Мисс Высокие-Каблуки

История богатого женоподобного юного джентльмена, порабощенного симпатичной сводной сестрой и ее тетушкой

Написанная им самим по приказу сводной сестры, с описанием наказаний, платьев, которые ему было приказано носить, его окончательного подчинения и любопытной судьбы

Глава четвертая

Я пожаловался на высокие каблуки и тугой корсет, и за это меня звучно отшлепали. Порка ног. Назад в угол. Восхитительный час. Восхитительный танец. Наказание стеклянными ящиками и припадок истерики. Вечер оканчивается приятно. Я почти согласен остаться девочкой.

************

Минуты тянулись медленно. Небольшие часы на каминной доске пробили четверть, а затем час.

– Мисс Присцилла, – снова решился я.

– Что такое?

– Неужели нельзя теперь меня освободить? Мои ноги так болят от этих высоких каблуков.

– Если бы вы знали, как очаровательно и шикарно вы смотритесь, Дениз, стоя в углу, то вы бы никогда не захотели выйти оттуда, – ответила она спокойно.

– Но корсет делает мне больно, он такой тугой, и мои кандалы так давят на лодыжки. О Мисс Присцилла, я так несчастен, – прошептал я жалобно.

Мисс Присцилла встала с криком раздражения. Она приблизилась ко мне, потрогала мои руки, потом наклонилась и прикоснулась к ногам.

– Руки останутся как есть, – сказала она. – Но ваши ноги горячи, и оковы очень тугие. Мы же не можем позволить вашим симпатичным лодыжкам распухнуть.

Она взяла маленький ключ с каминной полки и разомкнула кандалы.

Каким облегчением это было! Она отвязала шлейф от моих колен и позволила ему упасть на пол.

– Сядьте там.

Она указала на диван. Я прошел по комнате и сел; мои ноги ныли.

– Дайте мне ваши ноги.

Мисс Присцилла встала на колени передо мной и своими умелыми, надежными руками, привычными к работе в больнице, массировала мои лодыжки, сняв напряжение за пару минут.

– Так! Теперь ваши миленькие ножки не распухнут, – сказала она.

– О, благодарю вас, Мисс Присцилла, – сказал я с искренней признательностью.

– Встаньте, Дениз!

Я повиновался. Она расстегнула мое платье сзади, сначала сняв пояс.

Тогда, дотянувшись до моего корсета, она ослабила шнуровку. О, насколько радостно было сделать глубокий вдох, освободиться от сжатия в талии и от болезненной деформации моих бедер.

Потом, к своей немалой тревоге, я почувствовал, что панталоны соскальзывают вниз. Ослабляя шнуровку моего корсета, Мисс Присцилла по ошибке, как я подумал, развязала завязки моих панталон. Из деликатности я не хотел упоминать об этом. Я сжал бедра и удержал панталоны у колен. Это было очень неудобно. Но мне скоро должны развязать руки, как я надеялся, и тогда я мог ускользнуть наверх и привести себя в порядок.

Внезапно, однако, я ощутил сильный рывок.

– Вдохните поглубже, Дениз, и выдохните! Вот так, хорошо, – и Мисс Присцилла стянула мой корсет сильнее, чем когда-либо, и завязала шнуровку.

– О, это же хуже, чем раньше, – простонал я.

— Придержите язык, – ответила она спокойным голосом, – или я зашнурую вас от шеи до носков ваших туфелек. – Какая ужасная угроза! Мисс Присцилла застегнула мое платье, поправила пояс на талии и потом сунула руку мне под юбку.

– Где ваши панталоны? – Она ухватила их.

– Раздвиньте ноги, Дениз.

Она опустила панталоны к моим лодыжкам. Значит, она не по ошибке развязала на них завязки. Она хотела сделать это. Но зачем?

Мне пришлось очень скоро узнать причину. Мисс Присцилла села на диван и степенно разгладила свою шелковую юбку на коленях. Потом она надела и застегнула длинные сияющие лайковые перчатки.

– Подойдите ко мне, Дениз.

Я стыдливо двинулся вперед, мои панталоны путались у лодыжек, и кружевные завязки бились о мои атласные туфельки самым непристойным образом, пока я не достиг той части комнаты, где расположилась Мисс Присцилла. Тут она схватила меня и с неожиданной силой бросила к себе на колени лицом вниз.

– О, Мисс Присцилла, – вскрикнул я, пораженный до глубины души. – Что вы хотите со мной сделать? – Она взялась за мою юбку с длинным шлейфом и отбросила ее вверх, обрушив роскошные волны атласа мне на спину.

