Комментарии ЧАТ ТОП рейтинга ТОП 300

стрелкаНовые рассказы 99861

стрелкаА в попку лучше 14701

стрелкаВ первый раз 6835

стрелкаВаши рассказы 6810

стрелкаВосемнадцать лет 5791

стрелкаГетеросексуалы 11145

стрелкаГруппа 17034

стрелкаДрама 4555

стрелкаЖена-шлюшка 5418

стрелкаЖеномужчины 2761

стрелкаЗрелый возраст 3834

стрелкаИзмена 16614

стрелкаИнцест 15420

стрелкаКлассика 699

стрелкаКуннилингус 4753

стрелкаМастурбация 3364

стрелкаМинет 16612

стрелкаНаблюдатели 10765

стрелкаНе порно 4194

стрелкаОстальное 1475

стрелкаПеревод 10792

стрелкаПереодевание 1759

стрелкаПикап истории 1256

стрелкаПо принуждению 13028

стрелкаПодчинение 10009

стрелкаПоэзия 1746

стрелкаРассказы с фото 4057

стрелкаРомантика 6962

стрелкаСвингеры 2722

стрелкаСекс туризм 914

стрелкаСексwife & Cuckold 4522

стрелкаСлужебный роман 2892

стрелкаСлучай 12033

стрелкаСтранности 3569

стрелкаСтуденты 4548

стрелкаФантазии 4192

стрелкаФантастика 4497

стрелкаФемдом 2327

стрелкаФетиш 4171

стрелкаФотопост 887

стрелкаЭкзекуция 3936

стрелкаЭксклюзив 553

стрелкаЭротика 2812

стрелкаЭротическая сказка 3049

стрелкаЮмористические 1871

Полный доступ
Категории: Ваши рассказы, Остальное, Подчинение, Фетиш
Автор: jeanbatist
Дата: 16 ноября 2026
  • Шрифт:

Утро было сухое и уже тёплое — из тех октябрьских утр, когда бабье лето ещё держится и уходить не собирается. В восемь дом опустел: Агния и мальчишки уехали — кто в школу, кто в садик, — за ними закрылась калитка, и в доме стало так тихо, что я слышал, как гудит холодильник на кухне двумя этажами ниже и как тикают часы в коридоре.

Я сидел в кабинете на четвёртом, мансардном этаже, и ждал.

Это была её фантазия. Не моя — её. Она сказала об этом месяц назад, ночью, когда мы лежали в темноте и говорили о том, о чём говорят только в темноте. «Я хочу, чтобы ты меня привязал. По-настоящему. Чтобы я не могла двинуться ни на миллиметр». Я тогда переспросил — серьёзно ли. Она сказала: «Я думаю об этом, когда ты во мне. Каждый раз». И я понял, что это не каприз и не игра в слова.

Мы обсуждали это неделю. За завтраком, когда дети уже убежали, — тихо, полушёпотом, хотя никто не мог нас услышать. Она боялась одного: «А вдруг мне понравится слишком сильно». Я боялся другого: «А вдруг тебе будет больно, а ты не скажешь». Мы договорились о слове. Договорились, что я буду смотреть ей в лицо всю дорогу. Договорились, что если что-то пойдёт не так — я развяжу за десять секунд, и мы просто пойдём пить кофе.

И вот утро настало.

Дверь открылась без стука. Вика стояла в проёме — в халате, босиком, с распущенными волосами. В одной руке она держала чёрное виниловое покрывало, свёрнутое в рулон, в другой — моток красных верёвок.

Я узнал эти верёвки. Мы купили их давным-давно, в самом начале наших игр, — хлопковые, мягкие, красные, — и они так и пролежали нетронутыми в нижнем ящике комода, потому что тогда нам хватило смелости только на то, чтобы их купить.

— Я готова, — сказала она.

— Ты уверена? — спросил я, хотя ответ знал.

— Я думала об этом две недели, — сказала она. — Каждый вечер, когда ты уже засыпал. Я больше не хочу думать. Я хочу попробовать.

В кабинете было очень тепло — я с вечера включил обогреватель и не выключал, чтобы кресло прогрелось. Большое массажное кресло из красной кожи стояло в углу, в зоне библиотеки, между стеллажами. Потолочные светильники были настроены так, что светили на него со всех сторон — чтобы удобно было читать, — и в этом ровном, мягком свете кожа лоснилась, как живая.

Она вошла и закрыла за собой дверь. Щёлкнул замок — тихо, почти неслышно, но в этой тишине звук был как выстрел. Вика положила покрывало на кресло, верёвки рядом и посмотрела на меня.

