Глава 3. Туфля

В третий месяц она вынесла мешки по-настоящему.

Сделала это в пять утра, пока дом спал и вокруг было пусто. Взяла ключ от подвального замка, спустилась по лестнице, пахнущей сыростью и разносолами. Один за другим вытащила на улицу все пять мешков. На последнем мешке она не выдержала и развязала его. Сверху лежала куртка сына, из которой он вырос два года назад, с красной молнией и дыркой на локте. Лариса стояла с ней в руках минут десять, хотя на морозе стоять было очень холодно и пальцы уже не гнулись. Потом положила куртку обратно и завязала узел.

Она не выбросила их. За несколько раз она отнесла мешки за два квартала, к зелёному контейнеру с надписью «Добрый ящик», куда люди складывают вещи для тех, кому они нужны. Сбрасывала мешки в люк по одному, и каждый тяжело падал внутрь. Куртку кто-нибудь наденет, подумала она. Дырку на локте можно зашить.

Домой шла быстро и думала: никто не умер, никто не умер, никто не умер... Мысль ничего не меняла, но повторять её было легче, чем идти молча.

С кошкой вышло иначе, и она сама потом не могла объяснить, как это получилось.

Чёрную Багиру, самую громкую, взял мужчина из Подольска, у которого весной умерла старая кошка. Лариса отвезла её сама, в переноске, и в маршрутке не плакала. Плакала на обратном пути, на остановке, под мокрым снегом. Вдруг услышала из картонной коробки у скамейки тонкий хриплый писк. В коробке сидел маленький тощий серый котёнок, с надорванным ухом, которое зажило криво и торчало вбок, как сломанный флажок.

Она сказала себе, что возьмёт его на одну ночь. Что завтра найдёт ему дом. Что это совсем другое дело. Сунула его на грудь под пуховик, и он сразу заснул, и от этого стало хуже всего.

Было пять кошек. Багира ушла, осталось четыре. Пришёл котёнок, и снова пять. Арифметику она знала не хуже Андрея.

...

— Было пять, — сказал Андрей на кухне, поглаживая Мусю. — Сколько сейчас?

— Пять.

— То есть минус ноль.

— Минус одна и плюс одна. Это не одно и то же.

— Для договора одно и то же. — Он посмотрел на котёнка, который спал на подоконнике, свернувшись в такой плотный комок, что его почти не было видно. — Лариса, ты не можешь пройти мимо коробки. Ты не принимаешь, что платишь за свою доброту и за вещи своей жизнью. Не всем можно помочь. Можно отдавать, когда у тебя есть излишек, но когда тебе самой не хватает сил для поддержания своей жизни, это ошибка. Ты раздаёшь, предаёшь и убиваешь себя.

— А как поступать иначе?

— Я считаю, что ты живёшь в БДСМ. Если уж тебе это так близко, то, может, лучше в него иногда играть, что, собственно, мы и делаем в отеле... — Он встал. — Мешки засчитаны. Ты в среду сама присылала видео из подвала, там пусто. Кошка не засчитана. Условие не выполнено. Пятница, девятнадцать ноль-ноль, отель тот же. Номер пришлю.

Она хотела сказать «подожди». Хотела сказать, что мешки вообще-то были главное, что это стоило ей дороже, чем ему кажется. Но он уже вышел из кухни, а она осталась стоять между комодом и стопкой разобранных стульев. Котёнок проснулся и посмотрел на неё. Ухо у него по-прежнему торчало вбок.

Уходя, Андрей задержался в коридоре. Постоял у полки, на которой стояли её чёрные лаковые туфли, единственная вещь в квартире, поставленная на видное место. Ничего не сказал. Она заметила, что он смотрел на них дольше, чем смотрят просто так. Перед уходом Лариса отдала ему запасной ключ от квартиры: «Чтобы не ждать меня под дверью, когда придёшь проверять». Он взял ключ, перешагнул через лежащую в коридоре собаку и вышел из квартиры.

...

В пятницу она долго стояла под душем.

Вода шла ровная, почти тёплая, будто квартира сжалилась. Она мыла шею, ключицы, внутреннюю сторону рук. Ей казалось, что руки всё ещё пахли подвалом, хотя она давно оттёрла их. Потом бёдра, живот. Месяц назад она мылась так, будто знакомилась с телом. Сейчас так, будто проверяла, всё ли на месте.