Мои бедра, мои ягодицы были открыты во всей первозданной наготе.

– О, нет! – взмолился я, мои щеки горели от жуткого стыда.

– Я собираюсь отшлепать эту белую мягкую, полную девичью попку, – сказала Мисс Присцилла так спокойно, как будто она привыкла это делать каждый день.

– Я собираюсь научить вас, Дениз, не жаловаться, когда вы стоите в углу.

– Но, Мисс Присцилла, вы же сами согласились, что стальные оковы были слишком жестоки.

– Я не утверждала, что ваш корсет слишком тугой или что ваши симпатичные каблучки слишком высокие.

Она начала сжимать своими пальцами в лайковых перчатках белую плоть.

– О, Мисс Присцилла, вспомните, что мне уже восемнадцать, – протестовал я.

– Вы должны сначала запомнить это сами, дорогой мой, и не вести себя так, как будто вам всего шесть.

Она подняла свою обтянутую перчаткой руку и со звучным ударом опустила ее на мою дрожащую задницу. Я не мог вынести этого. Лайковая перчатка ранила мою нежную плоть, но детский характер наказания ранил душу. Я дергал ногами, пытаясь сбросить с них тонкие оковы батистовых панталон. Но оборки цеплялись за носки туфель и, казалось, намертво пристали к высоким каблукам и алмазным застежкам.

– Это гнусно, – вопил я, – обращаться со мной как с маленькой девочкой!

Но рука в перчатке безжалостно поднялась снова и тяжело опустилась на обнаженную беспомощную плоть. Я стонал, я бился, я корчился на коленях Мисс Присциллы. Я рвался, я безуспешно натягивал ленты, которые связывали мне руки.

Мисс Присцилла жеманно рассмеялась, посмотрев сверху вниз на мое вытянутое тело.

– В самом деле, Дениз, ваша кожа восхитительно мягка и нежна. Должно быть, немало потрудились над вашим телом в школе для девочек. Я не обвиняю вас за эти экстравагантные удары ногами, но должна принять меры предосторожности, чтобы вы не испортили свои красивые туфельки.

Она подняла меня и усадила на диван.

Потом мисс Присцилла встала передо мной на одно колено и приподняла мое платье выше колен.

– Положите мне на колено эти изящные ножки, Дениз, и я обмотаю их и свяжу вашими же панталонами. Иначе вы можете в борьбе порвать свои застежки о мебель или зацепить их о мое платье и тогда мне придется поучить вас розгами и кнутом.

Я покраснел, пряча ноги подальше под диван.

– Очень хорошо, – сказала Мисс Присцилла, спокойно встав на ноги. – Я накажу эти мягкие симпатичные ножки ездовым кнутом.

– О нет, нет! – вскрикнул я в панике, протянув к ней ноги.

– Слишком поздно, дорогая, – сказала Мисс Присцилла. Она взяла ужасный тонкий кнут из китового уса с отделанной драгоценностями рукояткой, лежавший наготове на столе.

– Но мои шелковые чулки такие тонкие и красивые, – стонал я. – О Мисс Присцилла, хлыст ужасно повредит мои ноги. Мне так жаль, что я вас ослушался.

– Тогда я дам вам только два удара по икрам, дорогая. Это поможет вам в будущем запомнить, что пока вы носите тонкие нежные чулки и одежду модной юной леди, вам лучше повиноваться приказам немедленно. Вытягивайте же!

Мое лицо исказилось от страха, когда я выпрямил свои дрожащие ноги.

– Соедините лодыжки, выгните ступни сильнее!

Я повиновался, и двумя резкими ударами мисс Присцилла вспорола мои ноги, вызвав жуткие вопли. Конечно, китовый ус, коснувшийся ног, впился в мои икры и причинил кошмарную боль.

– Теперь, возможно, вы все-таки поставите свои туфельки мне на колено, – сказала она, снова склонившись передо мной.

Я повиновался, и она обернула батистовое белье вокруг моих туфелек, собрав кружевные оборки, чтобы защитить мои алмазные застежки, а потом атласной лентой увязала мои ноги в своеобразный пакет.

Она вернулась на свое место и снова уложила меня на колени лицом вниз.

Она подняла свою руку и начала шлепать меня со всей возможной энергией. Я дрожал и молил о милосердии, но напрасно. Слезы заполнили мои глаза. Но я страдал не только от боли и позора. Шлепая меня, она читала мне нотации, и каждое слово, казалось, было избрано, чтобы воспламенить меня и взволновать мои страсти.

