Глава 19. Влечение

Совещание шло второй час. Начальник что-то говорил про квартальные показатели, кто-то листал презентацию, кто-то украдкой смотрел в телефон. Я тоже смотрел — но не в телефон. В окно. За окном с утра моросил дождь, тучи висели низко, и день казался серым, будто и не лето вовсе.

Телефон завибрировал на столе. Я взял его — просто проверить, не срочное ли. На экране светилось сообщение от мамы.

— Любимый мой, я соскучилась.

Я улыбнулся, глядя в экран. Что-то мне подсказывало, что мой рабочий день совсем скоро перестанет быть рабочим. И ответил, не задумываясь:

— И я тоже, очень.

Положил телефон экраном вниз, чтобы не отвлекаться. Но через минуту он завибрировал опять.

— А я тут лежу и думаю о тебе.

Я не успел ответить — пришло следующее.

— Ты всегда так занят на этих совещаниях?

Я отправил в ответ грустный смайлик — просто символ, без слов. Пусть видит, что мне и правда невесело здесь сидеть.

— Бедный мой… Чем бы тебя отвлечь…

— Может, мне прислать тебе что-нибудь?

— Что-нибудь такое, от чего ты забудешь, о чём там у вас говорят.

Она не ждала, пока я отвечу. Просто писала и писала — будто играла сама с собой, а я был зрителем, которому оставалось только смотреть.

— Молчишь. Значит, согласен.

Пауза.

Сообщения, к которым я уже успел порядком привыкнуть, прекратились — и эта пара секунд тишины неожиданно показалась очень долгой. Я смотрел на экран не отрываясь. Пока телефон не вспыхнул вновь.

Если бы кто-то в этот момент пристально смотрел на меня со стороны, вероятнее всего, на моём лице читалась бы довольная улыбка чеширского кота, смешанная с искренним удивлением.

На экране было фото — довольно обычное на первый взгляд, если не знать некоторых деталей.

Мама лежала на диване, вытянувшись, — и в кадр попали щиколотки, колени, линия бедра, уходящая под край моей футболки. Свет из окна ложился на кожу мягко, по-утреннему. Ничего откровенного. Но я смотрел на эти ноги дольше, чем следовало, — и поймал себя на том, что забыл, о чём говорил начальник.

— Красиво?

Я набрал: «Ты…» — и стёр. Не то. Слишком мало, слишком плоско для того, что творилось у меня внутри. Попробовал ещё раз — снова стёр. Пальцы сами набрали: «Выезжаю», — и я отправил, добавив смайлик, потому что слов всё равно не было.

— Не торопись, милый. Совещание только началось.

Я смотрел на эту строчку и чувствовал, как уголки губ ползут вверх против моей воли. Она играла. И я играл вместе с ней — только по её правилам, и это было приятно.

Она не писала минуты три. Я уже почти вернулся к презентации, когда телефон снова дрогнул на столе.

— А если вот так?

На этот раз — плечо и ключица, вид сверху. Футболка сползла, обнажив полоску кожи, по которой легла мягкая тень. Волосы рассыпались по подушке. Её рука, лежащая на груди, — ладонь прикрывала её, но не полностью. Только намёк. Только тень между пальцами — и глубже, в ложбинке, тень, которая прячет больше, чем показывает. И этот намёк дразнил сильнее, чем если бы руки не было вовсе.

Я сглотнул. Посмотрел на экран презентации. Потом снова на телефон.

— Я тебя не сильно отвлекаю?

Я почти видел, как она это пишет — и этот взгляд, который невозможно передать никакими смайликами. Пронзительный взгляд хищника, играющего со своей добычей.

Она знала, что отвлекает. Она именно этого и добивалась.

— Ты сейчас серьёзно?

— А что? Тебе не нравится?

— Мне слишком нравится.

— Тогда терпи ;)

И я терпел, если так можно было сказать. Смотрел на презентацию, но в каждом графике моя фантазия начинала рисовать плавные изгибы женского тела. Это было настолько чётко, что я пару раз протёр глаза. Начальник тем временем дошёл до последнего пункта, кто-то в зале задвигал стульями, кто-то потянулся к телефону — было ясно: ещё минута, и все разойдутся. Но если одно совещание подходило к концу, второе — в моём телефоне, с мамой, — было в самом разгаре. Её сообщение пришло ещё пять минут назад, потом ещё одно. Я боялся открывать: лицо моё, судя по отражению в тёмном экране, давно было довольно порозовевшим. Когда же я его всё-таки открыл…

Она стояла перед зеркалом. Спиной. В моей футболке — длинной, до середины бедра, — но ткань была приподнята чуть выше, чем полагалось. Её лицо, выглядывавшее из-за плеча, пряталось за телефоном, тоже отразившимся в зеркале. Другой рукой она держала край той самой футболки, приподняв его к талии. А ниже оставалась только полоска тени — между двух мягких половинок загорелой попы. Мама стояла на цыпочках, отчего всё её тело вытянулось как струна. Это было настолько откровенно и эротично одновременно, что любые комментарии были лишними.

Домой. Срочно домой.

— Ну как?

Я положил телефон на стол экраном вниз и выдохнул. Начальник как раз говорил что-то про сроки. Я кивнул — не ему, а себе. И понял, что не помню ни слова из того, что он сказал за последние десять минут.

Совещание наконец закончилось. Я вышел в коридор, прислонился к стене и набрал её номер.

— Ты сводишь меня с ума…

Она засмеялась — тихо, в трубку.

— Знаю.

