Глава 24. Нежность

Я проснулся от ощущения её взгляда.

Она просто лежала рядом, подперев голову ладонью, и смотрела на меня так, будто видела впервые. За окном было ещё рано: свет мягкий, серо-золотой, будто кто-то разбавил утро молоком. Казалось, время остановилось и не торопилось идти дальше. В комнате пахло её кожей, тёплой тканью и чем-то неуловимо домашним.

— Не спится? — спросил я, ещё не до конца выбравшись из сна.

— Уже нет, — сказала она. — Просто смотрю.

— И как?

— Хорошо. — Она улыбнулась. — Даже слишком.

Я потянулся к ней, и она сама подалась навстречу — легко, без спешки. Поцелуй вышел сонным, тёплым, будто продолжением ночи. Она не отстранилась сразу — замерла на моих губах. Её пальцы скользнули к моему виску и остались там, в волосах. Я почувствовал, как она выдохнула мне в губы — тихо, довольно, — и этот выдох тоже был частью поцелуя. Прошло ещё несколько секунд, прежде чем она сама, медленно, отпустила мои губы — на самое малое расстояние, чтобы посмотреть мне в глаза.

— Как ты? — спросил я.

Она поняла, о чём я. Не про сон. Про всё.

— Странно, — сказала она честно. — И хорошо. Так хорошо, что я до сих пор боюсь поверить.

Рука легла ей на живот, она накрыла её своей и ничего не сказала — только дышала чуть глубже, чем обычно. И придвинулась ближе, уткнувшись носом мне в шею. Её нога скользнула между моими, рука легла на грудь.

Мы лежали так, не двигаясь, и я слышал, как её дыхание постепенно становится глубже, чаще. Не от слов. От близости.

— Сынок, — прошептала она.

— Мм?

— Я не хочу, чтобы это утро заканчивалось. Вот прямо сейчас. Совсем не хочу.

Я притянул её к себе и поцеловал. Медленно, внимательно, будто спрашивая и отвечая одновременно. Она ответила так же: без торопливости, без жадности. Только тепло, только мы.

Её губы раскрылись первыми — чуть-чуть, приглашая. Я коснулся их осторожно, будто пробуя край, и она ответила тем же: легкое касание, медленное, едва ощутимое. Потом снова, уже смелее, — и наши языки встретились. Не спеша, изучающе. Я чувствовал её вкус — тёплый, знакомый до мелочей. Поцелуй стал глубже, её ладонь скользнула мне на затылок, пальцы запутались в волосах. Мы не размыкали губ, пока хватало воздуха, и, сделав лишь маленький вдох, вновь тянулись друг к другу — сильнее, чем прежде.

Я целовал её лицо — лоб, закрытые глаза, уголки губ, — и она улыбалась под поцелуями. Её ладони не спешили и не тянули к себе. Тёплые, спокойные, они проходились по моей спине, по плечам — и возвращались.

Мы любили друг друга медленно, не спеша. Без слов. Только её ладонь у меня на затылке и её дыхание. Иногда оно сбивалось, и я чувствовал, как под моими губами бьётся жилка у неё на шее. Иногда она замирала — и я замирал вместе с ней, давая ей время.

— Тебе не больно? — спросил я шёпотом.

Почему-то именно сейчас этот вопрос показался мне самым естественным.

— Нет, любимый, — выдохнула она. — Только не спеши. Пожалуйста.

Я не спешил.

Положил одну руку ей на грудь, провёл нежно, и, поймав ритм, стал сжимать её в ладони, на что она подалась всем телом вперёд. Двигался ровно, боясь причинить ей даже малейший дискомфорт, входил почти не дыша — полностью заполняя, и чувствуя, как её тело отзывается.

Это была не страсть — доверие. Тихое, глубокое, которое уже не нужно было доказывать. Открыв глаза, она смотрела на меня, и в её глазах стояли слёзы. Почти незаметные. Я целовал её снова и снова, чувствуя солёный вкус на губах, и она тихо смеялась, прижимаясь крепче.

Когда всё закончилось, мы ещё долго лежали, не размыкая объятий. Её голова покоилась у меня на груди. Мои руки плавно гладили её, от лопаток к пояснице, делая размеренные повторяющиеся движения, а она только довольно мурлыкала, как кошка.

