на шаг и выжидательно склонил голову набок.

— Это он так здоровается, — сказала Лена. — Отдай обратно. Это папин, он его с утра ищет.

Инна подняла тапок, мокрый, обслюнявленный, и протянула Пончику. Тот взял его аккуратно, как берут подарок, и умчался за дом.

— Пончик! — донеслось с крыльца. — Пончик, паразит, верни!

Григорий Иванович стоял на крыльце в одном тапке, в очках, в майке и в старых трениках с вытянутыми коленками. Он поседел за этот год совсем, до белизны, похудел, но стоял прямо и улыбался.

— А вот и наш парень, — сказал он, увидев Ваню на руках у Инны. — Давай, давай его сюда. Знакомиться будем.

Он взял Ваню на руки неловко, по-стариковски, держа его чуть на отлёте, как держат кастрюлю с горячим, и Ваня изучил его белые усы, сморщил свою складку и вцепился в них обеими руками.

— Ой, — сказал Григорий Иванович. — Ой-ой. Хватка. Ты смотри, Рая, какая хватка!

— Отпусти деда, — сказала Инна. — Вань. Отпусти.

— Не надо, не надо, пусть. — Григорий Иванович смеялся сквозь слёзы, морщась от боли. — Пусть держится. Держаться надо. Правильно, парень.

Раиса Петровна накрыла во дворе, под яблоней, на длинном столе, сколоченном из старых досок. Пироги лежали на деревянной доске, прикрытые чистым полотенцем, с капустой длинные, с яблоками круглые, и от них поднимался такой запах, что Пончик, вернувшийся без тапка, лёг под стол и тихо скулил. Аня сидела на ступеньках крыльца в наушниках и рисовала что-то в альбоме. Катя пряталась.

Инна заметила это не сразу. Катя была за домом, у качелей, потом в кустах смородины, потом за углом сарая, и каждый раз, когда Инна поворачивала голову, Катя исчезала, как зверёк. Когда Лена позвала обедать, Катя пришла последней, села на самый дальний край скамейки, подальше от Вани, и не поднимала глаз от тарелки.

— Кать, — сказала Инна. — Ты получила моё видео?

Катя кивнула, не поднимая глаз.

— Хочешь его подержать?

Катя покосилась на Ваню. Ваня сидел у Инны на коленях и сосредоточенно мусолил корку от пирога. Катя замотала головой.

— Я его опять, — сказала она шёпотом. — Я опять чего-нибудь.

— Не опять, — сказала Инна. — Иди сюда.

Катя не двигалась. Тогда Инна встала, обошла стол и посадила Ваню Кате на колени, прямо так, не спрашивая. Катя замерла, вытянув руки в стороны, как будто ей положили на колени что-то, что может взорваться. Ваня обернулся, задрал к ней голову и протянул ей свою мокрую корку.

Катя взяла корку двумя пальцами. Повертела. Перевела глаза на Ваню.

— Спасибо, — сказала она ему серьёзно.

А потом заплакала, громко, с икотой, и прижала его к себе обеими руками. Ваня, ничего не понимая, похлопал её мокрой ладошкой по щеке. За столом все замолчали, Раиса Петровна полезла за платком.

После обеда Григорий Иванович сходил в дом и вернулся с жестяной коробкой из-под чая, расписанной жар-птицами. Сел рядом с Инной, открыл коробку и высыпал на клеёнку таблетки. Белые, розовые, жёлтые, одна большая, продолговатая, как семечко тыквы. Разложил их в ряд пальцем, как солдатиков.

— Вот, — сказал он. — Это от давления. Это чтоб кровь не густела. Это для сердца, это тоже для сердца, а это я не помню для чего, Рая знает. А у него что?

Инна достала из сумки Ванину баночку и вытряхнула одну таблетку, маленькую, белую, с риской посередине. Положила рядом с его таблетками.

Григорий Иванович наклонился, сдвинул очки на кончик носа. Потом взял Ванину таблетку и аккуратно переложил её в свой ряд, между розовой и жёлтой.

— Ну вот, — сказал он. — Мы теперь с Ванькой одной аптекой живём. Компаньоны.

Аня фыркнула со ступенек, Лена засмеялась, и Инна тоже засмеялась, хотя в горле стоял комок. Смеялась, пока Григорий Иванович, довольный, не начал складывать таблетки обратно в коробку, а Ванину вернул ей двумя пальцами, торжественно, как возвращают чужую вещь, которую подержали на память.

Посуду Инна мыла сама. Раиса Петровна сначала не пускала, потом сдалась и встала рядом с полотенцем, вытирать.