— Представляешь, в каком я сейчас виде? — Я и сам хотел бы на это посмотреть, но увы — зеркала, к сожалению, рядом не оказалось.

— Представляю. И, честно говоря, меня это сильно заводит. Мама сегодня очень плохо себя ведёт.

Она сделала явный акцент на этом слове — и я почувствовал, как у меня пересохло в горле.

Я вздохнул, набирая воздух, которого вдруг резко стало не хватать.

— Всё. Я думаю, на сегодня с меня хватит офиса.

— А работа?

— К чёрту работу.

Она засмеялась снова — и я понял, что до кабинета уже не дойду.

— Только не гони слишком сильно, — сказала она. — Мне хотелось бы тебя целиком…

Она не договорила — а может, на этом фраза и заканчивалась. И снова этот акцент на словах, от которых по всему телу пробежала мелкая приятная дрожь.

Помню только дождь, барабанящий по стеклу, автоматическую сосредоточенность — и то, что за всю дорогу я ни разу не попал на красный сигнал светофора. Остальное прошло мимо. В памяти осталось только, как я поднимаюсь по лестнице, перескакивая через ступеньку: ждать лифт было невыносимо долго. И странное, почти мальчишеское чувство — будто иду на первое свидание.

От этой мысли я на секунду замер и остановился — уже на нашем этаже. А ведь правда, свидания с мамой у нас толком и не было: всё случилось как-то само, без цветов — если не считать того самого букета «до» и букетов «после», — без неловких пауз, без этого вот волнения в животе, когда не знаешь, чем закончится вечер.

Дверь открылась раньше, чем я успел достать ключ. Она стояла на пороге — в моей футболке, босиком, с растрёпанными волосами. И смотрела на меня так, что я просто шагнул к ней, не говоря ни слова.

— Нельзя заставлять женщину так долго ждать, — сказала она с улыбкой.

— Ведь сама сказала не гнать, — ответил я, будто оправдываясь.

Она засмеялась — и потянула меня за собой, за ворот рубашки. Дверь позади закрылась так громко, словно желая отпугнуть всех, кто мог хоть как-то нам помешать.

Мы не дошли до дивана.

Её руки блуждали по моей спине, по затылку, вцепились в волосы. Губы нашли мои, а потом спустились к шее — и я почувствовал, что не очень-то и твёрдо стою на ногах. Она почувствовала это и засмеялась — коротко, довольно. Футболка полетела на пол — я даже не заметил, чьи руки её сняли.

Из коридора мы переместились на кухню — кажется, за чем-то, за водой или просто потому, что ноги сами понесли. Не дошли. Остановились у стола, потом у холодильника, потом снова двинулись обратно в коридор. Пол под ногами был прохладным, и это было единственное, что я сегодня запомнил из географии нашей квартиры. Остальное — её руки, её губы, её дыхание у самого уха. Она смеялась, каждый раз, когда я осторожно приподнимал её, но даже не пыталась вырываться. Мы не могли насытиться друг другом — и не пытались. Каждый раз, когда казалось, что силы закончились, кто-то из нас находил ещё немного.

Потом мы лежали на полу, на ковре. Оба — обнажённые, влажные от пота, тяжело дышащие. Я смотрел в потолок и слушал, как стучит кровь в висках. Она лежала рядом, прижавшись щекой к моему плечу, и её волосы прилипли к моей коже. Прохладный воздух из открытого окна медленно остывал на нас, и от этого её тело казалось ещё теплее. Ни одеяла, ни подушки — только ковёр под спиной, её рука у меня на груди и тишина, в которой было слышно, как мы оба приходим в себя.

Немного приподнявшись над моим лицом и посмотрев на меня немного усталым, но очень счастливым взглядом, она тихо, будто сама себе, проговорила:

— Мне кажется, я схожу с ума.

— Почему?

— Я никогда так себя не вела.

— Мне нравится.

— Ещё бы тебе не нравилось, — и мама легко, игриво прикусила меня за плечо.

Затем полностью повернувшись на бок, посмотрела на меня — серьёзно, без улыбки.

— Я не знаю, что со мной. Я как будто… чувствую всё иначе. Острее. И не могу остановиться.

Я провёл рукой по её волосам — медленно, пряча прядь ее волос за ушком.

— И не останавливайся. Если только мы не придумаем стоп-слово.

Она звонко рассмеялась в ответ. Поцеловала меня легким, почти незаметным поцелуем в губы, и снова уткнулась мне в плечо. А я лежал и думал, что, кажется, начинаю понимать, что она имеет в виду.

Глава 20. Я тебя чувствую

Начиная совместную жизнь, мы очень часто ощущаем страх. Страх, что будни съедят всё: что утро станет просто утром, вечер — просто вечером, и между ними не останется ничего, кроме расписания. У нас с мамой всё вышло иначе. Не потому, что мы старались, — скорее наоборот. Мы не превращали наши поступки в обязанность. Ритуалы появлялись сами: чай по вечерам под её сериал, кофе на двоих в субботу, её кружка с синим ободком рядом с моей. Но место для спонтанности оставалось всегда. Это был негласный договор двух характеров, которые, как оказалось, очень органично друг друга дополняли.

Мы уважали личное пространство друг друга. Если ей хотелось побыть одной — погрустить или просто подумать, — я не задавал вопросов. Но и не оставлял её наедине с этим состоянием: мог просто прижаться к её спине, листая телефон, или взять за руку, пока она читает, — и сидеть рядом, смотреть что-нибудь с приглушённым звуком. Иногда она откладывала книгу и смотрела вместе со мной. Иногда нет, и это тоже было нормально.