— Правила помнишь? — спросил я.

— «Стоп» — значит стоп. Сразу. Без вопросов.

— И ещё одно. Ты можешь передумать в любой момент. Даже когда всё уже будет затянуто. Даже когда я буду внутри. Скажешь — и я развяжу.

— Я знаю, — сказала она. — Поэтому и пришла.

Она развязала пояс халата.

Халат упал на пол, и у меня пересохло во рту.

Под ним было бельё. Чёрное — тонкое, как паутина, — и оно ничего не скрывало, а только подчёркивало. Чёрные чулки с кружевной резинкой на бёдрах. Чёрные трусики с разрезом — не с завязками, а именно с разрезом, аккуратной щелью спереди, из которой выглядывала полоска гладко выбритой кожи. Лифчик был почти символический: чашечки прикрывали только нижнюю половину груди, а сосочки — тёмные, уже набухшие — оставались снаружи, и от утреннего тепла они стояли.

Она знала, что я смотрю. Она стояла и позволяла смотреть — и от этого её дыхание уже сбивалось.

— Иди сюда, — сказал я.

Она подошла. Я взял покрывало и расстелил его на кресле — чёрный винил блеснул на красной коже, как масляное пятно. Потом взял её за руку и подвёл.

— Садись.

Она села. Винил под ней тихо скрипнул, и она вдруг выдохнула — коротко, удивлённо.

— Тёплое, — сказала она. — Кресло тёплое.

— Я включил обогреватель с вечера. Чтобы тебе было комфортно.

Она посмотрела на меня так, что у меня сжалось в груди. Вот за это я её и люблю — за то, что она замечает такие вещи.

Потом я взял первую верёвку.

— Сначала ноги, — сказал я. — Если начнём с рук, ты будешь нервничать. А так ты будешь видеть, что я делаю.

Она кивнула. Я взял её правую ногу и положил на подлокотник — так, чтобы колено было согнуто, а стопа свисала. Красный хлопок обхватил бедро у самого колена, прошёл под подлокотником и затянулся. Я потянул — туго, но не до онемения. Проверил пальцем, проходит ли под верёвкой.

— Нормально?

— Нормально.

Левая нога легла так же. И вот тогда я увидел.

Она сидела с широко разведёнными коленями, и разрез на трусиках разошёлся. Киска раскрылась — сама, без всякого усилия с моей стороны, — и моему взгляду открылись её губки. Розовые. Уже явно набухшие от возбуждения, припухшие, влажные, они блестели в свете ламп, и между ними, в самой глубине, виднелась та самая дырочка — маленькая, тёмная, уже подрагивающая.

Я смотрел и не мог оторваться. Она была мокрая. Мокрая настолько, что влага уже выступила за пределы губок и блестела на внутренней стороне бёдер, на чёрном кружеве чулок.

— Ты смотришь, — сказала она тихо.

— Смотрю.

— И тебе нравится.

— Очень.

Она выдохнула и откинула голову на спинку. Я видел, как у неё ходит грудь, как напряглись сосочки, как она непроизвольно подалась бёдрами вперёд — насколько позволяли верёвки. Насколько не позволяли.

— Руки.

Она подняла руки. Я завёл их назад, за спинку кресла, и соединил запястья одной верёвкой. Проверил — не перетянуто, кровь идёт. Потом притянул ещё одну через грудь, под грудками, к спинке. Не для того, чтобы держать — она и так не могла двинуться. Для того, чтобы она чувствовала, что держат.

— Всё, — сказал я. — Ты зафиксирована.

Она дёрнулась — один раз, коротко, проверяя. Кресло скрипнуло, верёвки натянулись и держали. Она дёрнулась ещё раз, сильнее, и вдруг выдохнула так, будто всё это время не дышала.

— Ох, — сказала она. — Олег. Я не могу двинуться.

— Не можешь.

— Совсем.

— Совсем.

И тут я увидел, что с ней происходит. Она не боялась. Она заводилась. С каждым рывком, с каждым натяжением верёвок её дыхание становилось чаще, а на щеках выступал румянец. Она смотрела на меня, и в глазах у неё было столько желания, что мне стало жарко.

— Олег, — сказала она. — Я вся горю. Я не могу... я не могу это остановить.

— И не надо.

— Я хочу тебя. Прямо сейчас. Я не могу ждать.

Я не торопился. Я сел на стул напротив, в двух шагах, и просто смотрел.

— Ты знаешь, что ты сейчас делаешь? — спросил я.