— Ты сегодня был очень нежен, — сказала она. — Мне даже показалось — почти осторожен. — Она издала короткий смех. — Не бойся, беременность не делает меня хрустальной.

Она приподнялась и села, скрестив ноги, легко укрывшись простыней лишь наполовину. Я смотрел на её грудь, и казалось, что она стала чуточку объёмней. Мама поймала мой взгляд и положила свою руку на неё.

— Да, скоро им предстоит очень много работы, — мы вместе засмеялись. — А сейчас… завтрак.

Я не дал ей подняться, мягко вернув её на подушку. Встал сам и направился на кухню, услышав позади себя довольный вздох.

Вернулся уже с двумя чашками и подносом, на котором лежала клубника.

— Завтрак в постель, для самой любимой женщины на свете.

— Боже мой, когда ты успел?

— Иногда ты слишком крепко спишь, чтобы услышать мои шаги до двери и обратно. А доставка сейчас привезёт тебе что угодно в любое время, было бы желание.

— Ммм… Я и не думала, что хочу сегодня клубнику — но я её хочу.

Мы сидели в постели, прижавшись друг к другу, пили чай и ели спелые, сочные ягоды. За окном окончательно рассвело. Где-то внизу шумел город.

Начинался новый день.

Глава 25. Что-то очень важное

Подтверждение пришло уже в понедельник. Сообщение от мамы высветилось на экране телефона сразу же после её возвращения из больницы, куда я в этот день, к сожалению, не смог пойти.

— Всё хорошо. Срок около трёх недель.

И почти сразу следом — ещё одно, короткое, но не менее ценное:

— Я тебя люблю.

От этих двух фраз по телу пробежали мурашки. Не каждый день понимаешь, что станешь отцом. А уж отцом ребёнка собственной матери.

Впрочем, этот момент меня давно перестал беспокоить. Все события, начиная с самого первого, почти случайного поцелуя, произошли так быстро, что времени подумать не оставалось, — и это сыграло свою роль.

Эмоции, страсть, ощущение чего-то запретного — в первую же ночь сломало внутренний барьер в нас обоих. Мы понимали, кто мы на бумаге, но внутри зрели совершенно иные чувства, такой силы, что перекрывали родственные отношения. Это как с прохладной речной водой: один раз войдёшь, почувствуешь контраст — и в следующий раз ныряешь без раздумий, тело привыкло, и ты уже не помнишь, что тебе было холодно. Так и мы. Не было контрастных воспоминаний о том, что было «до», — мы помнили, но не спотыкались о них, просто шли по новому, неизведанному пути. Бывает сложно понять, пока сам не прочувствуешь.

— Мне почему-то кажется, что ты знаешь даже точный день, — я подмигнул в конце и следом так же быстро добавил: — И тебя очень люблю.

Вечером я заехал домой, забрал маму, и мы решили просто прокатиться по вечерним улицам — поймать последние, наверное, действительно тёплые вечера уходящего лета.

— Кофе жалко.

— А при чём тут кофе?

— «Режим, питание, кофе — лучше ограничить, усталость — это нормально, слушайте тело». Ты бы слышал весь этот список. — Она притворно закрыла лицо руками. — Это ведь был мой ритуал, по утрам. А теперь его нет.

— Значит, нужно изобрести новый.

— Ритуал — это привычка. Не так-то просто.

Я промолчал, предчувствуя, что это лишь одна из самых безобидных маленьких проблем среди огромного списка больших, которые предстоит решать в ближайшие девять месяцев. Мама немного грустно, но как-то по-детски смотрела в окно. Её настроение в последние дни могло меняться от безудержного смеха до слёз на пустом месте. Так что я просто плыл по течению и реагировал по факту, не пытаясь что-то изменить или спрогнозировать заранее, — за меня это очень хорошо делал её неустойчивый гормональный фон.

Вернувшись домой, она первым делом отправилась на кухню — проверить, что у нас есть. Я стоял в дверях и смотрел, как она открывает шкафы, заглядывает в холодильник, что-то переставляет.

— Каши нет, — сказала она с таким видом, будто это было преступление.