Утро тоже не стало расписанием. Я проснулся первым, впрочем как и все дни до этого. Организм давно выработал ритм, который оказался точнее любых часов. Открыл глаза, понял, что больше не хочу лежать, и пошёл на кухню ставить чайник. К тому моменту, как она вышла, завтрак уже стоял на столе.

Раньше она спала до последнего. Теперь не спешила. Лежала под одеялом и смотрела на меня — сонно, с хитринкой, — пока я проходил мимо, собирая вещи: искал рубашку, ключи, что-то ещё. Не делала попытки встать. Просто смотрела.

— Ты меня балуешь, — сказала она. — Мог ведь просто полежать со мной ещё немного.

— Мог. — Я поправил воротник. — Но тогда ты осталась бы голодной.

— Пережила бы.

— А я бы нет.

Она засмеялась и откинулась обратно на подушку — сдаваясь.

В коридоре, когда я уже почти собрался, она подошла — в одеяле, накинутом на плечи, — и вместо «пока» и лёгкого поцелуя на прощание прижалась всем телом, положила ладонь мне на затылок и притянула к себе — поцеловала так, что у меня подкосились ноги. Долго. Не отпуская.

— Я же так совсем опоздаю, — сказал я, когда она наконец отстранилась, расплываясь в улыбке. — Опять.

— И пусть. — Она не отпустила, только чуть отвела голову, чтобы видеть моё лицо. — Неужели кто-то ждёт тебя на работе сильнее, чем я?

— Они тебя не заменят. — Я наигранно-нервно кашлянул, приложив руку к груди. — Но и моя женщина не должна жить с тунеядцем.

— Пусть ещё немножечко подождут. — Она улыбнулась — игриво, легко, оставив тёплую ладонь на моей щеке. — Скажешь, что проспал.

Немного задумалась, прищурив глаза.

— Или скажи, что готовил завтрак для своей женщины. — На слове «своей» она сделала явное ударение. Моя фраза, сказанная раньше, ей пришлась очень по душе, и мы оба засмеялись.

— Ладно. Беги. — Она поправила мне воротник, потом снова притянула и поцеловала — коротко, в уголок рта. — И возвращайся пораньше.

Я кивнул, провёл рукой по её волосам, почувствовав её губы на своей ладони, прежде чем закрыть за собой дверь.

Рабочий день шёл своим чередом, только мысли возвращались не к отчётам. К ней. К её ладони на моём затылке, к смеху в коридоре, к тому, как она стояла в дверях — растрёпанная, сонная, с этой своей хитринкой в глазах.

Ещё один лёгкий день. Переписки — короткие, тёплые, со смайликами и сердечками, с фотографией её маникюра, с чашкой кофе на подоконнике. У нас словно была своя маленькая социальная сеть, где каждый делился мгновениями. Из этих кусочков складывалась наша общая мозаика — яркая, разная, неповторимая.

— Я тут подумала. Давай не будем сегодня спешить. Совсем.

— ?

Пауза.

— Не хочу, чтобы всё было спонтанно. Нежно и хорошо, но всё-таки спонтанно. Хочу насладиться тобой — осознанно, шаг за шагом, плавно. Понимаешь?

Я чувствовал, о чём она просит. Иногда действительно хочется не просто хорошо, а по-другому. Медленнее. Внимательнее. Так, чтобы каждая секунда осталась в памяти, а не растворилась в общем потоке.

— Да, — написал я. — И мне очень нравится эта мысль.

Следом пришло фото. Её рука на изгибе талии, приглушённая тенью, на фоне яркого ещё июльского солнца. Подпись: «Совсем скоро...»

Я перечитал. Улыбнулся. И ничего не ответил — слова стали лишними.

Остаток дня не пролетел, а промчался в череде нескольких совещаний, писем. Это позволило сохранить холодный разум и не уйти в фантазии. Ведь зачем фантазировать, если дома есть живая реальность — осталось только переступить порог.

Домой я добрался так быстро, что сам удивился своей расторопности: куртка, ключи, дорога, лифт, шаг к двери. И почему раньше мне казалось, что от работы до дома не меньше суток пути?

Было почти тихо, только лёгкая музыка слышалась из комнаты. Успокаивающая, обволакивающая, такую обычно включают в спа-салонах, но всё равно иная — не похожая на всё, что я слышал до этого. Свет в коридоре не горел, и пока я раздевался, то успел привыкнуть к этой мягкой тишине, плавно погружаясь в неё. Я прошёл к комнате — и остановился на пороге.

Свечи. Несколько, расставленных по подоконнику и на полу, — мягкое, тёплое пламя, от которого стены потеряли свои очертания. Большой мягкий плед, разложенный на полу.

Она стояла посреди комнаты. В лёгком матовом халате — не прозрачном, но тонком, под которым отчётливо проступало кружево. Тёмное, почти чёрное. Она не пряталась и не позировала — просто стояла и смотрела на меня.

— Я боялась, что свечи догорят раньше, чем ты придёшь, — она шагнула ко мне.

Медленно, давая мне время разглядеть её силуэт в полумраке — на лице лёгкая, мягкая улыбка и твёрдый уверенный взгляд женщины, которая точно знает, чего хочет именно в этот момент. Подошла вплотную. Её ладони легли мне на плечи, она нежно дотронулась губами до моей щеки и прошептала почти неслышно:

— Сегодня ты мой. До самого утра.