— Смотрю на тебя.

— Ты меня рассматриваешь.

— Да.

— И тебе это нравится.

— Мне это не просто нравится, — сказала она, и голос у неё сорвался. — У меня там всё течёт. Я чувствую, как течёт. Олег, я не могу так сидеть.

— Можешь. Ты уже сидишь.

Она застонала — от досады, от желания, от всего сразу — и попыталась свести ноги. Верёвки не дали. Она попыталась ещё раз, и ещё, и с каждым разом её дыхание становилось всё более рваным.

— Пожалуйста, — сказала она. — Не тяни.

— Я и не тяну. Я смотрю.

Я встал, подошёл, опустился перед ней на колени. Пол был холодный, но мне было всё равно. Я положил ладони ей на бёдра — просто положил, ничего больше, — и почувствовал, как она вздрогнула и как под моими ладонями ходят мышцы.

— Скажи мне, чего ты хочешь.

— Ты знаешь.

— Скажи.

Она помолчала. Потом сказала, тихо, глядя мне в глаза:

— Я хочу, чтобы ты вошёл в меня. Рукой. Глубоко. Я хочу почувствовать в своей дырочке максимальную наполненность. Всю твою ладонь. Целиком.

Я кивнул. Взял с пола бутылку, согрел смазку в ладони — она не любила холодное — и провёл пальцами по её губам, медленно, сверху вниз, раздвигая. Она была мокрая. Мокрая настолько, что смазка была почти не нужна, но я всё равно нанёс — щедро, не жалея, потому что знал, что будет дальше.

Один палец вошёл легко. Она выдохнула и подалась навстречу — насколько могла, на сантиметр, на два.

— Ещё, — сказала она.

Два. Я двигался медленно, глубоко, чувствуя, как она раскрывается, как обхватывает. Три — и она застонала, запрокинув голову, и верёвки натянулись, когда она попыталась свести ноги и не смогла.

— Не могу, — выдохнула она. — Я не могу их свести. Олег, я не могу...

— И не надо.

Четыре. Я сложил пальцы, вошёл до основания и почувствовал, как она сжалась вокруг них — сильно, судорожно. Большой палец лёг снаружи, на клитор, и она вскрикнула — громко, на весь дом, — и я понял, что можно. Никого нет. Никто не услышит.

— Кричи, — сказал я. — Дома никого.

И она закричала.

Я снова набрал смазки. Много. Больше, чем нужно, — так, чтобы текло по запястью. Я посмотрел на неё.

— Смотри на меня, — сказал я. — Не закрывай глаза. Если будет больно — скажешь. Если будет слишком — скажешь. Поняла?

— Поняла.

— Скажи.

— Я скажу. Олег, пожалуйста. Я хочу. Я так хочу.

Я собрал пальцы в конус — большой внутрь, к ладони, — и приставил к её входу. Она была раскрыта, растянута, готова. Я нажал — мягко, без рывка, — и почувствовал, как её тело сопротивляется и одновременно тянет внутрь.

— Дыши, — сказал я. — На выдохе.

Она выдохнула. Я вошёл.

Сначала костяшки. Потом вся ладонь — медленно, миллиметр за миллиметром, — и я смотрел ей в лицо, ловил каждое движение, готовый остановиться в любой момент. Её глаза расширились. Рот приоткрылся. Она не кричала — она вообще не издавала ни звука, и это было страшнее любого крика.

— Стоп? — спросил я.

Она мотнула головой. Один раз. И прошептала:

— Глубже.

Я вошёл до запястья.

Она была вокруг меня вся — горячая, пульсирующая, живая. Я чувствовал её изнутри так, как не чувствовал никогда: каждую складку, каждое сокращение, каждую волну, которая накатывала и отступала. Я не двигал рукой. Я просто был там, и этого было достаточно.

— Олег, — сказала она. Голос был чужой, высокий, ломающийся. — Олег, я сейчас...

— Давай.

— Я не могу... я...

— Давай, малышка. Я держу.

И она кончила.

Я почувствовал это раньше, чем увидел: её тело сжалось вокруг моей руки так, что я на секунду испугался, что не вытащу. А потом она начала двигаться. Сама. Верёвки держали её ноги и руки, но бёдра у неё оставались свободны — и она насаживалась на мою руку, подаваясь вперёд, насколько могла, и снова назад, и снова вперёд, трахая себя моей ладонью, как будто это была не моя рука, а её собственная, и она не могла остановиться.