Из того же нижнего мешка, который она хранила отдельно, достала бельё. Чёрный лифчик с кружевом, кружевные трусики, пояс для чулок с четырьмя подвязками. Чулки чёрные, тонкие, со швом сзади, она купила их когда-то в Бангкоке просто потому, что шов казался ей непристойным. Она надела пояс, села на край кровати, натянула чулок до верха бедра. Потом второй. Нашла пальцами застёжку подвязки, защёлкнула, и так четыре раза. Пояс лёг на талию плотно, как руки, и каждая подвязка слегка тянула кожу, напоминая, что она одета не просто так. Затем надела трусики и лифчик.

Тело в зеркале над раковиной было сорокалетним: мелкие растяжки на боках, шрам от аппендицита, мягкий живот, который она годами прятала под мешковатыми футболками. Но она смотрела на него и не отводила глаз. Последние два месяца оно просыпалось каждую ночь, и она знала, что оно живое.

Платье тёмно-красное, длинное, на пуговицах спереди, она купила его когда-то на свадьбу подруги, но так ни разу не надела. Пуговицы мелкие, обтянутые тканью, застёгивать их пришлось долго, снизу вверх, и на каждой она чувствовала, как платье сходится на теле всё теснее. Потом туфли. Она села на край ванны и застегнула ремешки на обеих щиколотках. Кожа подалась знакомо, как рука старого друга.

Красную помаду наносила самым медленным движением, на которое была способна. Руки не дрожали.

Куртизанка, подумала она. Она платит по счетам красиво.

Мысль уже не казалась глупой. Она казалась формой, как костюм для спектакля, в котором она единственная актриса.

Сверху пальто, тёмное, длинное. Кроссовки в сумку, пакет для туфель на дно. Она вышла в коридор мимо кошек и мешков, и каблуки в этот раз застучали по лестнице без всякого сомнения.

...

Андрей открыл дверь, и на этот раз не остановился. Улыбнулся коротко, одним уголком рта, и пропустил её внутрь.

— Красное, — сказал он. — Это что-то новое.

— Это что-то старое.

Номер 518 был на пятом этаже, с широким окном во двор. В окно светила подсветка, включаемая по вечерам по периметру здания, а снизу бил в окно луч от прожектора, который был направлен на барельеф, слева от окна этого номера. Кровать стояла изголовьем к стене, и над ним во всю ширину тянулась зеркальная панель. Штатив с телефоном стоял у изножья, объективом вдоль постели. На тумбочке рядом с презервативами и смазкой стояла бутылка шампанского, потная после холодильника, два бокала, а рядом лежал красный маркер. Она увидела это сразу и поняла, что сегодня он готовился.

Она повесила пальто на спинку стула, сумку поставила под него. Обернулась.

— Продолжим, — сказал он.

— Конечно, — ответила она и добавила, потому что в этой роли ещё не было места для вранья: — Хотя и не хочется.

— Знаю. Это честно.

Он коснулся экрана телефона.

— Запись пошла. Девятнадцать ноль два. Подтверждай.

— Подтверждаю. Я пришла добровольно, по нашему соглашению. Стоп-фраза «It’s too much for me» действует.

Слова звучали уже как привычная мантра, и ей было странно, что к такому можно так быстро привыкнуть.

— Платье. Медленно. Сверху вниз.

Она начала с ворота. Пуговицы были мелкие и неудобные, пальцы подрагивали. Платье раскрывалось полоской кожи, потом ложбинкой между грудей, потом краем лифчика. Пуговиц было двадцать две, она считала. На двенадцатой платье соскользнуло с плеч и повисло на сгибах рук, держась на нижних пуговицах. Она подхватила его, будто боялась уронить. Он молчал, и в этом молчании она слышала, как скрипнуло кресло, как он перенёс вес. Подол раскрывался всё ниже, показывая пояс, подвязки, кромку кожи над чулками. После двадцать второй пуговицы платье упало к ногам, и она вышла из него на каблуках.

— Повернись.

Лифчик, кружевные трусики, подвязки на бёдрах. Она стояла к нему спиной и чувствовала его взгляд на шве чулок, на тонкой полоске кожи между трусиками и краем чулка.

— Сядь на край кровати. Лицом ко мне. Руки за спину.

Она села. Покрывало было прохладным и гладким. Он подошёл с маркером, снял колпачок. Запахло спиртом и чем-то сладким.