— Купим.

— И ещё мне нельзя это, это и вот это. — Она перечислила половину того, что лежало на полках, и закрыла дверцу. — Завтра пойдём вместе.

Подойдя ближе, я крепко обнял её, и она немного расслабилась.

— Не беспокойся, тебе нельзя так волноваться. Мы скупим хоть половину супермаркета, если это потребуется.

— Ну не половину, — она посмотрела мне в глаза, немного прищурившись. — Можно только четверть.

Прекрасно понимая, что заставить маму совсем ничего не делать я не могу, тем не менее старался максимально её освободить от работы по дому. Готовку на кухне, которую она так любила, пришлось фактически саботировать. Вечером я сам готовил для неё обед следующего дня. Утром вместо бутербродов — каши, которые она раньше терпеть не могла, а теперь ела спокойно, ложка за ложкой. Я исполнял все её желания и просто смотрел, как она ест, так словно это было делом государственной важности.

С ужином мы обычно не очень-то и суетились, предпочитая наскоро сделанные овощные салаты. Если же ей очень хотелось приготовить что-то самой, моё мнение редко учитывалось.

— Ты на меня так смотришь, — говорила она.

— Как?

— Не найду слов. Просто иначе, чем обычно.

Я тоже не мог сказать, что именно поменялось, но я видел, что ей приятно.

Она стала больше спать. Иногда засыпала на диване среди дня, с книгой на груди. Приходя домой, я накрывал её одеялом, убирал книгу, выключал лампу. Просыпалась она сонная, виноватая, будто что-то пропустила.

— Я опять всё проспала? И даже не услышала, как ты пришёл...

— В твоём положении главное — не проспать роды.

Она смеялась, а я старался рассмешить её при любой возможности. Приносил ей чай и садился рядом, и её голова постепенно снова оказывалась у меня на плече.

Вечерами обсуждали всё — от кроватки до имени малыша. Спорили, выбирали, соглашались и вновь возвращались к началу.

— Ты видел, какие сейчас бывают кроватки? — она показала мне карусель вариантов в телефоне. — Тут есть и с маятником. И с колёсиками.

— А если двойня?

— Ты с ума сошёл. — Она засмеялась и запустила в меня подушкой.

Я поймал. Подушка осталась у меня, и она потянулась за ней. В этом движении было столько обычного, живого, что я на секунду забыл, что мы ждём ребёнка. Притянул её к себе — так что она оказалась очень-очень близко, — и поцеловал. Долго, никуда не спеша. Она выронила подушку и обвила меня руками за шею.

— Так нечестно, — сказала она, отстранившись на секунду. — Я почти выиграла.

— Ты и выиграла. Будем считать это твоим призом.

— То-то же. — И она вновь примкнула к моим губам.

Ночью я просыпался. Не специально — просто открывал глаза и слушал. Мне так было спокойней. Убедившись, что всё в порядке, осторожно обнимал её и вновь погружался в короткий, но сладкий сон.

Однажды она взяла меня за руку и положила мою ладонь себе на живот. Кожа была тёплой, гладкой, родной. Ничего ещё не было видно, ничего не чувствовалось — только тепло.

— Ещё совсем рано, но я уже чувствую, что там кто-то есть, — сказала она, после чего накрыла мою руку своей и прижала крепче.

Я наклонился к ней и мягко поцеловал. Она вздохнула и притянула меня к себе чуть ближе.

Мы лежали так, не двигаясь, и я думал, что за эти недели наша жизнь стала больше, чем была, — тихо, неспешно наполнилась чем-то очень-очень важным, что нам ещё предстояло до конца понять.

Глава 26. Я выбираю тебя

Утром я, как и все последние дни, встал первым, поставил чайник и неожиданно услышал, как она выходит из комнаты. Шаги были медленные, тяжёлые.

Мама стояла в дверях кухни, держась за косяк. Лицо белое, губы почти без цвета.

— Что с тобой? — я быстро подошёл к ней.

— Ничего, просто голова закружилась, — сказала она. — Сейчас пройдёт.

Сделала ещё один шаг и покачнулась — я успел подхватить. Она ухватилась за меня, и я почувствовал, как дрожат её руки.