Она выгнулась в кресле — насколько позволяли верёвки, — и из неё ударило, обильно, горячо, мне на руку, на живот, на винил. Она закричала — уже не сдерживаясь, — и я услышал, как дребезжит что-то на столе.

Волна шла за волной. Я держал руку неподвижно и смотрел, как она бьётся в верёвках, как трясутся её бёдра, как пальцы на связанных руках сжимаются в кулаки. Второй раз. Третий. Чавкающие звуки наполнили весь дом — я слышал, как они отскакивают от стен кабинета, уходят в коридор, как будто весь дом был наполнен ею. Она уже не кричала — она всхлипывала, и по щекам текло, и я не понимал, слёзы это или просто слишком много всего сразу.

— Хватит, — прошептала она наконец. — Хватит, Олег. Пожалуйста.

Я вышел — медленно, осторожно, — и она обмякла в кресле, как тряпичная.

И вот тогда я увидел.

Её дырочка осталась открытой. Раскрасневшаяся — не розовая, а тёмно-красная, как будто изнутри её подсветили, — она медленно, импульсивно сжималась, пытаясь закрыться, и не могла. Каждое сокращение было видно: она пульсировала, как отдельное живое существо, и с каждым толчком из неё выступала капелька влаги. Края губок были припухшие, растянутые, блестящие, и в этом было что-то одновременно развратное и невероятно красивое — как будто я только что увидел её изнутри, всю, без защиты, и она позволяла мне это видеть.

Я смотрел, не отрываясь. Она дышала тяжело, и её живот ходил, и она тоже смотрела — вниз, на себя, — и, кажется, не могла поверить, что это её тело.

А под креслом уже была лужа.

Огромная, блестящая, она расползлась по паркету, затекла под ножки, и в ней отражались потолочные лампы — четыре дрожащих пятна света. Смазка смешалась с её соком, и всё это стекало по винилу, капало с края покрывала, собиралось в тёмное пятно на полу и медленно растекалось дальше, к стеллажам. Я смотрел на эту лужу и понимал, что убираться придётся мне.

— Олег, — сказала она. — Что ты со мной сделал.

— То, что ты просила.

— Я не знала, что это будет так... — она поискала слово. — Так красиво.

Я развязал верёвки — сначала грудь, потом руки, потом ноги. Она не двигалась. Я взял её на руки, прямо вместе с покрывалом, и перенёс на диван — тот, что стоял у стены, подальше от лужи, где было сухо. Положил, накрыл пледом, который всегда лежал на спинке, и сел рядом.

Она уткнулась мне в шею, и я почувствовал, как она дрожит.

— Ты как? — спросил я.

Она не ответила сразу. Потом сказала, глухо, мне в плечо:

— Я не знала, что так бывает.

— Плохо?

Она подняла голову и посмотрела на меня. Глаза были красные, мокрые, и в них было столько всего, что я не смог бы назвать это одним словом.

— Я думала, что я сломаюсь, — сказала она. — Что это будет слишком. А я не сломалась. Я просто... — она поискала слово и не нашла. — Я просто была вся твоя. Целиком. Ни одного миллиметра, который был бы не твой.

Я прижал её крепче. Потом начал гладить её по голове — медленно, по волосам, от макушки к затылку, — и целовать её лицо. Миллион поцелуев: в лоб, в закрытые глаза, в нос, в щёки, в уголки губ, в подбородок. Она улыбалась с закрытыми глазами и подставляла лицо, как кошка.

— Ты была очень смелая, — сказал я.

— Я была очень мокрая, — сказала она и фыркнула, и это было так неожиданно, что я рассмеялся, и она тоже, и мы лежали на диване, под пледом, и смеялись, как дети.

Потом она посмотрела на кресло.

— Мы это повторим?

— Когда захочешь.

— Завтра?

— Вика.

— Что? — она невинно хлопнула ресницами. — Я просто спросила.

— Только в следующий раз привяжи меня к кровати, — сказала она, уже сонно. — У кресла очень неудобная спинка.

— Учту.

— И ещё... — она зевнула. — Купи новую смазку. Этой осталось на донышке.

— Учту.

Она уснула у меня на плече, под пледом, а я сидел и смотрел на лужу под креслом, в которой отражались лампы, и думал, что убираться всё равно придётся мне.


71     Рейтинг +10 [2]

В избранное
  • Пожаловаться на рассказ

    * Поле обязательное к заполнению
  • вопрос-каптча

Оцените этот рассказ:

Оставьте свой комментарий

Зарегистрируйтесь и оставьте комментарий

Последние рассказы автора jeanbatist

стрелкаЧАТ +1771