— Это плата за месяц. Но не за кошку. — Он опустился перед ней на одно колено и положил ладонь ей на живот, тёплую, широкую. — Как ты называешь себя дома, когда никто не слышит? Не вслух. Внутри. Скажи мне слово, и я его напишу.

Она молчала так долго, что часы на стене стали слышны.

— Подобранная, — выдохнула она.

Жёсткий кончик маркера коснулся кожи слева от пупка. Он писал крупно, не торопясь, и она чувствовала каждую букву, как будто он выводил её не на поверхности, а внутри. ПОДОБРАННАЯ.

— Ещё.

— Бесплатная.

Он написал на внутренней стороне левого бедра, над краем чулка. БЕСПЛАТНАЯ. Маркер чуть кололся спиртом, кожа под ним горела.

— Ещё.

— Удобная.

Правое бедро, с внутренней стороны. УДОБНАЯ. Ей стало жарко от того, как ровно, без осуждения, он выводит эти слова. Как будто записывает диктант.

— И последнее. Самое тяжёлое.

Она закрыла глаза. Он ждал. Она слышала, как он дышит, как за стеной кто-то спустил воду.

— Лариса.

— Пользоваться, — сказала она, не открывая глаз. — А потом выбросить.

Он написал на её животе, выше пупка, в две строки, под рёбрами, от одного бока к другому: ПОЛЬЗОВАТЬСЯ. ПОТОМ ВЫБРОСИТЬ. Закончил, закрыл колпачок и сидел несколько секунд молча. Маркер положил себе в карман.

— Открой глаза.

Она открыла. Он смотрел на неё не как оператор.

— Вот это ты носишь каждый день. Только без маркера.

Она хотела что-то ответить и не нашла слов. Он снял телефон со штатива, подошёл ближе, не прерывая видео; отдельные фотокадры телефон позволял делать во время записи. Снимал вблизи: живот, бёдра, надписи, лицо с поплывшей помадой. Говорил: «Подбородок выше. Теперь на меня». Потом вернул телефон на штатив и переставил его на ковёр у изножья, боком к кровати.

— Лифчик. И на пол. На колени.

...

Она расстегнула застёжку на спине, сняла лифчик, и воздух комнаты коснулся сосков. Ковёр был жёсткий и истёртый, она опустилась на него осторожно, стараясь не размазать буквы. Объектив смотрел ей в лицо. Андрей встал рядом, сбоку, чтобы камера видела её анфас и его профиль, и вытянул ремень из брюк. Она знала этот звук. Он сложил его вдвое.

— Руки.

Она завела руки за спину. Он перехватил запястья ремнём, виток, ещё виток, пряжку застегнул. Провёл пальцем между кожей и ремнём.

— Руки затекут, онемеют, скажешь сразу. Стоп-фраза работает и на это.

— Хорошо.

— Хорошо, — повторил он ровно, без насмешки, и расстегнул брюки. Достал член, твёрдый, тёмный от прилива крови, и она вдруг поняла, что руки ей и не понадобятся. Он ей их и не оставил.

— Смотри на меня.

Она подняла глаза. Он смотрел сверху, спокойно, с внимательностью, от которой хотелось одновременно отвернуться и не отворачиваться. Она открыла рот. Он начал водить головкой по её губам, помада размазалась, оставляя блестящий след, и она тихо застонала от того, как это было унизительно и как на это отозвалось тело.

— Возьми.

Она наклонилась и приняла его в рот. Сначала только головку, обхватила губами, повела языком по уздечке, и услышала, как он выдохнул. Потом он положил ладонь ей на затылок, мягко, и она взяла глубже, до середины, потом ещё. Он двигал её головой, ритм задавал он, и ей оставалось только принимать. Это было странное облегчение: не решать ничего.

— Глубже.

Он надавил ладонью, и головка вошла в горло. Она закашлялась, отстранилась, он дал ей вдохнуть и вернул обратно. Слюна текла по подбородку, капала на грудь, на живот, на буквы. Она давилась и слышала собственные звуки, влажные, хриплые, совсем не те, что она себе позволяла.

— Дыши носом. Не пытайся быстрее. Ты никуда не торопишься.

Она дышала носом. Он держал её за волосы, уже не мягко, но не больно, настойчиво, и вёл на себя и от себя, и она слышала над головой его дыхание. Между ног было мокро, кружево трусиков липло, и каждое движение отдавалось там глухой тяжёлой волной. Она сжимала колени, ища трения. Он заметил.