Потом посмотрела в глаза — и уже растерянно, тише, добавила:

— Милый, я ещё до конца не знаю, как. Но я хочу, чтобы сегодня всё было очень, очень медленно. Я не хочу спешить. Только дышать и слышать твоё дыхание. И любую, даже самую смелую мысль мы говорим друг другу — вслух. Не боясь, открыто и без капли стеснения. Хорошо?

Я легко кивнул в ответ.

Она взялась за ворот моей рубашки — и расстегнула первую пуговицу. Потом вторую. Мои руки лежали на её бёдрах, легко поглаживая. Лицо было так близко к её волосам, что я просто вдыхал их аромат — свежий, с нотками лаванды.

Она поцеловала меня — не жадно, как вчера, а неспешно. Её губы прошлись по моей нижней губе, задержались в уголке рта, вернулись.

Мягко запустив руку в мои волосы и немного отстранившись, она смотрела, изучала каждый миллиметр моего лица, изредка нежно касаясь.

— Дай мне тебя почувствовать, — в её голосе одновременно звучали вопрос и ответ.

И только сейчас я понял. Впервые за долгое время мы не просто хотели друг друга — мы разговаривали, не падая в бездну ощущений. Без слов. Совсем на другом языке.

Она взяла меня за руку и повела к пледу. Я сел. Она опустилась рядом — не сверху, а рядом, чуть повернувшись, — и откинулась на уложенные сверху подушки. Подняла свои руки, приглашая и требуя. С этого момента даже слова были лишними, её тело говорило само за себя.

Я начал с шеи. С того места, где волосы собраны и кожа особенно тёплая. Поцеловал — медленно, не спеша, — и почувствовал, как она выдохнула. Потом ключица. Потом плечо — туда, где халат уже немного опустился ниже. Я не торопился. Вёл губами по её коже.

Её пальцы лежали у меня в волосах — не направляли, просто были там. Иногда сжимались, когда я находил особенно нежное место. Иногда она тихо смеялась — от щекотки или от удовольствия, разобрать было уже сложно.

Посмотрел на неё с улыбкой:

— Ты ведь сказала — долго и неторопливо.

— Сказала.

Я гладил её по спине — медленно, от лопаток вниз. Она вздыхала и прижималась крепче. Время остановилось. Я чувствовал, а иногда даже слышал её медленное, но тяжёлое дыхание. Грудь поднималась и опускалась в такт каждому вздоху и выдоху.

Поцелуи — едва заметные, сквозь ткань, которая плавно опускалась ниже и ниже, пока не показалось нежное кружево лифчика. Она выгибалась навстречу, запрокинув голову. Я то спускался ниже: по рёбрам, по животу, к талии, — то возвращался обратно, легко покусывая её нежную кожу. Она вздрагивала и дышала чаще. Иногда шептала что-то — не слова, просто выдохи.

Я не останавливался. Целовал её бёдра — внутреннюю сторону, где кожа особенно нежная, — и чувствовал, как она сжимается, как её пальцы впиваются мне в плечо, как ноготки царапают меня лёгкими движениями, не причиняя боли.

— Подожди, — сказала она, словно борясь с собственными словами, нежно отталкивая меня. — Дай мне. — И, поймав мой взгляд, улыбнулась. — Теперь моя очередь. Так же. Медленно.

Она приподнялась с подушек, села ровнее. Её руки легли мне на грудь — медленно, едва касаясь, прошлись вниз: по животу, к поясу, обратно. Она не спешила. Я смотрел на её лицо, и в нём не было ни жадности, ни нетерпения — только тихое, сосредоточенное удовольствие, с каким перебирают что-то очень ценное.

Пальцы поднялись к шее. Она наклонилась, и её губы коснулись моей кожи — у ключицы, чуть ниже, у самого уха. Не поцелуи — касания, невесомые, будто она запоминала на ощупь. Я почувствовал её дыхание — тёплое, ровное, — и оно тоже было частью этого медленного танца.

Пауза. Едва заметная — она будто прислушалась к чему-то своему. Потом улыбнулась — уголком губ, довольно, — и продолжила. Ладони прошлись по груди, спустились к животу, задержались у пояса. Иногда возвращались назад, снова шли вниз — будто ей нравился сам путь, а не только то, куда он вёл.

Я смотрел на её руки. На то, как они двигаются — уверенно и мягко одновременно. На её лицо — сосредоточенное, тёплое, с этой её хитринкой, которая сейчас стала глубже. Она никуда не торопилась. Не тем, что будет, жила сейчас, а тем, что делает. Каждой секундой.

Она целовала меня в шею, в грудь, в лицо — в щёку, в уголок губ, в глаза. И снова в губы, долго, нежно. Так, что я забывал, где нахожусь, и оставался только её вкус, её дыхание, её ладони.

Я перестал считать время. Оно шло как-то иначе — не минутами, а её касаниями. Одно, второе... Руки окончательно опустились вниз, двигались медленно, аккуратно, уверенно. Я дышал чаще, и она это чувствовала — по тому, как напряглось моё тело под её ладонями, как сбилось дыхание. И замедлялась ещё больше, будто ей было важно растянуть это, не потерять ни секунды.

Я почувствовал, что ещё немного — и всё закончится слишком быстро. Она тоже почувствовала. Её движения стали легче, осторожнее, потом и вовсе остановились.

Она медленно убрала руки. Отстранилась — и посмотрела мне в глаза. Взгляд был спокойный, тёплый. Улыбнулась — едва заметно, довольно.

— Не сейчас, — сказала тихо и, притянув меня к себе, обняла, прижимая, путаясь пальцами в моих волосах.