– Какая достойная позиция... (шлепок). ..для молодой леди, одетой по самой лучшей моде (шлепок, шлепок). Она лежит поперек колен, ее белые плечи вздымаются над изящным декольтированным платьем, ее руки, скрытые перчатками, связаны у нее за спиной, ее атласная юбка завернута сзади, ее изящно обутые ножки обмотаны ее панталонами (шлепок, шлепок, шлепок, шлепок), в то время как старуха, которую она презирала (шлепок), шлепает ее голую попку (удар, удар, удар). Какой позор! (шлепок) Если б вы только знали, как смешно и симпатично смотритесь на высоких каблуках, скрытых атласом и высовывающихся из кружевных оборок (удар) ваших изящных панталон (шлепок, шлепок).

Слезы бежали по лицу. Со мной обращались как с ребенком. И я рыдал как ребенок. И в то же время я знал, что я вовсе не малое дитя.

Она наконец закончила, поставила меня на ноги, подняла мои панталоны и закрепила завязки на талии, ослабив ради этого мой корсет и платье. О, как мне было стыдно! Как я покраснел, когда ощутил ее руки, одевающие меня как младенца.

Она снова сильно зашнуровала меня, оправила корсет и платье, связала лодыжки белой атласной лентой, сделав большой бант и пропустив его через алмазную застежку. Затем, поддерживая меня, она заставила меня проскакать самым позорным способом обратно в угол.

Было девять часов, когда я оказался в углу впервые. Часы пробили десять, когда Мисс Присцилла вернула меня туда, подняла мой подбородок, расправила мои плечи, поправила ноги и вытянула мои носки, насколько ремни на лодыжках ей это позволяли.

– Теперь вы будете стоять спокойно, дорогая? – спросила она.

– Да, Мисс Присцилла, – сказал я смирно, все еще плача.

– Вот и хорошо, Дениз. Вы не можете вообразить себе, как восхитительно смотритесь, стоя здесь связанной в шикарной одежде. Теперь запомните мои слова. Вам стоит подумать о ваших округленных ступнях в открытых шелковых чулках, о ваших маленьких ножках в роскошных туфельках, вышитых жемчугом, с кружевными бантами, яркими застежками, экстравагантно высокими каблуками, выглядывающими из-под волнистых белых оборок тюля и атласа. Думайте, как вы были наказаны в них.

Я сжал свои колени.

— Ах, вы думаете об изящно обутых ножках, – она сказала с улыбкой.

Это была ее политика – двойная. Наказать меня с презрительной суровостью и затем вызвать во мне любовь и желание наказаний, связывая их в моем сознании с чувственными образами, которые возбуждали мои чувства, и льстя моему девичьему тщеславию обессиливающими, женственно мягкими словами.

И она преуспевала. Я повиновался ей.

Я думал о своих изящных туфельках на высоких каблуках, светлых и искрящихся под моим атласным платьем, пока я стоял в углу, крепок сжав каблуки. Минуты шли. Я испытывал восхищение, когда чувствовал высоту своих каблуков, ловил отблески света от украшений на туфельках, понимал, что не должен двигаться с места, так как я переносил наказание, назначенное женщиной. Часы пробили одиннадцать, к моему великому удивлению.

Я стоял в углу в течение двух часов. Дверь открылась, Элен, леди Хартли и Вайолет Хайнд появились в комнате. Я услышал музыку и звук голосов в танцевальном зале.

Я устремился на свободу.

– Как Дениз вела себя, тетушка? – спросила Элен.

– Она причиняла некоторые трудности поначалу. Она болтала. Так что я спустила ее симпатичные панталоны, связала ей ноги так, чтобы она не порвала застежки своих туфелек, и хорошенько ее отшлепала, уложив себе на колени.

Я покраснел от стыда.

Вайолет вскрикнула: «Роскошно».

Мисс Присцилла, выдержав паузу, продолжила:

– Но в течение последнего часа она стояла в углу очень мило, не говоря ни слова.

Элен подошла ко мне.

– Вы думали о том, что я сказала вам, дорогая?

– Да, Элен, – ответил я, покраснев еще больше.

О, как согласованно действовали эти те две женщины, стремясь совратить и уничтожить меня своим зловещим методом!

– Тогда я освобождаю вас в награду. – Она так и сделала и добавила: – Теперь идите в танцзал, танцуйте и наслаждайтесь.

Я был в восхищении.