Вышел из её рта, взял за подбородок, повернул её лицо к объективу.

— Хочешь?

— Да.

— Скажи камере.

Красная помада стёрлась до розового, подбородок блестел, на груди искрились в свете, исходящем из окна, дорожки слюны. Она смотрела в чёрный глазок.

— Выеби меня, — сказала она ровно.

— Просьбой.

Она сглотнула.

— Пожалуйста. Выеби меня.

Он кивнул, как будто принял платёж. Расстегнул ремень на её запястьях, растёр ей кисти, проверяя пальцы, согнул и разогнул каждый.

— Девятнадцать двадцать шесть. Ложись.

...

Простыня была холодной, и она вздрогнула, когда спина её коснулась. Он подложил подушку под поясницу, приподнял таз. Стянул с неё трусики, бросил на кресло. Она лежала и это было унизительно: он не хотел, чтобы она осталась без каблуков.

Подвязки, чулки со швом, туфли. Больше на ней не было ничего, кроме красных слов. Он раздвинул ей колени, одно, второе, пока она не лежала открытая, с надписями на бёдрах, с влажной розовой кожей между ними. Наклонил штатив.

— Не прячься.

— Я не прячусь.

— Прячешься. Руки на животе. Убери.

Она убрала. Пальцы вцепились в простыню. Он сел чуть вбок, на край кровати, так, чтобы его затылок не закрывал камере её лицо, и наклонился. Язык коснулся внутренней стороны левого бедра, там, где было написано БЕСПЛАТНАЯ, пошёл вверх, и она ахнула. Когда он дошёл до неё, она выгнулась и застонала в голос, как он когда-то учил.

Он был терпелив и внимателен, читал её тело как знакомый текст. Находил места, где нужно надавить, и места, где замедлить. Она смотрела в потолок, потом в зеркальную панель над изголовьем, видела себя: раскинутые колени в чёрных чулках, красные слова, его макушку. Свою руку, вцепившуюся ему в волосы. Она не помнила, когда схватила.

— Не кончай, — сказал он, оторвавшись на секунду. — Пока я не разрешу.

— Что?

— Не кончай.

Он вернулся, и она поняла, что он не шутит. Он останавливался, когда она подбиралась близко, дул на влажную кожу, переходил на бёдра, на живот, и начинал снова. Она ловила воздух ртом. Бёдра дёргались, каблуки упирались в простыню. Раз, другой, третий. Она слышала, как просит, не сразу поняв, что это её голос:

— Пожалуйста. Пожалуйста.

— О чём ты просишь?

— Разреши. Разрешите мне.

— Кому?

— Вам. Пожалуйста.

— Сейчас.

Он надавил языком, и она закричала. Оргазм прошёл по телу мощной, длинной волной, с содроганием в животе, в бёдрах, в стиснутых пальцах. Она лежала с открытым ртом, и когда он вытер губы и посмотрел на неё снизу, из-за её колен, она сказала, не думая:

— Спасибо.

И тут же зажмурилась от стыда: как просто это слово вылетело. Как просто она привыкла благодарить за то, что ею пользуются.

— Девятнадцать сорок, — сказал он.

Он надел презерватив. Подвинул штатив к боку кровати, к её бедру, чтобы камера видела сбоку. Вернулся.

— Ноги мне на плечи.

Она подняла ноги, он поймал их под коленями и легко закинул на плечи. Каблуки торчали у него над плечами. Он вошёл медленно, по сантиметру, и она задохнулась: тело приняло его туго, горячо, почти болезненно, и она почувствовала, как внутри что-то раскрывается и подаётся. Он вошёл до конца и замер.

— Дыши.

Она выдохнула. Он двинулся, и в этом положении каждый толчок бил глубоко, в самое нутро, и отдавался в животе, в груди, в горле. Она слышала, как шлёпает кожа, как скрипит кровать, как её собственный голос превращается в рваные, незнакомые звуки.

— Громче.

Она не сдерживалась. Он взял её запястья одной рукой и прижал к простыне над головой. Она дёрнулась по привычке и поняла, что не хочет вырываться. Он понял это раньше неё.

— Для чего ты здесь?

— Чтобы... — она задыхалась. — Чтобы мной пользовались.

— Громче.