— Ещё рано, — шепнула. — Почувствуй.

В её голосе не было ни насмешки, ни игры — только тёплое, сосредоточенное внимание, с каким она смотрела на меня весь вечер. И в этом взгляде я отчётливо видел: она ведёт, но не для того, чтобы удержать верх, а чтобы запомнить каждый вздох, каждое движение наших тел. Прочувствовать и раствориться.

Она вновь потянула меня к себе — и поцеловала. Долго, глубоко, так, что я перестал различать, где её дыхание, а где моё.

А потом она подалась назад, увлекая меня за собой, — и мы медленно опустились на плед. Её ноги обвились вокруг моих, смыкаясь за спиной в замок.

— Сейчас, — выдохнула она мне в губы, — можно.

Дальше всё было медленнее, чем обычно. Ни один из нас в этот момент не хотел, чтобы происходящее заканчивалось. Она прижималась теснее, подавалась навстречу, задерживала меня, когда я неосознанно увеличивал темп, — я замедлялся, плавно, без резких движений. Мы не торопились. И не торопили друг друга.

— Ещё, — выдохнула она один раз, у самого уха. — Ещё... Медленней... Глубже...

Я не останавливался. Держал её за бёдра, чувствовал, как она двигается, как дышит, как её пальцы сжимают мои руки. Она останавливалась, когда хотела. Смотрела на меня. Улыбалась — и просила ещё.

— Так хорошо? — спросила она очередной раз, замерев под мои размеренные толчки, тихо.

— Очень.

— Я рада.

Слова исчезли, мы не заметили этого. Комната стала тише — только дыхание, шелест ткани, перелив теней от единственной оставшейся горящей свечи. Свет пламени ложился на её грудь, на руку, которой она держалась за край пледа. Я видел её лицо совсем близко — сосредоточенное, тёплое, — и думал, что никогда ещё не видел её такой. Она была здесь — вся, без остатка, — растворившись, и не желая принимать свою прежнюю форму.

Она замерла первой — тихо, почти беззвучно, — и медленно выдохнула. Потом обмякла, прижалась лбом к моему плечу. Я обнял её, и мы лежали так, пока дыхание не выровнялось.

— Я никогда так тебя не чувствовала... И себя... — сказала она наконец. Тихо. — Всё было иначе, ярче... Будто открылась ещё одна грань, о которой я не знала.

— Теперь мы оба знаем, — сказал я.

Она подняла голову, посмотрела на меня. В её глазах не было ни усталости, ни вопроса — только тихое, спокойное удовлетворение, будто она только что нашла что-то, о чём не подозревала. Потом чуть отвела взгляд, словно задумавшись, и снова вернулась:

— Раньше мне казалось, что желание — это когда кто-то рядом. А теперь я понимаю: оно во мне. И было там всегда.

А я продолжал смотреть — на её шею, губы, милый носик, румяные щёки... И на полные нежности глаза... Смотрел и больше не хотел ничего.

Почувствовав, как она тяжелеет и расслабляется, я медленно укрыл её краем пледа. Она уснула первой. Я лежал, слушая её размеренное дыхание и размышлял. Этот день и этот вечер не обещали быть особенными, но они стали — пусть только для двоих, но нам этого было достаточно.

Свеча догорала. Завтра снова работа, дела, обычная жизнь. Но что-то вновь сдвинулось между нами. И от этого чувства, как и прежде, стало очень тепло.

Глава 21. Красотка

Практически всё свободное время мы проводили вдвоём. Гуляли по набережной, заходили в кафе, где она долго выбирала десерт и всё равно потом тянулась к моему. По вечерам смотрели кино, и она засыпала раньше титров — я выключал звук, укрывал её одеялом и ещё с полчаса сидел рядом, глядя в тёмный экран. Нам было достаточно друг друга — без оговорок.

И я уже почти забыл, что до приезда мамы у меня была другая жизнь. Не только работа до вечера и пустая квартира. В той жизни ещё оставались друзья — небольшая компания, с которой мы выбирались куда-нибудь раз в полгода, не чаще. У всех дела, у всех свой ритм, и встречи эти давно стали чем-то вроде эмоционального детокса: собраться в ресторанчике, заказать что-нибудь нездоровое, послушать Мишины байки, посмеяться, поговорить о жизни и разойтись до следующего раза. Никто ни на кого не обижался. Так было заведено.

Однажды, перелистывая чаты, я наткнулся на затерявшееся прочитанное сообщение — может, случайно нажал и не заметил, как оно ускользнуло от моих глаз. В том самом чате, оживавшем раз в полгода, висел небольшой опрос — дата, время и одно-единственное место. И кажется, я был единственным, кто ещё не ответил на него.

Я прочитал его уже на пороге, разуваясь, и понял, что даже не сразу вспомнил, когда мы виделись в последний раз.

Мама в этот раз не встречала меня. Так бывало: я заходил настолько тихо, что в шуме домашней суеты она не всегда замечала мой приход. В такие моменты я подкрадывался к ней и, аккуратно напомнив о себе, когда был уже совсем рядом, — чтобы не напугать, — обнимал её со спины, прижимаясь губами к её шее.

Она вздрогнула — коротко, скорее от неожиданности, — и тут же откинула голову назад, к моему плечу.

— Я и не слышала, как ты вошёл.

— Я очень старался.

Она засмеялась, накрыла мою руку своей. Лёгкий поцелуй — и ещё немного объятий. Ритуал начала вечера, который ни при каких обстоятельствах нами не нарушался.