– Но помните, любимая, что вы танцуете только с девочками, – сказала она, многозначительно наклонив голову, и пояснила леди Хартли: – Это – часть наказания Дениз.

Я был счастлив получить оправдание тому, что не буду танцевать с мужчинами, даже такое оскорбительное оправдание. Я вошел в танцзал, который находился по другую сторону большой гостиной. Это было роскошное помещение с идеально ровным полом. Присутствовало немало людей, которых Элен увезла из деревни; к счастью, девочек было больше, чем мужчин, так что я имел наилучшее оправдание. Я мог сказать, что представляю хозяев дома и потому должен позаботиться, чтобы все гости имели партнеров для танцев. Я танцевал с Вайолет, мисс Хартли и другими барышнями, – и мне это нравилось. Меня прекрасно учили, и я знал, что танцую замечательно. Вайолет тоже оказалась чудесной танцовщицей. О, кружиться с ней в вальсе под звуки томной музыки, когда наши туфельки блистали и гасли, делать движение за движением, в то же время ускользая друг от друга, – это ли не было восхитительно! В полночь все мы пошли в гостиную ужинать и были веселы, насколько могли быть.

Сигареты последовали за едой. О, как я жалел, что гости начали расходиться... Мисс Присцилла отвела меня в сторону. Она держала в руках новую пару длинных белых перчаток.

– Вы должны надеть их, Дениз. Вы испачкали те, которые носите. – Она расправила новые перчатки у меня на руках и застегнула их. – А свои туфельки вы не запачкали?

– Нет, Мисс Присцилла. Пол в бальном зале чист, как новая скатерть.

– Позвольте взглянуть! – Я сдвинул подол своего платья и показал ей ноги. – Да, вам не нужно их менять, – сказала она.

Я совершенно забыл о своем наказании. Я увидел Элен, которая прощалась с толпой гостей в дверях гостиной. Я задался вопросом, не забыла ли обо всем и она. Я думал, что, ускользнув в свою комнату, мог бы всего избежать. Я попробовал, но Элен заметила меня за головками девочек, которым пожимала руки, и взмолилась очаровательным голосом:

– Вы пока еще не должны уходить, Дениз, дорогая моя.

Она продолжала прощаться с подругами, но вставляла между словами прощания, чтобы наказать меня за попытку выйти, оскорбительные распоряжения, которым я должен был повиноваться на глазах у всех. Ее слова звучали так:

– До свидания Дора... Подойдите и встаньте позади меня, Дениз – вы действительно должны идти, Айрис? – не так, Дениз, но лицом к стене, конечно, и руки за спину. Я увижу вас завтра, миссис Риверс, не так ли? Каблучки ваших танцевальных туфель аккуратно сходятся вместе, Дениз?

Наконец все ушли. Элен взяла меня за руку.

– Идем со мной, – сказала она. Остались только леди Хартли, Мисс Присцилла, и дочь леди Хартли, находившаяся в гостиной. Она коснулась отверстия в стене, и панель скользнула в сторону, открывая другую комнату, о существовании которой я не подозревал. Дом сильно изменился за годы моего отсутствия.

– Это, Дениз, – сказал Элен с предвкушением, – комната для наказаний.

Леди Хартли обернулась к дочери:

– Ждите здесь, Филлис, – сказала она.

Она последовала за Элен, Мисс Присциллой, и мной самим в комнату для наказаний. Это было маленькое помещение, красиво обставленное, с ярким огнем в очаге. Элен задвинула панель, как только мы вошли, и сразу стало ясно, что в комнату не вела ни одна дверь. Вся комната была отделана красным деревом и белым атласом. На полу лежал толстый ковер, отделанный белой лайковой кожей, делая каждый шаг неизъяснимо приятным. Стены были плотно обиты белым атласом, и свет проникал только через люк в потолке, над которым в этот момент были раздвинуты завесы белого бархата. По обстановке комнаты на первый взгляд никаких предположений не возникало. Но на второй можно было заметить некоторые зловещие подробности. Поперек потолка располагалось рифленое позолоченное колесо на мощном рельсе, и с дорожки колеса свисала толстая золоченая веревка. Колесо управлялось маленьким рычагом в стене, и в этот момент находилось в углу с веревкой, привязанной к крюку. На оттоманках и креслах я заметил блеск стальных колец и креплений, а один длинный плоский диван был оборудован по краям парой колодок. Были здесь шкафчики со стеклянными дверцами, стоящие у стен; заглянув в один, я увидел ряд бамбуковых тростей, в другом шеренгу березовых розог, изящно обвязанных синими и розовыми атласными ленточками, а в третьем - наручники, канда-лы и оковы различных видов из полированной стали.