— Садись.

Она села на стул, опустила голову. Я присел рядом, держал её за плечи, смотрел на её лицо. Бледность не проходила.

— Мне нужно в ванную, — сказала она вдруг.

Осторожно, практически держа её на руках, мы прошли несколько шагов до ванной комнаты.

— Милый, принеси мне чистое полотенце, — она присела на край ванны, придерживаясь рукой за стену. — Всё хорошо, мне кажется, становится легче.

Я вернулся через мгновение. Она стояла у раковины, смотрела на свои руки. На пальцах была кровь. Немного, но этого хватило, чтобы в глазах появилась паника.

— Я не знаю, — сказала она. Голос сорвался. — Я не знаю, что это.

Я не знал тоже. В голове было пусто и страшно одновременно.

— Вызываем скорую, — сказал я. — Сейчас.

— Может, не надо... доедем сами?

— Надо.

Она не стала спорить. Села обратно на край ванны, обхватила себя руками за плечи. Я набрал номер, говорил коротко, по делу — адрес, этаж, что случилось. Диспетчер что-то уточняла, я отвечал. Потом положил трубку и сел рядом с ней на пол.

— Они едут. Десять минут.

Она кивнула. Я взял её руку — холодную, — и она вцепилась в мою так, будто я был единственным, что держало её на поверхности.

— Я боюсь, — сказала она тихо. — Скажи, что всё будет хорошо.

— Всё уже хорошо, — сказал я. — Я с тобой.

Она закрыла глаза. Сидя на полу в ванной, я держал её руку. Мы ждали. Эти десять минут мне показались вечностью. За окном светало — серо, буднично.

Скорая приехала через восемь. Лестница, коляска, дорога без светофоров, светлые коридоры и её рука, крепко сжимающая мою. Дальше — туман, всё происходило быстро: врачи, осмотр, УЗИ, анализы. Меня оставили в приёмном отделении ждать результатов.

Врач — молодая женщина в белом халате, спокойная — подошла ко мне, наверное, через час:

— С плодом всё хорошо. С мамочкой тоже. Сердцебиение есть, размеры соответствуют сроку.

Я громко выдохнул, словно сняли удавку с шеи.

— К ней можно?

— Да, сейчас мы завершим осмотр, и вы сможете зайти. Но ненадолго.

Она ушла. Я остался стоять в коридоре — руки дрожали, и я только сейчас это заметил. Прислонился к стене, постарался немного перевести дыхание и только лишь после вошёл в палату.

Мама лежала на койке у окна, уже не такая бледная, с подключённым к руке аппаратом. Увидела меня — и выдохнула так же, как я минуту назад.

Я сел рядом. Взял её за руку.

— Мне сказали, что волноваться не о чем. Всё хорошо. И с тобой, и с ним.

— Или с ней, — она в первый раз улыбнулась и закрыла глаза на несколько секунд. Потом открыла и вновь посмотрела на меня.

— Я думала, что потеряла, — сказала тихо, и мне показалось, что голос её дрогнул.

— Тебе нельзя нервничать, — я вновь постарался успокоить её.

— И знаешь, что я поняла? — она продолжила, уже более спокойным тоном. — Я хочу этого ребёнка. Не потому, что так произошло, когда мы даже не планировали. Нет. Я хочу его — потому что он наш. Твой и мой. Я думала, что сделала выбор, оставшись с тобой, но это не правда. Я лишь приняла происходящее, согласилась, потому что впервые за долгое время мне было так хорошо. Но я не выбрала... А теперь... Я выбираю... Я выбираю тебя... И его.

— Или её, — я потянулся к ней для лёгкого невесомого поцелуя.

По её щеке бежала слеза, а может быть, она лишь упала на неё откуда-то выше.

— Оля...

Я сказал это не осознанно, просто мне вдруг очень сильно захотелось произнести её имя. Ведь с этого момента она уже не только моя мама. И где-то глубоко внутри я уже начинал желать большего, чем то, что было между нами сейчас.

Она ничего не ответила — или сделала вид, что не заметила моих слов. Но мои мысли в этот момент были совершенно о другом.