Кухня в доме была новая, ещё пахла лаком, а посуда старая, городская, с золотыми ободками, стёртыми до половины. Через окно было видно стол под яблоней, Григория Ивановича, который показывал Ване, как жужжит шмель, и Ваню, который не верил.

— Ты на него не обижайся, — сказала Раиса Петровна. — На Гришу. Он теперь со всеми так шутит. Как из больницы тогда вышел.

— Я не обижаюсь. Он хороший.

— Хороший. — Раиса Петровна приняла у неё тарелку, повертела, будто проверяла, нет ли трещины. — Ленка говорит, ты одна его поднимаешь. Отец-то помогает?

— Он уехал.

Раиса Петровна кивнула и поставила тарелку в сушилку. Взяла следующую.

— У меня первый тоже уехал, — сказала она. — Давно. Ещё до Гриши. На Север, на заработки. Сказал: через год вернусь, заберу. Я ждала, ждала. Потом всем стала говорить, что он там утонул. В Оби. Так проще было. Утонул, и всё. Никто не спрашивает, почему не пишет.

Инна выключила воду.

— А он?

— А он живой. — Раиса Петровна вытерла руки о полотенце, хотя руки у неё были сухие. — Я его в позапрошлом году на рынке встретила. У нас, на Центральном. С палкой и с внуком. Он меня узнал. Говорит: Рая. А я стою, а у меня в голове одно: ты же утонул. Столько лет утонувший. Я ему даже «здравствуй» не сказала. Пошла за луком.

Она засмеялась, коротко, и сразу перестала.

— Ленка не знает. Она Гришина, не думай. Просто я Ленке тоже говорила: был у мамы до папы один, утонул. Она в детстве даже плакала по нему. По утонувшему.

За окном Григорий Иванович всё жужжал. Ваня наконец засмеялся и хлопнул его по усам.

— Зачем вы мне это рассказали? — спросила Инна.

— Не знаю. — Раиса Петровна сложила полотенце вчетверо, потом развернула. — Ты так сказала «уехал», как я говорила «утонул». Ровно очень. Я своё слово по голосу узнаю.

Она повесила полотенце на ручку духовки и пошла к двери, но на пороге обернулась.

— Ты Ленке не говори. Она от меня потом не отстанет

Инна осталась у раковины одна. Вода остыла, и пена осела. Она вспомнила, как мама говорила соседкам про отца, когда тот пропадал на три дня: «Уехал к брату». Ровно, не поднимая глаз от сумки. Брата у отца не было.

Качели висели на старой яблоне в углу участка, у забора, за которым начинался лес. Доска, две верёвки, обмотанные внизу тряпками, чтобы не тёрли руки. Лена села на доску и оттолкнулась ногой. Инна стояла рядом, прислонившись к стволу. Ваня спал в коляске под сиренью, укрытый марлей от комаров, и Катя сидела рядом на корточках и сторожила его, отгоняя мух веткой.

Ветки над ними шуршали. Пахло нагретой травой, смолой, где-то далеко жгли сухую ботву.

— Ну, — сказала Лена. — Рассказывай.

— Что рассказывать?

— Инн. Ты весь обед смотрела в тарелку. Ты даже маминых пирогов два съела, а не пять. Что там у тебя?

Инна отковыривала ногтем кору с яблони.

— Генетику сделали, — сказала она. — У меня чисто. Значит, от отца. Вера Семёновна сказала: ему надо знать, он может умереть. — Она помолчала. — Сказала: тогда узнайте.

Лена перестала раскачиваться. Доска остановилась, и верёвки скрипнули.

— А ты?

— А я не буду.

Лена молчала. Инна ждала, что она начнёт уговаривать, и приготовилась отбиваться. Она держала в голове все свои ночные доводы, ровные, как ряд таблеток на клеёнке: не должна, не нянька, взрослые мужики.

Лена не уговаривала. Она сидела на качелях, держась за верёвки, глядя на Инну снизу вверх, и в её взгляде не было ни упрёка, ни жалости, было что-то другое, внимательное и усталое.

— Почему? — спросила она наконец.

— Потому что они мне ничего не должны. И я им. Это была одна ночь. Я её сама выбрала. Мне её и нести. Зачем я им буду… — Инна запнулась. — Сломаю кому-то жизнь. У кого-то жена, может. Дети. А тут я. С ребёнком. «Здравствуйте, проверьтесь». Нет. Пусть живут.

— Пусть живут, — повторила Лена. — Или пусть умрут, не узнав?

Инна вздрогнула.

— Это не я решаю.