— Ребята в следующую пятницу собираются, — сказал я буднично, не придавая этому событию никакой окраски. — Я совсем потерял счёт времени, даже забыл про эти редкие выходы «в свет».

Мама затихла — совсем незаметно, мимолётно, — но так, что я успел заметить. И ответила:

— Конечно, надо встретиться. Сходи, тебе тоже нужно развеяться. Я гуляю, а ты днями в офисе, света белого не видишь. — Она улыбнулась, но лёгкая тень всё же проскользнула в её взгляде.

По какой-то причине она пыталась скрыть эмоции. Но я знал, о чём она думает. Слишком хорошо знал.

— Отлично, — сказал я, помогая расставить приборы на столе. — Значит, в выходные идём выбирать тебе платье. Или всё, что ты сама захочешь. Всё-таки званый ужин.

На моём лице играла улыбка: я видел, как в её глазах одновременно читаются лёгкость и удивление. Что-то резко отпустило её — напряжение, сковавшее ещё минуту назад, улетучилось так быстро, словно его и не было вовсе.

— Мне? Почему? — её мысли ещё путались.

— Потому что мы идём вместе. Неужели ты могла подумать, что я просто пойду в старую компанию, оставив тебя в одиночестве? Хорош сын — бросить любимую маму... — Я театрально поднял взгляд к потолку. Оба расслабились. Все точки были расставлены.

— К тому же ребята тоже приходят иногда со своими «дамами сердца». Правда, почему-то они часто меняются. Видимо, не всем так везёт.

От этих слов на маминых щеках загорелся румянец.

— Ох, льстец, — она подхватила эту игру. — В таком случае — не хочу платье. — Она демонстративно легко топнула ножкой. — Хочу что-то более естественное и простое. Впрочем, кто знает, женщина и покупки — это всегда так непредсказуемо...

В субботу мы поехали в торговый центр. Она шла впереди, уверенно лавируя между витринами, и я едва успевал за ней. В одном магазине задержалась у стойки с платьями, перебирала вешалки — быстро, будто знала, что ищет, — и вдруг остановилась на светлом платье с открытым рукавом и неглубоким вырезом. На плечиках оно выглядело просто, но эффектно, и я почему-то сразу представил её в нём.

— Вот, — сказала она. — Примерю.

— Подожди тут, — она указала на кресло возле примерочных и, улыбнувшись через плечо, добавила: — И не подглядывай.

— Совсем-совсем? — Я демонстративно удивился, подняв одну бровь.

— Совсем-совсем! Неужели ты хочешь лишиться эффекта неожиданности от моего образа?

Спорить было бесполезно, впрочем, это и не входило в мои планы. Она была права. Я сел в кресло и стал ждать. Слышал, как шуршит ткань, как она что-то бормочет себе под нос, как поправляет бретельки. Через минуту не выдержал — заглянул за край.

Она тут же вытолкнула меня ладонью в грудь — легко, игриво.

— Я же сказала.

— Я только посмотреть.

— Вот когда выйду — тогда и посмотришь.

Я вернулся в кресло. Она вышла через минуту — и остановилась.

— Ну? — спросила она.

— Красотка, — я изобразил что-то похожее на то, как оценивают вкусный спелый фрукт, и даже прикусил губу.

— Ты всегда так говоришь, — мама засмеялась.

— Правда и только правда, и ничего кроме правды.

Она ещё раз посмотрела в зеркало, обернулась, сделала лёгкий круг — платье немного приподнялось от воздуха.

— Берём.

— Неужели всё? Нет уж, раз мы пришли — будем обновлять твой гардероб.

Она хотела что-то возразить, но я уже поднимался с кресла и тянул её к соседним стойкам. Продавщица, молодая девушка с понимающей улыбкой, куда-то исчезла — а после вернулась с небольшим ворохом разнообразных готовых образов и просто интересных вещей.

Дальше всё было как в музыкальном клипе 2000-х, под музыку, которую никто не включал. Она скрывалась за ширмой, шуршала тканью, и выходила — каждый раз другая. Вот она в светлых брюках и белой рубашке, застёгнутой почти доверху; повернулась, поправила воротник и посмотрела на меня строго, как учительница. Я поднял руки, сдаваясь. Она засмеялась и послала мне воздушный поцелуй — короткий, едва уловимый, но я поймал.

Потом вышла в чём-то летящем, цвета неба. Прошлась перед зеркалом, взялась за подол и повела им из стороны в сторону. Ткань поплыла, и на секунду мне показалось, что в магазине стало светлее. Она поймала мой взгляд в отражении, улыбнулась уголком губ и снова исчезла за ширмой.

Следующий образ был строже — тёмный, облегающий. Она стояла боком, рассматривая, как сидит на талии, и я смотрел на её профиль, на то, как она выпрямилась, потянулась. В этом было что-то от прежней её, деловой, собранной, — и я вдруг понял, что скучал по этой её стороне тоже. Она обернулась, поймала моё лицо, засмеялась.

— Что? — она сияла.

— Ничего. Просто смотрю.

— Смотри, — сказала она, чуть склонив голову набок. — Мне нравится, когда ты так смотришь.

Она покачала головой и скрылась. Вышла в коротком сарафане, покружилась, и подол взлетел выше, чем следовало, — она тут же придержала его ладонью, оглянулась на меня с притворным испугом, и мы оба засмеялись.

Музыка в голове не смолкала. Один наряд сменялся другим, и с каждым она становилась чуть смелее — то подмигнёт, то пошлёт поцелуй через всё примерочное пространство, то просто постоит, давая мне наглядеться. Я отвечал тем же — кивком, улыбкой, поднятым большим пальцем. Между нами через этот зал тянулась тонкая нить, и никто её не отпускал.