Врач вернулась, сообщив нам, что её оставят под наблюдением — дня на три-четыре, для верности. Она кивнула. И ей было уже всё равно — она лишь держала мою руку и не отпускала, пока меня попросили выйти.

В коридоре я прислонился к стене и постоял так минуту, глядя в пол.

Потом достал телефон. И открыл сайт объявлений.

Глава 27. Всё сразу

Эти несколько дней в больнице плавно перетекли почти в две недели — врачи решили не рисковать и продлить наше пребывание: витамины, капельницы — всё, чтобы полностью исключить повторение произошедшего. Я взял ещё один внеплановый отпуск, приезжал утром, оставался до обеда, иногда дольше. Привозил то, что она просила, — фрукты, новую книгу, — и то, о чём не просила: её любимую кружку с синим ободком, из которой она каждый раз с наслаждением пила. Мы разговаривали обо всём подряд, и нам было хорошо и спокойно.

Потом я снова уходил, говорил — по работе, сокрушаясь, что даже в отпуске не могу спокойно отдохнуть. Она не расспрашивала. И только один раз, на третий день, задала вопрос:

— Ты какой-то замотанный.

— Много всего навалилось за последние пару дней.

Она посмотрела на меня внимательно, но не стала допытываться.

Я же смотрел объявления по вечерам в поисках новой квартиры, ездил на просмотры днём, ближе к ночи делал срочные задачи по работе. Отказывался от одних вариантов, возвращался к другим. На шестой день мне попалось интересное объявление: «Двухкомнатная, светлая, окна на юг. На длительный срок семейной паре, можно с детьми и животными».

В квартире не было ничего, кроме пустых стен. Но, стоя возле окна одной из комнат, в котором был виден начинающийся вдали закат, я увидел в отражении нашу «детскую» и кроватку, стоящую у стены. И пусть пока это лишь съёмное жильё — это был шаг в новую и увлекательную жизнь.

Потом был переезд. Коробки. Новая мебель. Помощь друзей. И ожидание.

В день выписки я приехал за ней с утра. Она вышла в коридор — уже в своей одежде, с сумкой, — и выдохнула.

— Домой, — сказала она с улыбкой.

— Домой, — согласился я, взяв из её руки сумку и крепко поцеловав.

В машине она смотрела в окно, и я видел, как она расслабляется — просто смотрит: облака, дома, яркое солнце. Когда мы свернули не туда, она даже не придала этому значения. Только когда мы въехали в новый, незнакомый двор, удивлённо произнесла:

— Это же не наш дом.

— Теперь наш, — ответил я, чуть смеясь.

Она повернулась ко мне, ожидая продолжения. Но я просто остановил машину у подъезда и вышел, чтобы открыть ей дверь.

— Пойдём.

Следуя за мной и ничего не понимая, она поднялась на этаж. Я открыл дверь и пропустил её вперёд. Остановилась на пороге. Долго стояла, не заходя. Потом почему-то прошла в маленькую комнату — и замерла.

— Здесь будет кроватка, — сказала она тихо, словно прочитав мои мысли.

Повернулась ко мне. В глазах стояли слёзы, но она улыбалась.

— Ты сумасшедший.

Я лишь улыбался, глядя на её счастливую растерянность.

— Ты всё это сделал, пока я лежала в больнице?

Я кивнул.

Она засмеялась и заплакала одновременно. Я подошёл ближе и обнял, слушая редкое дыхание будто рывками, пока оно не выровнялось.

— Это наш дом, — сказала она наконец.

Прошла по квартире — медленно, трогая стены, открывая шкафы, заглядывая в окна. На кухне остановилась у стола и увидела одиноко стоящую кружку. Взяв сумку, достала из неё свою — с синим ободком — и поставила рядом.

— Вот теперь все дома.

— Это ещё не всё, — сказал я, придав голосу чуть более серьёзный тон.

— Мм?

— Вы позволите пригласить вас сегодня вечером в ресторан?

Подхватив моё настроение, она продолжила игру:

— Это свидание?

— Да, это свидание, — я сделал явное ударение на последнем слове.

— В таком случае я согласна, — её руки обвили мою шею, и она просто смотрела в мои глаза, почти без движения.