— А кто? — Лена говорила тихо, без нажима. — Ты сейчас кто? Ты решила, что им лучше не знать. Что у кого-то жена, что сломаешь. Ты решила, что они не справятся. Ты решила, что они не захотят. Ты за них уже всё решила, Инн.

Инна открыла рот и закрыла.

— Ты опять за всех решаешь, — сказала Лена. — Что им знать, что им нельзя. Как с кофе этим. Как со Стасом, когда он уходил, а ты ему сама куртку подавала. Помнишь, ты мне рассказывала?

Инна помнила. Подробно она Лене рассказывала про край кровати, про «тебя самой нету». Про куртку обронила один раз, в коридоре консультации на Мира, когда Лена держала её сумку: «Он даже куртку не снял». А Лена, оказывается, запомнила и услышала то, чего Инна не говорила.

— Я не подавала ему куртку, — сказала Инна. — Он в ней сидел.

— Ну да. — Лена пожала плечами. — Ты его не держала. Ты ему не сказала: сними куртку, сядь, поговорим. Ты сама решила за него, что он уже ушёл.

Инна отвернулась к лесу. Ели стояли тёмной стеной, неподвижные и огромные, и в горле было горячо.

— Это нечестно, — сказала она. — Ты-то чего лезешь?

— Не знаю, — честно сказала Лена. — Наверное, потому что ты тогда в туалете за меня полезла. А я всё думала, чем тебе отдать. Вот, отдаю.

Она снова оттолкнулась ногой, и качели медленно поплыли вперёд-назад. Скрип, шорох листьев, где-то за забором стучал дятел.

— Я тебе ничего не говорю, — сказала Лена. — Решай сама. Только сама, слышишь? Не за них. За себя.

Сзади по траве прошуршали шаги, и Инна обернулась. От дома шёл Артём, в шортах и в старой футболке, с телефоном в руке. За это время он загорел и стал как будто шире. Он шёл медленно, глядя в экран, и Инна вдруг испугалась. Она не видела его с того фонаря, с того крыльца. С «вы не знали?».

Он подошёл и остановился у яблони. Глянул на Лену, потом на Инну, и лицо у него было спокойным.

— Я тут Дмитрию позвонил, — сказал он. — Кардиологу, который тестя ведёт. Он в кардиоцентре, на Пушкина. Я ему сказал: может, понадобится посмотреть взрослого. Или нескольких. Он сказал, приводите кого угодно, без записи, в любой день, кроме среды. Бесплатно. Вот номер.

Он протянул ей телефон. На экране был контакт: «Дмитрий Олегович кардиолог».

Инна перевела взгляд с номера на его руку. На безымянном пальце правой руки было обручальное кольцо, такое же, как у Лены.

— Откуда вы… — начала она и обернулась к Лене.

— Я ему ничего не говорила, — сказала Лена. — Он сам.

— Я врач, Инна— сказал Артём. — Я знаю, что такое генетика. Мне Лена сказала, что у Вани с сердцем. Остальное я сам. — Он помолчал. — Я не спрашиваю. Просто номер возьмите. Пригодится, не пригодится. Пусть будет.

Инна перебила номер к себе в телефон. Пальцы её не слушались, и она два раза ошиблась в цифре. Артём ждал терпеливо, не торопил.

— Спасибо, — сказала она, возвращая ему телефон. — Артём Сергеевич. Я… я вам тогда…

— Не надо, — сказал он. — Это было давно.

Он кивнул и ушёл обратно к дому. Пончик, выскочив откуда-то из-за сарая, помчался за ним с новым тапком в зубах.

Инна проводила его глазами. Она стояла у яблони, вцепившись в кору, и глаза у неё были мокрые, а она даже не заметила, когда это началось.

— Он не задал ни одного вопроса, — сказала она.

— Он такой, — сказала Лена. — Я двенадцать лет не замечала. Потом заметила.

Обратно Лена везла их в сумерках. Ваня спал в розовом кресле, Катя уснула, привалившись к нему головой, Аня уткнулась лбом в окно, и в её наушниках еле слышно звенело что-то гитарное. Лена молчала. Инна сидела впереди и следила, как фары выхватывают из темноты придорожные столбы, один за другим, как страницы, которые переворачивают слишком быстро, чтобы прочитать.

У её подъезда Лена заглушила мотор.

— Инн.

— М?

— Я тебя не уговариваю, ты не думай. Я на качелях наговорила, а потом всю дорогу себя ела. Тёма говорит, это у меня от мамы: сначала скажу, потом пирогом заедаю.

— Ты не наговорила. Ты правду сказала. Просто неудобную.