— Чтобы мной пользовались!

— Хорошо.

Слова вылетели из неё, и она поняла, что сказала правду. Не о нём и не об этой комнате, обо всём остальном. И вместе с тем поняла разницу: здесь у этого было начало и конец, был час на часах, была стоп-фраза, был человек, который спросил, не немеют ли пальцы. В её квартире никто не спрашивал. И слова «стоп» там не было.

Он ускорился. Она смотрела ему в глаза, потому что отвести их было нельзя, и видела, что он не играет. Он был внутри неё и смотрел, и ему было не всё равно.

— Можно? — выдохнула она. — Пожалуйста, можно?

— Да.

Она кончила снова, судорожно, всем телом, чувствуя, как мышцы сжимаются вокруг него и отпускают, сжимаются и отпускают. Он удержал её, дождался, пока стихнет, и вышел.

— Девятнадцать пятьдесят три. Переворачивайся. На четвереньки, лицом к изголовью.

Он вернул штатив к изножью, спиной к которому она теперь оказывалась. Она встала на колени, ладонями упёрлась в подушки, потом опустилась грудью и щекой на подушку, оставив бёдра приподнятыми. В зеркальной панели над изголовьем отразилась она вся: прижатая к подушке щека, раскрытый рот. А за её спиной, в отражении, штатив и маленький чёрный глаз телефона. Камера смотрела ей в спину и через зеркало ей же в профиль. Спрятаться было негде.

— Разведи себя руками. Чтобы видно было.

Она завела руки назад, взялась за ягодицы и раздвинула. Кожа горела от напряжения. Это было унизительно и точно, и в этой открытости было что-то освобождающее: она ничего не прятала.

Он встал за ней, чуть сбоку, чтобы не закрывать камере обзор, и вошёл, резче, чем раньше. Она вскрикнула. Он держал её за бёдра, тянул на себя, и каждый толчок отдавался во всём теле. Руки дрожали, но она не отпускала.

— Держи. Кто ты?

— Я...

— Громче.

— Я твоя шлюха!

Слово вылетело из неё, и она вдруг поняла, что оно ничего не весит. Это слово из роли, из костюма, а костюм можно снять. Но сейчас, на четвереньках, с надписями на теле и мужчиной внутри, она была ею целиком.

Он остановился, вынул маркер из кармана.

— Руки на простыню.

Она отпустила ягодицы, упёрлась ладонями в простыню по обе стороны от головы. Он писал на пояснице, широко, размашисто, она чувствовала шершавость кончика, запах спирта, как появляются на коже буквы, одна, вторая, пятая. Потом он снял телефон со штатива.

— Смотри.

Он повернул экран. На нём была её спина, поясница, красное слово. ШЛЮХА. Правильное, не зеркальное, читаемое с первого взгляда. Она смотрела и не могла отвести глаз: женщина на экране была чужой, слово на спине тоже, и обе были ею.

Он поставил телефон обратно.

— Держи.

Она опустилась грудью на подушку, завела руки назад и снова взялась за ягодицы. Он вошёл, на этот раз без пауз, жёстко, глубоко. Взял её за волосы, потянул, приподнял ей голову, не больно, настойчиво, и она выгнулась. В зеркале над изголовьем она увидела своё лицо: красное, мокрое, с открытым ртом, с блестящими слезами. Некрасивое? Она не знала. Живое.

— Можно? — выдохнула она. — Пожалуйста...

— Нет.

Она всхлипнула. Бёдра дрожали, мышцы живота сводило, она закусила губу.

— Пожалуйста.

— Нет. Терпи.

Она терпела. Минуту, две, он не давал ей поблажки, бил ровно, точно, в одну точку, и она слышала, как стучит кровь в ушах, как шлёпает кожа, как скрипит кровать, как она сама повторяет какие-то слова, не слыша их. Потом он наклонился к её уху.

— Теперь.

Она закричала. Оргазм вырвался из неё, как вскрытая артерия, с судорогой, от которой подогнулись руки, и она уткнулась лицом в подушку. Он держал её за бёдра, не давал уйти, пока не отпустило.

Он вышел, снял презерватив, бросил. Развернул её, как вещь, на спину. Над ней он встал на колени, обхватил себя рукой, и она смотрела, как он смотрит на неё, на красные слова на её теле. Он кончил ей на грудь и на живот, поверх надписей, горячими, густыми толчками, и ничего не сказал. Потом провёл ладонью по животу, пытаясь растереть красные буквы своей спермой, как стирают с доски. ПОЛЬЗОВАТЬСЯ и ВЫБРОСИТЬ по-прежнему читались чётко.