Вечером она надела то самое платье — светлое, с открытым рукавом. В этот раз оно смотрелось иначе — ярче, нежнее.

В ресторане было тихо, играла музыка, официант принёс меню. Она долго выбирала, потом отложила и сказала:

— Я хочу всё сразу.

— Тогда закажем всё. И по два раза — для надёжности.

Оба засмеялись. Мы заказали — много, больше, чем могли съесть. Я смотрел на неё. Расслабленную, лёгкую, без малейшей тени на лице. И почему-то именно сейчас был полностью уверен — во всём, в каждом своём решении, которое уже было принято или только будет.

За десертом достал коробочку. Небольшую, бархатную. И просто положил на стол между нами. В который раз за этот день она с удивлением и немым вопросом посмотрела на меня. Потом на неё.

— Что это?

— Открой.

Внутри было кольцо — простое, тонкое, без камней. Она смотрела на него долго, не поднимая глаз.

— Не знаю, как правильно делать предложение, — сказал я, глубоко вдохнув. — Но знаю, как сильно и искренне хочу, чтобы мы были всегда вместе. Поэтому скажу как есть. Любимая... Оля, ты выйдешь за меня?

Я вновь произнёс её имя — и услышал, как оно прозвучало. Не «мама», не «мам». Просто имя. И в этом было что-то, от чего у меня пересохло во рту.

Она подняла глаза. Вновь посмотрела на меня — долго, внимательно.

— Ты назвал меня Олей.

— Да.

— И тогда в больнице я думала, что мне послышалось.

Пауза, совсем небольшая — чтобы перед моими глазами пронеслась вся жизнь, — и улыбка, открытая, лёгкая.

— Мне нравится, — сказала она. — Я думала, будет... не так.

Она ещё раз посмотрела на кольцо. Потом на меня.

— Да, — сказала она. — Я согласна.

Я взял её руку, надел кольцо. Оно село идеально — я проверял размер, пока она спала в больнице, сняв мерку с её старого кольца, которое она оставила дома, в тумбочке, теперь уже очень давно.

— Ты всё продумал.

— Мне до последнего казалось, что не всё.

— Я тебя люблю, — сказала она.

Ужин продолжился, мы даже успели немного потанцевать, ухватив один-единственный медленный танец. Просто двигались неспешно в такт музыке, прижимаясь друг к другу. Её голова у меня на плече, и совсем незаметные поглаживающие движения рук.

Глава 28. Оля, Саша

Домой в этот раз мы ехали на такси. Несмотря на тёплый вечер — хотелось скорее вернуться в наши новые уютные стены.

Она первой потянулась ко мне ещё в коридоре. Взяла моё лицо в ладони — и посмотрела так, как не смотрела раньше. Как женщина, которая только что сказала «да» и всё ещё не верит, что это случилось.

— Оля, — сказал я — уже не шёпотом, уже спокойно, пробуя на вкус.

Она улыбнулась.

— Скажи ещё раз.

— Оля.

Медленный, пробующий новое ощущение близости на вкус, поцелуй. С каждым вздохом всё требовательней. И наконец полностью поглощающий, который уже никто не в силах остановить.

Ладони, всё ещё лежавшие на моих щеках, скользнули вниз, к вороту рубашки. Пуговицы поддавались легко, будто сами. Я чувствовал, как прохладный воздух новой квартиры касается кожи, и это было странно — стоять вот так, в ещё не знакомом пространстве, которое уже стало нашим, и ощущать себя дома больше, чем где-либо прежде.

Поцелуй стал еще настойчивее. Не разрывая его, я начал медленно отступать — шаг за шагом, увлекая её за собой. Она шла, словно и сама знала, куда мы направляемся. В коридоре было темно, лишь на полу виднелась бледная узкая полоса лунного света, пробившегося сквозь неплотно задёрнутые шторы.

— Идем, — выдохнул я между поцелуями, кивком указывая в сторону спальни.

Тихо засмеявшись, она сжала пальцы на моей груди, будто держалась за меня, чтобы не потерять равновесие. Мы вошли в комнату, приблизившись к широкой кровати, укрытой светлым покрывалом.