— Ну, неудобную. — Лена хмыкнула. — Ты знаешь, где меня найти. Хоть в три часа ночи.

— Знаю - и улыбнулась.

Лена кивнула и больше ничего не сказала. Помогла вытащить спящего Ваню из кресла, донесла сумку до двери подъезда и уехала. Инна стояла у подъезда с сыном на руках. Красные огоньки её машины уменьшились, свернули за угол, исчезли.

Дома, когда Ваня был уложен, а мама ушла к себе, Инна открыла в телефоне заметки. Создала новую. Подумала и назвала её «Покупки».

«Макс», — написала она. Строчкой ниже: «Гоша». Ещё ниже: «Тимур». Четвёртую строчку долго не могла начать. Поставила вопросительный знак, стёрла, поставила снова.

Под списком сам собой дописался номер, который она переписала с телефона Артёма. «Дмитрий Олегович, кроме среды».

Она смотрела на эти строчки, пока экран не стал гаснуть. Вышло похоже на список гостей. Или на список подозреваемых в сериале, который мама смотрела по вечерам без звука.

— Ты чего не ложишься? — Мама стояла в дверях, в ночной рубашке, щурясь на свет.

— Покупки записываю.

— На ночь глядя? Подгузники запиши. И пюре грушевое, он яблочное уже не ест.

— Записала.

Мама ушла. Инна дописала под знаком вопроса «подгузники, пюре груша» и закрыла заметку. Теперь, если кто-нибудь откроет, там будет просто список. Три имени, вопросительный знак, кардиолог и пюре.

Таблетки кончились в среду.

Не совсем кончились: в баночке оставалось две, на вечер и на утро. Инна заметила это в четыре часа дня, когда отсчитывала вечернюю дозу, и холодок прошёл у неё по спине. В рецепте было написано три месяца, но аптека у дома выдала только на две недели, «остальное под заказ, привезут». Привезти обещали в понедельник и не привезли. Во вторник сказали «завтра». В среду девушка в окошке, не поднимая глаз от монитора, сказала: «Перебои у поставщика. Не знаем когда. Звоните».

Инна обзвонила все аптеки в центре. В одной было, но другой дозировки. В другой было, но только по предзаказу через сайт, а сайт не работал. В третьей сказали: «Девушка, его вообще по всему городу нет, вы что, не слышали?» Мама стояла в дверях и шептала: «Господи. Господи. Может, Вере Семёновне позвонить?» Инна позвонила. Вера Семёновна была на конференции в Москве, сказали в больнице, личный телефон не отвечал.

В десять вечера, уложив Ваню, она оставила маму у кроватки и вышла из дома. Круглосуточная аптека у вокзала была последней, которую она не обзвонила. Не обзвонила, потому что там никогда не брали трубку.

Ночью у вокзала было многолюдно и неуютно. Таксисты курили у своих машин, какой-то мужчина спал на лавке, накрывшись газетой, из ларька с шаурмой несло горелым мясом. Аптека светилась зелёным крестом над входом. Внутри было пусто и очень светло, пахло лекарствами и мокрой шваброй. За стеклом сидела провизор, пожилая, в вязаной кофте поверх халата.

— Нету, — сказала она, едва глянув на рецепт. — С июня нету. Аналог есть, но аналог вам врач должен выписать.

— У меня ребёнок, — сказала Инна. — Ему год. У него сердце. Ему нельзя пропускать.

— Понимаю, — сказала провизор. Было видно, что действительно понимает, и от этого стало ещё хуже. — Ничем не могу. Нету.

Инна стояла у прилавка, держась за край, и ноги вдруг стали ватными. Одна таблетка. На утро. Потом пропуск, а потом что? Что бывает, когда пропускают? Вера Семёновна говорила: ни одного пропуска. Она это говорила, глядя в глаза, тем голосом, каким говорят только самое важное.

— Инна?

Она обернулась.

У соседней кассы, где продавали всякую мелочь, пластыри, гигиеническую помаду и бутылки с водой, стоял Егор. В той же серой футболке, в джинсах, с пакетом кефира в одной руке и коробкой пластыря в другой. Небритый, с серыми тенями под глазами. С суток, поняла она, по одному его лицу.

— Что случилось? — Он подошёл, перевёл глаза с рецепта в её руке на провизора. — Нету?

— С июня, — сказала провизор. — По всему городу.

— Не по всему, — сказал Егор и поставил кефир на прилавок.

Он повернулся к Инне.

— Сколько у вас осталось?

— Одна. На утро.

— Поехали.

— Куда?

— На Заречную. Там круглосуточная, у меня фармацевт знакомая. Римма. Она всегда держит пару упаковок. Для своих.