— Двадцать ноль пять, — сказал он хрипло. — Пять минут перерыв. Пей.

Он открыл шампанское, пробка хлопнула глухо, в салфетку. Налил два бокала. Она села на край кровати, из одежды на ней как и раньше оставались только пояс, подвязки, чулки и туфли. Лариса жадно пила. Вино было холодным, сухим, пузыри лопались на губах. Сперма на груди и животе остывала и стягивала кожу. Она взяла салфетку со стола, вытерла их. Красные буквы от этого так и не размазались.

— Что ты сейчас думаешь? — спросил он, садясь в кресло.

Она посмотрела на надписи, на помаду, стёртую до бледного следа, на своё лицо в зеркальной панели, красное и живое.

— Что мне хорошо. И что я этого боюсь.

— Чего именно?

— Что привыкну.

Он кивнул и допил бокал. Потом взял бутылку, в которой осталась ещё половина, и ушёл в ванную. Она слышала, как выливается вино в раковину, как шумит вода. Вернулся с бутылкой в руке, мокрой и тёплой, и поставил её на кровать между её колен.

— Ополоснул горячей, чтобы не была холодной. — Он достал из пачки презерватив, натянул на горлышко, выдавил смазку. — Сама. Медленно. Я не помогаю. Камера смотрит.

Она посмотрела на тёмное стекло, гладкое, тяжёлое, с кольцом по краю горлышка под латексом. Всё это было так по-деловому, что ей захотелось рассмеяться и заплакать одновременно.

Он хочет, чтобы я сама. Как рабыня, которая выполняет приказ.

Она легла на спину, подтянула колени. Он наклонил штатив так, чтобы камера видела её лицо над приподнятыми коленями и руку с бутылкой. Она взяла бутылку за тяжёлое дно, приложила горлышко к себе, и тело сначала сжалось. Она закусила губу. Это унизительно, подумала она. И сразу: и мне нравится, и я это ненавижу.

Она вводила горлышко миллиметр за миллиметром. Оно было чуть ребристым и узким, и она чувствовала каждый его сантиметр. Дальше, чем на ладонь, не пошла, и он не просил. Другой рукой нашла себя и стала ласкать медленно, по кругу, как он любил. Звуки получались влажные, чужие. Она слышала, как хлюпает смазка, как он дышит в кресле, как тикают часы на стене.

— Смотри в камеру.

Она подняла глаза. Чёрный объектив смотрел на неё без выражения, и от этого было ещё откровеннее. Она кончила, ощутив, как мышцы сжимаются вокруг стекла и отпускают, и тихо выдохнула:

— Спасибо.

И снова зажмурилась, потому что слово опять вылетело само.

— Двадцать двадцать пять, — сказал он негромко. — Умница.

Она вынула бутылку, положила рядом. Лежала, тяжело дыша, и чувствовала, как слёзы стекают по вискам в волосы. Не от стыда. От того, что она справилась. От того, что стыд, которого она боялась, её не убил.

...

— Встань. К окну.

Она поднялась, держась за руку, что он протянул ей. Ноги дрожали. Окно выходило во двор, на другую сторону дома, и в ноябрьской темноте в нём горели чужие окна, жёлтые, красноватые, голубые от телевизоров. В одном женщина мыла посуду. В других никого не было.

— Верхний свет включаю.

Свет вспыхнул, и она вдруг оказалась на сцене: за спиной светлая комната, перед ней тёмный двор, в стекле отражалась она сама. Свет от ночной подсветки здания завершал образ сцены: она была полностью на свету, как со стороны комнаты, так и со стороны улицы. Из одежды на ней оставались только пояс с подвязками, чулки и туфли. На теле — красные слова.

— Обопрись о подоконник.

Подоконник был низким, но широким, в полметра. Она положила на него предплечья, подалась вперёд. Стекло было холодным и пахло пылью. Он сказал: «Правую ногу на подоконник», и она поставила носок на край. Бедро открылось, надпись УДОБНАЯ оказалась на виду у двора. Телефон в его руке щёлкал, он ходил за её спиной, менял угол. На пояснице чётко читалось красное слово ШЛЮХА.