Я был напуган. Но более всего испугало меня кресло красного дерева, поднятое на дюйм или два от пола на солидной раме. Оно было роскошно отделано и укрыто белым атласом. Каждая его деталь ужасала меня.

– Садитесь, дорогая, – сказала Элен, подталкивая меня к креслу. Я робко шагнул, стараясь ровно ступать в своих туфельках, оперся на раму и устроился на сидении. Элен обвязала толстый атласный ремень вокруг моей талии, туго стянув его за спинкой кресла. К задней части крепились другие ремни, и она закрепила их у меня на плечах, плотно натянув под каждой рукой. Мое тело и бюст были, таким образом, надежно связаны. Кресло снабжалось короткими ручками, плотно обитыми белым атласом, а в дюйме или двух от ручек находились два странных стеклянных ящика на стальных опорах, закрепленных на опоре кресла. На сторонах этих коробок, обращенных к креслу, были отверстия, плотно соединенные белым атласом с ручками, верхняя часть стекла приподнималась, чтобы пропустить внутрь руки. Другие стороны и основание коробок были зеркальными и маленькие электрические лампы, горевшие в углах, отбрасывали яркий свет на все детали интерьера. Верхние части ящиков, как те, что перед креслом, были из стекла. Элен подняла скользящую стеклянную стенку.

– Положите руки ровно на ручки кресла, Дениз, любимая, так, чтобы ваши ладони находились в ящиках, а ваши запястья на стеклянных дорожках, – произнесла она самым сладким, медовым голосом. – Пожалуйста, ладонями вверх, дорогая.

Я повиновался ей в ужасной тревоге. Леди Хартли наблюдала за нами с восхищенным любопытством; Мисс Присцилла связала мои локти и предплечья атласными ремнями, как и руки; вложенные в стеклянные отверстия в ящиках, мои руки оказались полностью внутри. Затем Элен опустила верхние стекла и закрепила их стальными полосами сверху. Мои запястья были теперь надежно и герметично заперты в этих стеклянных позорных столбах. Я мог дергать своими нежными пальцами внутри ящиков; я так и поступил, заставив яркий свет играть на гладких белых лайковых перчатках. Но больше я ничего поделать не мог.

Передо мной на конце рамы, также установленный на стальные опоры, находился большой ящик того же сорта, что и ящики для рук. Только в этом большом ящике были отверстия для лодыжек, находившиеся близко друг от друга и притом так высоко, что мои ноги в ящике образовывали бы прямую линию с моими коленями, когда я сидел в кресле.

– Поднимите ваши ножки, дорогая, и вставьте сюда ваши изящные ступни, – сказала Элен. Она отбросила назад мою юбку, выставив наружу мои ноги в шелковых чулках, мои подвязки, и даже оборки, украшавшие мои колени. Я робко приподнял ноги и вставил ступни в ящик, позволив им улечься в предназначенных для этой цели отверстиях, пока Элен поддерживала верхнюю стеклянную стенку. Как только мои ноги оказались в должном положении, она опустила и закрепила стекло, плотно заперев меня в этой странной стеклянной обуви.

Мои ноги очень плотно вошли в отверстия именно там, где икры начинали расширяться, так что мои лодыжки, как и ступни, были вложены в стеклянные ящики. Элен включила лампы в каждом ящике, и тотчас же поток яркого света озарил туфельки и застежки, чулки и перчатки, отбрасывая вокруг великолепные отражения изящных вещей самым очаровательным образом. Тогда Элен посредством маленькой серебряной кнопки на внешней стороне каждого ящика отодвинула на пару дюймов зеркала, которые были днищами ящиков, и открыла мелкие впадины под ними. Тотчас же из этих впадин поднялась коричневая пыль, которая, будто гонимая ветром, взлетела на стенки. Коричневая пыль опускалась на мои яркие светлые перчатки, мои шикарные блестящие туфельки, мои сверкающие шелковые чулки. Я мог шевелить пальцами. Я мог также двигать пальцами ног и ступнями вверх и вниз, хотя и не мог повернуть ноги из стороны в сторону. Я пытался руками и ногами стряхнуть пыль, но напрасно... А затем я почувствовал два или три острых укола на моих ступнях и другие – на ладонях моих рук в маленьких отверстиях перчаток. Я вертел руками и ногами все яростнее и уже начал ощущать уколы на всем протяжении моих лодыжек и ног – везде, где мои чулки оставляли кожу открытой, и на руках тоже. Тем временем небольшие облака коричневой пыли носились внутри ящиков.