Когда она вышла в мужской майке — длинной, почти до колен, — я на секунду потерял дар речи. Майка была ей велика, висела свободно, и в этом было что-то такое домашнее, уютное и одновременно дерзкое, что я только и смог выговорить:

— Эту берём обязательно.

— Она же мужская.

— И что? Тебе идёт.

Она повертелась перед зеркалом, одёрнула майку снизу, и, кажется, ей самой понравилось.

В итоге мы вышли из магазина с несколькими пакетами. В них лежали узкие светлые джинсы, персиковая кофточка, лёгкая летняя рубашка — почти пляжная, — несколько симпатичных маек. И та самая, мужская, почти до колен.

На улице она взяла меня под руку и прижалась плечом.

— Ну и зачем мне столько? — спросила она, но в голосе не было ни капли упрёка.

— Затем, что женщина должна иметь выбор.

— А если я не надену половину?

— Тогда я буду носить.

Она снова засмеялась, звонко, с лёгкостью, как не смеялась давно. И я подумал, что этот поход в магазин стоил каждого потраченного нами часа. Дома, перед зеркалом, она примеряла платье и не могла на себя наглядеться — и не только в платье. А я молча любовался ею, тихо и почти незаметно.

Глава 22. Кто мы?

До пятницы оставалось несколько дней, и они шли своим чередом: работа, ужины, разговоры ни о чём. В них уже поселилось лёгкое предвкушение, как перед поездкой, до которой ещё далеко, а чемодан уже стоит в углу.

Однажды вечером она дольше обычного не выходила из ванной. Я не придал значения — мало ли. Вышла спокойная, села рядом, взяла книгу. Читала долго, не перелистывая.

— Всё в порядке? — спросил я.

— Да, — она улыбнулась. — Просто усталость.

Я не стал задавать лишних вопросов. Такое бывало иногда — когда она что-то обдумывала, но ещё не готова была сказать. Я знал это и не торопил.

В пятницу днём пришло сообщение: «Любимый, во сколько ты заедешь?» — «В семь. Можешь начинать собираться», — ответил я. Она прислала дразнящий смайлик в ответ. Обычный день.

Когда я зашёл в дом, она была уже одета, но не могла выбрать подходящие украшения. Определившись наконец, надела маленькие красивые серёжки, хорошо подчеркивающие платье, на котором в итоге и остановилась.

— Как я тебе? — обернулась как тогда, в примерочной.

— Мам, ты великолепна. У меня нет слов.

Мы поцеловались — быстро, практически на лету надевая обувь.

В ресторанчик мы пришли к восьми. Друзья уже были там: Миша, Сергей со своей новой девушкой и Артём со спутницей. Когда мы вошли, разговор на секунду стих — взгляды устремились на нашу пару, оценивая первое визуальное знакомство. Я никого не предупредил, что буду не один.

Первым откликнулся Артём:

— Ну наконец, мы вас уже заждались, даже уходить собирались.

Все засмеялись, обстановка немного разрядилась.

— Знакомьтесь, это Оля, — сказал я.

Ребята и девушки наперебой стали представляться, подавать руки, чтобы легко пожать её ладонь. Она лишь кивала в ответ, снова и снова повторяя своё имя. Никаких вопросов, никаких озадаченных взглядов — за это мне и нравилось наше непринуждённое общение: ты всегда мог быть собой, и тебя принимали. Просто и без фальши.

В этот вечер, кажется, сильнее волновался я, чем она, — мне хотелось, чтобы ей было комфортно. И за это чувство я готов был отдать сейчас всё. Она держалась прямо, слушала внимательно, иногда смеялась — не громко, в такт общему разговору. Её приняли быстро: шутки, звонкий смех, и вот уже встреча похожа на еженедельный отдых компании неразлучных друзей.

— А вы давно знакомы? — спросил Сергей, просто так, из любопытства.

— Очень давно, — она ответила так легко, словно у неё спросили время.

И это было правдой — такой, которую видишь сразу, не задумываясь.

— Долго же ты решался нас познакомить, — Сергей подхватил волну начавшегося разговора.

— Он у меня такой, стеснительный, — она в шутку потрепала меня по волосам.

Разговор пошёл дальше, без долгих пауз. Каждый вносил в него свежую волну, мысль, которую тут же подхватывали остальные, — и честно говоря, это для меня всегда было особой магией.

Миша поймал момент, когда мама отошла, и сказал мне негромко:

— Красивая.

— Знаю, — ответил я.

Он усмехнулся, хлопнул меня по плечу и больше ничего не сказал. Этого было достаточно.

Домой мы пошли пешком — немного прогуляться по вечернему городу. Было не холодно, но комфортно, чтобы не замёрзнуть в движении, и мы не торопились. Она держала меня под руку, прижималась плечом. Я чувствовал, как с каждым шагом напряжение из неё уходит. Хоть она этого и не показывала, то волнение, что появилось в ожидании встречи, ещё не успело полностью раствориться.

— Ты здесь? — я осмелился первым нарушить наше общее молчание.

— Да, всё замечательно, — она ответила, но так, словно её мысли были сейчас где-то очень далеко. — Правда, я боялась, что буду чувствовать себя неловко. И зря. У тебя замечательные друзья — с ними даже самая сильная неловкость может превратиться в увлекательный аттракцион.

Наконец-то улыбка появилась на её лице — первый раз за нашу прогулку, как мне показалось.