Мои руки скользнули к молнии на её спине, потянули вниз, до конца, и ткань соскользнула с плеч, обнажая их — тёплые, с лёгким загаром. Ладони бежали вдоль её рук, вниз до самых пальцев и вновь возвращались обратно. Она выдохнула, подалась вперёд, и я почувствовал, как её руки обвивают меня, как её ладони ложатся на мою спину, притягивая ближе. Рубашка уже была расстёгнута, и теперь её губы касались моей кожи — сначала осторожно, пробуя, потом смелее, спускаясь от ключицы к груди. Я почувствовал, как по всему телу проходит лёгкая дрожь, и позволил себе на секунду просто стоять так, впитывая это ощущение.

Немного вернувшись в себя, я подхватил ее на руки — она тихо ахнула и засмеялась, обхватывая меня за шею, — и отнёс на кровать. Покрывало оказалось прохладным, но уже через минуту нагрелось под нами. Я лёг рядом, и мы снова поцеловались — неторопливо. Её нога скользнула между моими, колено упёрлось в бедро, и я почувствовал, как её дыхание сбивается, становится глубже.

— Ты уверена? — спросил я, отстраняясь на несколько сантиметров. — Врачи...

— Врачи сказали, что всё хорошо, — она не дала мне договорить. — И я хочу. Очень.

Это «очень» она произнесла так, что у меня перехватило горло. Я снова поцеловал её — уже настойчивее, — и мои руки заскользили по её телу: по талии, по бёдрам, по изгибу спины. Она выгибалась навстречу, её пальцы путались в моих волосах, потом спускались к плечам, к спине, оставляя за собой дорожку из мурашек. Я стянул с неё платье до конца, и оно беззвучно упало на пол. Под ним показалось тонкое бельё — почти невесомое, — и я по одному избавился и от него, целуя каждый открывающийся участок кожи: плечи, грудь, бёдра. Она вздрагивала и тихо, коротко выдыхала, а её руки ложились мне на затылок, направляя, удерживая, отпуская.

Когда я наконец поднялся обратно к её лицу, сбросив с себя остатки одежды, она смотрела на меня потемневшими глазами, и в них было только желание — настолько явное, что я на секунду замер, прежде чем она потянула меня за собой. И я почувствовал, как её тело принимает меня — осторожно, постепенно, будто мы оба боялись спугнуть это ощущение. Я замер, давая ей привыкнуть, и она сама подалась навстречу, обхватывая меня ногами, притягивая ближе.

— Всё хорошо, Сашенька, — прошептала она. — Всё хорошо.

Дальше не было ни спешки, ни расчёта — только ритм, который мы находили вместе, то ускоряясь, то замедляясь, то замирая почти полностью, чтобы поймать дыхание и посмотреть друг на друга. Лунные полосы на покрывале сместились, стали короче, и комната, казалось, сузилась до этой кровати, до этих рук, до этого дыхания. Её руки то сжимали мои плечи, то беспомощно скользили по простыне, то снова возвращались ко мне, будто проверяя, что я всё ещё здесь. Я целовал её шею, её закрытые глаза, уголок губ, и чувствовал, как она начинает дрожать — сначала едва заметно, потом сильнее, — и как её дыхание становится прерывистым, почти беззвучным.

— Я тебя люблю, моя Олечка, — слова сами сорвались, тихо, почти у самых ее губ.

— Твоя, — ответила она так же почти не слышно.

В этот момент её взгляд был таким, что у меня внутри что-то оборвалось и перестроилось заново. Она выдохнула моё имя — коротко, как выдох, — и я почувствовал, как её тело сжимается вокруг меня, как волна проходит через неё, и это стало последней точкой. Я уткнулся лицом в её шею, чувствуя, как всё во мне сжимается и отпускает, и на несколько секунд мир сузился до её тепла, её запаха, её рук, всё ещё лежавших у меня на спине.

Мы не спали почти до самой зари, наслаждаясь такой привычной, но новой близостью.

А потом она уснула — первой, прижавшись ко мне всем телом, под тёплым покрывалом. Я лежал, и, наверное, впервые за долгое время, в моей голове было непривычно тихо. Её рука на моей груди, её дыхание у плеча, за окном — тот же город, а в соседней комнате — пока ещё пустые стены, которым совсем скоро предстояло стать новым домом для маленькой жизни.