В окне напротив женщина, мывшая посуду, подняла голову. Лариса замерла. Сердце ударило в горло. Женщина смотрела прямо на неё секунду, две, потом отвернулась и задёрнула штору.

— Хорошо, — сказал Андрей за спиной. — Ты видела.

— Видела.

— И что?

Она подумала.

— Мне стыдно. И мне не хочется прятаться.

Он поставил телефон на штатив и развернул штатив так, чтобы кадр взял её на фоне окна. Двадцать пятьдесят.

— Последний пункт на сегодня. Развернись. Сядь на подоконник. Ноги шире. Смотри в камеру.

Она села, спиной к стеклу. Холод пробежал по лопаткам и пояснице. Он опустился перед ней на одно колено, поставил её ногу на другое и стал расстёгивать ремешок на щиколотке правой туфли. Пряжка щёлкнула. Он снял туфлю, покрутил в руке, посмотрел на каблук.

— Эту туфлю ты поставила в коридоре на полку. На видное место. Я видел.

— Да.

— Единственная вещь, которую ты сама поставила в доме на видное место. — Он встал, держа туфлю за носок. — Каблуком. Сама себя. Медленно. Камера смотрит.

В комнате стало очень тихо. Она слышала, как гудит холодильник, как гудит что-то далёкое за окном, как стучит собственное сердце. Она смотрела на чёрный лак, на тонкий каблук. Она подбирала всё, что выбросили другие, и таскала домой, и не отдавала. А эту выбрала только для себя, одну. И теперь он просил сделать из неё вещь для камеры.

Нет, подумала она. Не эту.

Слова вышли сами, тихо, ровно, на английском, потому что на русском ей было бы слишком близко:

— It’s too much for me.

...

Он замер. Телефон на штативе продолжал смотреть на них. Через секунду Андрей кивнул, один раз, коротко.

— Принято.

Он надел туфлю ей обратно на ногу и застегнул ремешок. Не торопясь. Потом снял со спинки кресла свой пиджак, накинул ей на плечи. Не обнял, просто накрыл.

— Двадцать пятьдесят шесть. Основное время до двадцати одного ноль два. Плюс тридцать минут по договору. Запись идёт до двадцати одного тридцати двух. Наказание придумываешь ты. Любое, в рамках табу.

Она сидела на подоконнике, сжимая края пиджака. Он пах табаком, одеколоном, чем-то тёплым. Руки дрожали. Не от страха, от чего-то другого. В голове было пусто и звонко, как после взрыва. Она думала о том, что за много лет ни разу никому не сказала «стоп». Ни детям, ни хозяйке квартиры, ни тому богатому мужчине, у которого прожила две недели как секс-рабыня. Она всегда терпела, подбирала, несла дальше. А сейчас сказала, и мир не рухнул. Андрей сидит напротив и смотрит на неё спокойно, и никто не кричит.

— Я хочу встать у окна, — сказала она. — Спиной к стеклу. Голая. Чтобы меня могли всю видеть со двора. И чтобы я этого не видела.

Он поднял брови. Этого он не ожидал.

— Это наказание?

— Да, и оно хуже, чем любое другое.

Он вернулся в кресло.

— Время пошло.

Она сняла пиджак, положила на кресло. Расстегнула подвязки, одну за другой, и стянула пояс. Чулки скатала вниз, неловко, присев на край кровати, потом сняла туфли, обе, и аккуратно поставила рядом. Андрей встал, переставил штатив на середину комнаты, объективом к окну, и сел обратно. Босая на жёстком ковре, с красными надписями на теле, с размазанной помадой, она вернулась к окну. Забралась на широкий подоконник и встала спиной к стеклу, лицом к штативу, широко расставив ноги. Положила руки себе на ягодицы, развела их и, не отпуская, прижалась к стеклу.

Свет в комнате горел ярко. Шторы были открыты. За спиной у неё лежал тёмный двор, и она знала, что любой, кто поднимет голову, увидит её голое тело и, возможно, слово ШЛЮХА на её пояснице, а камера впереди — её лицо, красные буквы и то, что между ног. Она не могла видеть зрителей и не знала, есть ли они, но отчётливо представляла, что им открывается. От этого каждая секунда растягивалась.

Она начала говорить. Сначала тихо, потом громче.

