Глава 1. Контракт

В квартире пахло кошками, и она давно перестала это замечать. Замечала только тогда, когда кто-то входил с улицы и на секунду замирал в дверях.

Андрей замер на секунду и вошёл. Прошёл боком между двумя мешками и комодом без ящиков, который она собиралась «вернуть к жизни», и сел на единственный свободный стул на кухне. Кошка Муся тут же запрыгнула к нему на колени. Он погладил её, не глядя.

— Лариса, — сказал он. — Как давно ты не спала с мужчиной?

— Три года.

— Три года и четыре месяца. Ты мне сама говорила.

Она поставила чайник. За стеной Павел смотрел телевизор, мальчик делал уроки, девочка спорила по телефону с подругой. Собака лежала поперёк коридора, и все давно научились её переступать.

— Ты приехал мне это напомнить?

— Я приехал предложить сделку. — Он достал телефон, положил на стол экраном вниз. — Раз в месяц ты выполняешь два пункта. Минус одна кошка. Минус пять мешков из квартиры, не в гараж, не на дачу, а совсем. Через месяц отчёт. Не сделала хоть один пункт, я снимаю номер. Ты приходишь, и два часа я снимаю тебя на этот телефон. БДСМ. Без анала, без грязи, без боли. Стоп-фраза у тебя будет: «It’s too much for me». Скажешь её, и мы останавливаемся. Но время съёмки растёт на полчаса, и наказание на эти полчаса ты придумываешь себе сама.

Она рассмеялась. Потом увидела, что он не смеётся.

— Ты шутишь.

— Ты ведь держишь слово. Поэтому я и предлагаю. Если бы ты была из тех, кто не держит, я бы просто тебя пожалел.

Чайник щёлкнул. Она налила воду, и руки у неё были спокойные. Это её удивило.

— А если выполню?

— Тогда на следующий месяц задачу придумываешь себе сама. И снова отчёт.

— Почему ты вообще это делаешь?

Он помолчал.

— Потому что ты когда-то была самой живой женщиной из всех, кого я знал. А сейчас ты живёшь, как человек, которому отложили приговор.

Она хотела ответить резко, но ответа не нашла. Села напротив.

— Давай подпишем, — сказала она.

Он удивился. Она увидела, что удивился, и от этого стало чуть приятнее.

Первую неделю она убеждала себя, что это шутка. Вторую неделю убеждала себя, что справится.

На третьей неделе она нашла «передержку»: подруга подруги взяла бы рыжего Рыжика на месяц, пока «не решится квартирный вопрос». Это не отдача. Это отсрочка, и она это знала.

Мешки она выносила по одному, вечером, когда стемнело. Относила к соседнему подъезду, где стояли чужие баки, и каждый раз возвращалась с мыслью: это ведь не кошки, это просто вещи. Но в мешках лежали детские куртки, которые вырастут обратно, шторы с прошлой квартиры, какая-то мягкая игрушка без глаза. Она развязывала мешок, смотрела и завязывала снова. Два мешка вернулись обратно.

На двадцать восьмой день она пересчитала. Три мешка, кот на передержке. Она сказала себе: ну, почти. И поняла, как это звучит.

Ночью, когда Павел уже спал на своей кровати у стены, она лежала и слушала дом. Где-то высоко прошёл самолёт. Потом что-то задребезжало на другой тональности, ровно, как маленький мотор. Она села в постели. Сердце ушло в горло. Она сидела, пока звук не растворился, и думала только одно: бежать. Куда, с кем, с шестью кошками и собакой. Просто бежать.

Когда стало тихо, она посмотрела на телефон. Сообщение от Андрея пришло час назад: «Где отчёт?»

Она написала: «Я выполнила не всё».

Он ответил: «Тогда в пятницу жду тебя в 19:00 в отеле „Зарница“».

В пятницу в семнадцать ноль-ноль она вышла из дома. Она добралась до отеля за час и ещё 45 минут ходила по улицам, потому что опаздывать было не в её характере, но и раньше приходить тоже не хотелось...

В номере 412 горела только лампа у кровати. Андрей сидел в кресле у окна, перед ним на столике стоял штатив с телефоном. На экране уже шёл отсчёт записи. Он не встал.

— Отчёт?

Она рассказала. Передержка, три мешка, два вернувшихся. Он слушал, не перебивая.

— Это не выполнение, — сказал он.

— Знаю.

— Тогда раздевайся.

Она стояла. Молния на платье была сзади, и она вдруг не могла за неё взяться. Стыд пришёл не из-за него, а из-за комнаты: чистой, пустой, без единого мешка. Здесь нечем было прикрыться.