Я освободил свою руку из её крепких объятий и обнял её.

— Ты вся дрожишь. Давай-ка вызывать такси. Не хватало ещё заболеть.

Машина приехала быстро, и уже через каких-то полчаса мы были дома, в тепле.

— Спасибо, что взял с собой.

— Мне казалось, мы закрыли этот вопрос, — я посмотрел на неё с небольшим удивлением.

— Да, но... одно дело проговорить, и совсем иное — прочувствовать. Не репетировать возле зеркала, а сыграть роль перед настоящим зрителем, что видит любой обман как у себя на ладони.

— И что же это была за роль?

— Не была — она есть. Теперь есть. Я сегодня приняла её, и она мне очень понравилась.

Я смотрел на неё, сидя на диване, пока она медленно снимала с себя платье, легко мне улыбаясь украдкой. Достала ту самую купленную длинную майку и надела её поверх атласного нижнего белья.

— Теперь я знаю, кто мы, — она замерла. — Мы пара. Настоящая. Не просто мама и сын, вопреки всем живущие свою особенную и закрытую ото всех жизнь, а двое, что не боятся быть у всех на виду, не скрывая своих чувств и настроений. Двое, что остаются собой там, где многие спрятались бы в дальний угол и боялись пошевелиться. И это больше... больше, чем всё, что я знала до этого момента. До этих дней рядом с тобой в своей новой, необычной роли. Мы уже не вернёмся туда, где были раньше, — и я счастлива.

Глава 23. Перевернутый мир

Я слушал и молчал. Просто смотрел на неё, боясь пошевелиться и прервать этот монолог-откровение — не для меня, для неё самой. Слушал и удивлялся, как быстро всё изменилось. Что такое пара месяцев? В нашей жизни они чаще всего пролетают, даже не оставив следа, или, наоборот, могут оставить сильные шрамы, которые заживают годами. Но они же могут изменить жизнь до неузнаваемости — одним взглядом, движением, случайным поцелуем... Просто одно мгновение, и всё меняется. Встаёт с ног на голову, но тебе уже не хочется ничего менять, потому что именно до этого момента ты сам жил вверх ногами. Теперь же мир просто перевернулся вслед за тобой в одном направлении.

Пока я размышлял, то даже не заметил, как вскипел чайник.

— Ты будешь? — она уже наливала в мою чашку чай, не дождавшись ответа. Зелёный, мятный.

— Да, согреться чуть-чуть мне тоже не помешает.

Она села напротив и снова замолчала, погрузившись в себя, как тогда на улице. Я протянул руку и дотронулся до неё, взяв её ладонь в свою. Кожа была холодная, как лёд.

— Я хотела тебе сказать, — начала она. — Ещё вчера. Но не решилась.

Я пристально смотрел на неё, ещё не до конца понимая происходящее. Она посмотрела в чашку. Потом подняла глаза — спокойно, прямо, без игры.

— Я беременна.

На кухне было тихо. Часы тикали. За окном проехала машина, свет фар прошёлся по потолку и погас.

— Два теста. Вчера. — Она чуть улыбнулась. — Я не стала ждать до утра. Мне кажется, сейчас самый подходящий момент.

Я накрыл её второй рукой.

— Если ты так и дальше будешь преподносить новости, боюсь, отец нашего ребёнка скоропостижно отправится прямиком в сумасшедший дом. Честно, я уже нарисовал в своём воображении самые мрачные картины, что, наверное, только возможно придумать.

Она засмеялась, наконец-то, и посмотрела на меня — долго, внимательно.

— Ты не испугался?

— Испугался, — сказал я. — Но не твоих слов.

Я потянул её руку:

— Иди ко мне.

Она встала и села ко мне на колени, дрожа, прижавшись всем телом.

— Это самая замечательная новость, которую я только мог себе представить... Точнее — я даже представить себе не мог. Мне казалось, что с нашими играми это уже должно было случиться очень давно — но не случалось, и я... я не знаю, может, просто не хотел беспокоить тебя этими мыслями.

Выдохнула — медленно.

— Я боялась, боялась твоей реакции... Твоя мама беременна, от тебя. Что ты скажешь? Как воспримешь? Вот же дурочка. Я ведь знаю тебя, и всё равно почему-то боюсь, придумывая то, чего не произойдёт никогда.

— Ну хорошо, что хотя бы один из нас это понимает, — я прижался к ней, а потом положил свою ладонь ей на живот, мягко, невесомо. — Значит, вот мы какие, — сказал куда-то в глубину её тела.

Мама лишь прижалась ещё сильней, а потом, взяв моё лицо в свои руки, поцеловала меня — глубоко, мягко, как делала это первый раз.

Мы сидели за столом ещё долго. Чай остыл у обоих. За окном было темно, на кухне горел только торшер над столом. Она дышала ровно, спокойно, и я чувствовал, как она расслабляется — понемногу, как всегда, когда всё решено.

— Знаешь, что я подумала?

— Что?

— Наверное, я всё-таки сделала в жизни что-то хорошее, за что она так меня благодарит.

— Так и есть. Много... очень много хорошего.

— Да, — сказала она, уверенно. — Так и есть.

На её лице была улыбка, тихая, спокойная, настоящая.

Она уснула первой. Я просто смотрел на неё. Вот он — мой перевёрнутый мир, прямо передо мной. Завтра... Завтра всё будет иначе. Впрочем, к переменам, как и ко всему постоянному в жизни, тоже начинаешь быстро привыкать.

А сегодня можно просто лежать рядом и слушать, как она дышит.

* * *