— Меня подобрали. Давно, не помню, кто первый. Я нужна, пока от меня что-то нужно: занять место, накормить, выслушать, выдержать. Мной пользуются. Мне не говорят «можно», а я не говорю «нет». Потому что вещь не говорит «нет». Все берут, и это называется «ты же добрая». А когда я перестану быть удобной, меня выбросят. Я это знаю.

Голос срывался. Она смотрела в стену напротив и не видела её. Слёзы текли по щекам, стекали на грудь, на живот, на красные буквы, и она чувствовала, как они пытаются смыть слово ВЫБРОСИТЬ.

— Проститутке хотя бы платят. И она может сказать «нет», выставить за дверь. А я не могу. Я хожу и жду, когда меня выбросят, и пока жду, собираю тех, кого выбросили до меня. Чтобы не быть единственной.

Она замолчала. Тишина стояла густая, слышно было только её дыхание и тиканье часов. Потом, когда стало совсем тихо, заговорила снова, уже без плана, медленно подбирая слова, которых не готовила:

— Мне сорок. Три года меня никто не хотел. Я не помню, когда в последний раз на меня смотрели, а не просто ждали, что я что-то сделаю. И вот я стою, голая, расставив ноги, перед окном, куда может смотреть кто угодно. Мне стыдно, и мне страшно. Но я за эти годы ни разу не чувствовала себя так не одиноко, как сейчас. Потому что ты смотришь на меня, и тебе не нужно ничего, кроме меня.

Она не знала, сколько простояла. Ноги затекли, босые ступни замёрзли, плечи ныли. В какой-то момент в комнате послышались шаги, неспешные, и остановились рядом. Он не касался её.

— Двадцать один тридцать два, — сказал он тихо. — Хватит.

Он положил ей на талию тёплые сухие ладони, и она вздрогнула, но не отстранилась. Он снял её с подоконника и усадил на кровать. Потом взял пиджак с кресла, накинул ей на плечи, а она прижалась лбом к его груди. Он не отстранял её. Постоял так несколько секунд, смотрел поверх её головы в тёмное окно.

— Ты сегодня сделала то, о чём я не просил, — сказал он. — Ты назвала вслух.

— Я знаю.

— Это было тяжело, но необходимо.

Он подошёл к штативу, остановил запись, посмотрел несколько секунд на экран и убрал телефон в карман. Налил воды в стакан и подал ей, и она пила жадно, сидя на краю кровати, в его пиджаке, босая.

...

Одевалась она медленно, потому что руки плохо слушались. Пояс, чулки, подвязки, трусики, лифчик, платье, двадцать две пуговицы снизу вверх. Надписи на бёдрах и спине она хотела стереть салфетками, но не смогла. Андрей сказал: «Не надо. Маркер перманентный, смоешь дома спиртом». И она согласилась, потому что в этой фразе не было приказа, только практическая забота. Туфли надела обе, застегнула ремешки. Правую осмотрела: лак на каблуке поблескивал, на носке старая царапина, которой она раньше не замечала. Андрей ничего не сказал.

— В следующий раз, — сказала она, надевая пальто, — я выполню.

— Ты говоришь это каждый раз.

— Знаю.

— Но сегодня ты сказала это по-другому.

Она остановилась.

— Как?

— Как будто не обещаешь мне. А себе.

Она не ответила. Они вышли вместе, он проводил её до лифта. В холле она села на единственную скамейку и переобулась в кроссовки, туфли убрала в пакет. Ступни ныли.

В такси она смотрела в окно. Городские огни расплывались, и она не сразу поняла, что плачет, тихо, без звука. Таксист включил радио, потом, видимо заметив, выключил. Где-то над крышами, на одной ноте, жужжало что-то маленькое и далёкое. Она слушала. Сердце билось быстрее, но не от страха.

В квартире пахло кошками. Павел спал. Кто-то опять забыл выключить свет в коридоре. Она выключила, постояла в темноте. Из комнаты вышел котёнок, посмотрел на неё и тихо мяукнул.

Она присела, взяла его на руки. Он был тёплым и лёгким, как комок шерсти. Потом достала из пакета чёрные туфли, протёрла ещё раз каблуки рукавом и поставила на полку, на видное место, там, где они стояли. Ремешок на правой застегнула, как будто они ждали.

Завтра, подумала она. Завтра я найду ему дом.

Она знала, что скажет это и завтра. Но сегодня в первый раз услышала, как это звучит.