— Свет, — сказала она.

— Свет остаётся.

Она расстегнула молнию. Платье упало. Потом бельё. Она стояла голая под лампой, сорокалетнее тело, которое кормило чужих детей и ходило по узким проходам боком. Живот чуть мягче, чем десять лет назад. Груди тяжелее. Кожа на бёдрах помнила резинку белья и теперь горела там, где её сняли. Он смотрел, и взгляд был не оценивающим, а внимательным. Это было хуже.

— Иди на кровать. Сядь на край.

Она села. Покрывало было прохладным и гладким, непривычно чистым под голой кожей. Колени сжаты, руки сложены между ними.

— Раздвинь ноги.

Она не двинулась. Он ничего не сказал, просто ждал. Прошла минута. Объектив телефона смотрел на неё, не мигая.

— Я не могу, — сказала она.

— Можешь. Просто не хочешь, чтобы это было видно.

Она раздвинула колени сантиметров на десять и остановилась. Лицо горело. Он кивнул, словно принял это как первый платёж.

— Ещё.

Ещё десять. Прохладный воздух коснулся внутренней стороны бёдер, и она вздрогнула, как от прикосновения. Он не торопил. Потом сказал спокойно:

— Теперь рукой. Как ты делаешь это дома, когда никто не видит.

— Я не...

— Лариса.

Она закрыла глаза. Рука скользнула вниз, неловкая, чужая. Пальцы нашли себя, и она обнаружила, что тело давно не касалось само себя и забыло, как отвечать. Сначала было сухо и странно, почти как прикосновение к чужому человеку. Она двигалась осторожно, по кругу, как делала когда-то. Потом, медленно, от стыда ли, от ситуации ли, что-то начало меняться. Кожа под пальцами потеплела. Дыхание стало короче. Бёдра дрогнули без её разрешения. Первая влага появилась так тихо, что она заметила её только по тому, как изменилось скольжение. Она ненавидела это и не могла остановить, и ноги сами начали раздвигаться, увеличивая обзор того, что было скрыто между ними.

— Глаза открой.

Она открыла. Он смотрел не на тело, а ей в лицо. Это было страшнее всего остального.

Он встал, подошёл, и она поняла, что сейчас будет. Не от возбуждения, а от формы его движения. Он остановился перед ней, и она сидела на краю кровати голая, с рукой между ног, глядя снизу вверх.

— На колени. Лицом к камере, ноги широко расставлены, продолжаешь себя ласкать. Рот открыла и предоставила его мне.

Ноги не слушались, но тело встало и опустилось на ковёр. Ковёр был жёсткий, дешёвый, гостиничный. Колени сразу заныли. Она развернулась к штативу, и чёрный глазок объектива оказался на уровне её лица. Он встал сбоку, так, чтобы камера видела всё: колени врозь, её руку, её лицо. Он расстегнул брюки, и она увидела, что он тоже возбуждён, но спокоен, как человек, который знает, зачем пришёл.

Она взяла его в рот неловко, без прежней жадности, которую помнила в себе по Азии. Он положил руку ей на затылок. Не сжал, просто положил. Так мягко, что она сама почувствовала, как тело начинает подчиняться этому весу. Ритм задавал он, медленный, настойчивый, и она чувствовала, как между ног становится горячо и скользко под её же пальцами, вопреки голове, вопреки всему, что она себе говорила. Это не он. Это не он меня возбуждает. Но тело не интересовалось, кто. Оно помнило, как это бывает, когда мужчина ведёт, а ты перестаёшь решать.

Он двигался глубже, она закашлялась, слюна потекла по подбородку. Он остановился, дал ей воздух, коснулся большим пальцем её щеки, словно проверяя, здесь ли она ещё. Потом начал снова, чуть настойчивее. Она слышала собственные звуки, влажные, неприличные, и не могла их остановить. Рука её двигалась уже сама, быстрее, чем она хотела.

А потом он замедлился и сказал:

— Сейчас я кончу. Ты проглотишь.

Она отстранилась. Вышло само, резко, и она осталась на коленях, тяжело дыша, с мокрым подбородком.

— Не могу, — сказала она. — Не на камеру. Не так.

Он стоял и смотрел на неё. Не злой, не разочарованный.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда кончу на лицо. Но сверх времени пятнадцать минут будешь позировать мне голой для фото. Делать будешь то, что я скажу.

Он взял себя в руку. Она подняла лицо к объективу, потому что отвернуться значило бы нарушить собственное слово. Он кончил, и тёплое потекло по её щеке, по губам, по подбородку. Она, зажмурившись, дала сперме стечь на грудь. Руки у неё дрожали. Ей было стыдно за то, что она не смогла, и ещё стыднее за то, что внутри всё пульсировало и просило продолжения.