— Я не своя.

— Я свой, — сказал Егор. — Поехали.

Его машина стояла у тротуара: старый серый «Логан», с вмятиной на крыле и с треснутой фарой, заклеенной скотчем. Внутри пахло мятной жвачкой и хлоркой, как в скорой. На заднем сиденье лежала куртка, пакет с какими-то бумагами и, что Инну удивило, детское автокресло, синее, не новое.

— Это сестрино, — сказал он, перехватив её взгляд. — Брал на прошлой неделе, племянника с садика забирал. Вернуть забыл.

Он завёл мотор. Машина кашлянула, подумала и поехала.

Ночной город проплывал за окном. Пустые проспекты, мигающие жёлтым светофоры, витрины, закрытые решётками. Егор вёл спокойно, одной рукой, другая лежала на колене, и радио не включал.

— Вы с суток, — сказала Инна. Это был не вопрос: лицо у него было то же, что тогда в больничном коридоре.

— С полутора. Сменщик слёг с давлением, меня до вечера оставили. — Он хмыкнул. — Врач с давлением, да. Сапожник без сапог.

— И после полутора суток поехали за кефиром на вокзал?

— У вокзала кефир вкуснее, — сказал он серьёзно и тут же сдался. — Шучу. Возле дома у меня аптека маленькая, она в десять закрывается, а я в десять двадцать только карты сдал. Пластырь нужен был, я об носилки ладонь ободрал. А кефир так, за компанию в ларьке взял.

Они свернули с привокзальной площади на проспект. Пустые остановки, тёмный рынок, сквер с выключенным фонтаном.

— Как он? — спросил Егор.

— Нормально. Спит, ест, таблетки пьёт и плюётся ими в меня, прицельно, как из трубочки. Мама говорит, характер. Звонок я сняла.

— Сами? Там же провода, наверное, ещё советские.

— Отцовской отвёрткой. Она изолентой перемотана, я думала, развалится в руке. Не развалилась.

Он покосился на неё и ничего не сказал.

— А вы? — спросила Инна, потому что молчать было неловко. — Как сутки?

— Как обычно. Бабушка на Гагарина, вызывает каждую среду. Говорит, давление. Приезжаем, у неё давление сто двадцать на восемьдесят, как у космонавта. Она нам чай наливает и просит газету почитать вслух. Глаза плохие. Мы читаем.

— Всю газету?

— Сколько успеем, пока не вызовут. Сегодня успели гороскоп и некрологи. Она некрологи любит больше всего. Говорит: проверяю, кто из подруг ещё жив.

Инна засмеялась, и смех вышел хриплым и неожиданным. Она прикрыла рот ладонью.

Они проехали мимо старого универмага. Инна узнала его по башенке с часами на углу, часы стояли уже лет десять, всегда показывали без четверти три. Под универмагом, у входа в подвал, горела красная лампа над железной дверью и курили двое парней в чёрных футболках. Инна глянула туда и сразу отвела глаза.

Егор не повернул головы. Глаза его были на дороге, и машина вдруг пошла быстрее. Ненамного. Чуть-чуть, будто нога на педали сама надавила сильнее, а он не заметил.

Инна заметила только, что за окном быстрее побежали фонари.

— Это наш район, — сказал Егор через минуту, ровным голосом. — От вокзала до набережной. Третья подстанция. Мы тут знаем каждый подъезд.

— Жора говорил.

— Жора много говорит.


218   80  Рейтинг +10 [12]

В избранное
  • Пожаловаться на рассказ

    * Поле обязательное к заполнению
  • вопрос-каптча

Оцените этот рассказ:

Комментарии 5
  • kaktotak
    19.11.2026 18:23
    Шикарно, Автор...не тяните с продолжением пжлста.

    Ответить 2

  • Alonso
    МужчинаОнлайн Alonso 564
    19.11.2026 18:44
    Не буду распинаться в дифирамбах,напишу одно слово - хорошо, просто от души хорошо
    👍.
    Остальные слова здесь лишние 😊.

    Ответить 1

  • JonVick
    МужчинаОнлайн JonVick 5582
    19.11.2026 18:44
    Спасибо 😉

    Ответить 1

  • Valeru65
    19.11.2026 19:15
    Почему то, кажется что в этом рассказе появился Ника с её видео.

    Ответить 0

  • vikgor0657
    19.11.2026 19:54
    Спокойно, размеренно, мне нравится. Поставил как всегда 10-ку

    Ответить 1

Зарегистрируйтесь и оставьте комментарий

Последние рассказы автора JonVick

стрелкаЧАТ +733