Глава 29. Мы

Утро. Светлое. Такое, какое бывает только в конце апреля, когда зима уже точно осталась позади, а лето ещё не началось. Воздух прогрелся, но в нём ещё оставалась прохлада, и солнце светило мягко, не резко. Я проснулся раньше обычного — сон почему-то не шёл.

Она ещё спала. Лежала на боку, подложив ладонь под щёку, и дышала ровно, глубоко. Одеяло сползло, открыв плечо и округлившийся животик, который я гладил вечером, пока она не погрузилась в сон.

До срока оставалось примерно два дня. Врач сказала: «Считайте часы, а не дни». Мы считали. Или делали вид, что считаем.

Я встал тихо, почти на цыпочках прошёл на кухню, аккуратно закрыв за собой дверь в нашу спальню.

На холодильнике до сих пор висел календарь, где она отмечала недели. Крестиками, кружочками, иногда просто точками — как придётся. Девять месяцев уместились в тридцать девять отметок, и все они были разными. На последних уже были сердечки — розовые и голубые, вперемешку. Мы до последнего решили не знать, кто будет, мальчик или девочка. Доктора удивлялись, но по нашей же просьбе максимально держали нас подальше от этой информации.

За окном двор уже жил своей жизнью: кто-то выгуливал собаку, кто-то гремел мусорным баком, на площадке играли дети. Обычный двор обычного города. Наш двор.

Чайник закипел. Я налил две чашки — себе и ей, — и понёс в комнату.

Она уже не спала. Сидела на кровати, свесив ноги, и смотрела в сторону детской. Дверь была приоткрыта, и в щели виднелась кроватка — та самая, которую мы собирали вдвоём три недели назад, ругаясь над инструкцией и смеясь над деталями, которые никак не хотели совпадать.

— Ты в порядке? — спросил я.

— Да, — она не обернулась. — Просто смотрю.

Я поставил чашки на столик у кровати, сел рядом. Она взяла свою — с синим ободком — и обхватила ладонями, как всегда.

— Уже скоро.

— Возможно, даже с минуты на минуту, — я улыбнулся, глядя в её глаза.

— Ну уж нет, завтрак я не пропущу. А потом пускай делает что хочет, — она звонко засмеялась, потягиваясь.

Мы сидели и просто смотрели друг на друга. В такие моменты слова становились лишними. Её рука лежала в моей, и я чувствовал, как под кожей бьётся её пульс — ровный, спокойный.

— Знаешь, о чём я думаю? — сказала она.

— Мм?

— О том, что год назад я приехала сюда с сумкой. С одной лишь сумкой. И думала, что останусь всего на две недели.

Она посмотрела в окно.

— А теперь, через несколько дней у нас будет новый май... Наш с тобой...

Её лицо вновь осветили солнечные лучи, так что она зажмурилась на мгновение.

— Спасибо, — сказала она. — За то, что не отстранился. Тогда, в самом начале. И за всё, что было после, и за этот новый день.

С этими словами она поцеловала меня — мягко, тепло, без спешки. Так, как целуют в тихие утра, когда впереди ещё целый день. Затем осторожно встала и пошла в детскую.

Кроватка стояла у стены, как и было задумано. Внутри лежали свёрнутые пелёнки, маленькое одеяло, игрушка — что-то серое, мягкое, с длинными ушами. Она взяла её, повертела в руках и мягко положила обратно.

— Странно, — сказала она.

— Что?

— Я столько лет думала, что знаю, как это бывает. А теперь стою и понимаю, что не знаю ничего.

Положив ладонь на край кроватки, она провела по дереву. Я встал рядом и взял её за руку.

— Значит, мы пройдём этот путь вместе, как в первый раз.

— Вместе, — она повторила, растягивая это слово и положив свою голову мне на плечо.

…

В центре комнаты, в спальном районе большого города, двое — те, для кого любовь и близость давно стали чем-то большим, — ждали события, которое окончательно и бесповоротно разделит их жизнь на до и после.

Но даже они не знали, что судьба уже отсчитывала последние минуты до этого счастливого мгновения.

* * *