— Время, — сказал он, глядя на экран. — Час пятнадцать. Нам остался ещё час.

Она поднялась с колен. Села на кровать. Он вернулся в кресло, и она вдруг поняла, что он не прикоснётся к ней ещё раз за этот час. Что остаток он просто будет снимать, как она сидит голая, с мокрым лицом, и решает, что делать.

— Что мне делать?

— Растирай сперму по лицу и груди. Ноги не сводить.

Она долго сидела, втирала тёплое, уже остывающее в кожу лица и шеи. Запах был резкий и очень телесный. Втирая в грудь, она вдруг почувствовала, как соски, которые она старалась не замечать, предательски стали твёрдыми и выпирали из-под ладоней, показывая её возбуждение. Она посмотрела в объектив. Потом легла на спину и, глядя на телефон, шире развела колени. Широко, насколько могла. Рука снова скользнула вниз, и теперь там было мокро и горячо, без всякой неловкости. На этот раз она не закрывала глаз.

Сорок минут она лежала на мокрой простыне, и всё её тело гудело, как провод. Андрей остановил запись и взял телефон в руки.

— Теперь фото. Вставай к стене лицом ко мне и начинай меня соблазнять. Ты умеешь это. Не стесняйся быть развратной, а то продлю время ещё на пятнадцать минут.

Она встала. Колени дрожали, на внутренней стороне бёдер подсыхало. Стена была холодная, оклеенная гладкими обоями, и когда она прислонилась лопатками, холод пробежал по спине и тут же сменился жаром от его взгляда.

— Я не умею, — сказала она.

— Ты десять лет назад ездила по Азии. Вспомни, как ты смотрела на мужчину, которого хотела.

Она закрыла глаза. И вдруг в голове всплыло: тесная комнатка над рынком в Бангкоке, вентилятор под потолком, влажные простыни, чужая рука на животе. Она тогда не думала, красива она или нет. Она думала только: хочу. Ничего другого.

Она открыла глаза. Опустила подбородок, посмотрела на Андрея из-под ресниц. Он поднял телефон.

Щёлк.

— Хорошо. Руки за голову.

Она подняла руки, потянулась, и грудь поднялась вместе с ними. Кожа на животе натянулась. Она знала этот жест и знала, как он выглядит со стороны. Прогнулась в пояснице, и бёдра сами подались вперёд.

Щёлк. Щёлк.

— Повернись. Руки на стену.

Она развернулась к стене, упёрлась ладонями в холодные обои, чуть выставила бёдра. Знала, что он видит всё, и знала, что сзади она выглядит лучше, чем спереди: спина, талия, линия бёдер почти не изменились. Эта мысль пришла неожиданно и неожиданно согрела её.

Щёлк.

— Теперь на кровать. На колени, спиной ко мне, голову вниз.

Это было хуже всего. Стоять на четвереньках, открытой, незащищённой, с лицом в подушке и камерой за спиной. Стыд накрыл её волной: некрасиво, смешно, жалко. Она на секунду замерла, и во рту появилось слово, которое хотелось произнести: it’s too much... Она проглотила его. Выгнула спину глубже, опустилась грудью на покрывало, положила щёку на подушку и заставила себя расслабить бёдра.

Щёлк. Щёлк. Щёлк.

— Теперь повернись на спину. Ногу согни. Рука туда, куда хочет.

Она повернулась. Согнула колено, отвела бедро в сторону. Рука легла между ног сама, как лежала там много лет назад. Она не ласкала себя, просто лежала, держа ладонь на тёплом и влажном, и смотрела в объектив. В какой-то момент она поймала себя на том, что улыбается краешком губ. Не ему, а той женщине, которой была.

Щёлк.

— Достаточно, — сказал он тихо.

Она не сразу услышала. Потом села, обхватив колени. Дыхание рвалось. Кожа горела. Внутри было странное чувство, как после долгой болезни, когда впервые встаёшь и ноги держат.

— Можешь одеваться.

Она нашла платье, надела. Руки больше не дрожали.

— Через месяц, — сказал он. — Отчёт.

Она кивнула и вышла в коридор. По дороге домой, в такси, где-то над городом снова прошёл тот самый ровный дребезжащий звук. Она слушала его, не вздрагивая, и удивилась этому.

Дома пахло кошками. Из комнаты донёсся голос Павла: «Ты поздно». Она сказала: «Да», и пошла между мешками к своей кровати, боком, по привычке.