Подозрение озарило меня. Я был охвачен ужасным жжением везде, где пыль касалась плоти. Я не мог наклониться вперед, поскольку был туго привязан к спинке своего кресла. Но я посмотрел на свои вертящиеся пальцы, на дергающиеся ноги; и я обнаружил истину.

– Ооо! – вскрикнул я. – Элен, эти пятнышки коричневой пыли – блохи. Вы наказываете меня в моих новых перчатках, моих туфельках, моих изящных чулках блохами! О! Они мучают меня. Это ужасно.

И в безумии я дергал ногами, я выкручивал и cжимал пальцы.

И, конечно, все впустую. Мои лодыжки, мои ступни, мои руки были во власти этих непристойных насекомых, и они просто пожирали меня.

Леди Хартли была в восторге.

– Какое восхитительное наказание для милой девочки! –крикнула она. – Связать ее в кресле в роскошном вечернем платье и затем отдать ее ноги в атласных туфлях и стройные маленькие лодыжки в изящных чулках блохам, чтобы причинить боль и наказать! Я думаю, что вы замечательно умны, Мисс Деверел.

Элен улыбнулась, принимая похвалу.

– Это во всех отношениях подходящее наказание, – скромно ответила она. – Дениз наказана за свое тщеславие, раскрывшееся в кокетливой демонстрации маленьких туфелек и изящных ножек. Отдать их в этом наряде блохам показалось мне наилучшим способом научить ее смирению.

Они стояли и удовлетворенно наблюдали за мной, пока я корчился и вертелся в своих узах. Блохи сводили меня с ума. Они были внутри моих чулок, под моими туфельками, вокруг моих лодыжек; они ужасно кусали меня. Они были голодны. Мои руки были совершенно беззащитны. Блохи были внутри перчаток, между пальцами, всюду. Мои ноги и руки сжимались в стеклянных темницах. Зеркала отражали как будто с иронией мои яркие застежки, мои изящные банты и каблуки, мои тугие элегантные длинные перчатки.

– О, о! Пытка мучительна, – кричал я. – О Элен, вы такая жестокая! Меня пожирают заживо. Эта пытка выведет из себя кого угодно. – Я разрыдался, я вырывал свои ноги и руки, пытаясь разбить стекло и освободиться. Я чувствовал, как кровь приливает к лицу. Я обезумел.

– Это – отвратительное наказание, – стонал я.

Элен засмеялась.

– Правда, Дениз? Я не позволяю молодым леди использовать такие слова, говоря о наказании, которое считаю своим долгом применить. Если блохи настолько отвратительны для ваших тонких чувств, что, интересно, вы скажете об этом?

В верхней части стеклянных ящиков были небольшие серебряные коробки, одна над каждой рукой в перчатке, одна над каждой ногой в атласных туфлях. Элен коснулась задвижки в каждом из этих отделений и нижние их части, которые были внутри стеклянного ящика, опустились вниз на длинных стержнях.

И к моему невыразимому отвращению из каждой коробки вывалился ужасный жирный, большой, слизистый червь. Их было четыре. По одному на ладонь каждой руки в лайковой перчатке, по одному на вышитый жемчугом носок каждой туфельки. Я издал пронзительный крик ужаса.

Я полагаю, что это было очень по-женски, но я не мог сопротивляться этому инстинкту.

Один вид омерзительных жирных червей на моих симпатичных перчатках и ботинках наполнил меня тошнотой. Я дрожал. Я чувствовал, что меня сейчас вырвет.

– О, снимите их! Снимите их! – орал я. Я тряс руками и ногами в панике. А черви начали ползать! О, это было невыносимо... Они ползали по ногам, оставляя отвратительный, слизистый, коричневый след среди великолепного блеска моих белых туфелек. Они поднимались к застежкам и бантам. Они ползли к моим открытым чулкам.

О, я вот-вот почувствую их на своей коже! Возможно, они еще и ядовиты, подумал в панике я. Они ползали и вокруг моих пальцев. Я коснулся одного кончиками пальцев, когда спазматически сжал одну ладонь и мягкое ощущение того, как червь двигался и извивался, заставило меня завопить снова.

– О Элен! Пожалуйста, освободите меня! – стонал я. – Это – ужасное наказание.

Слезы текли по моему лицу. Застежки моих туфелек сверкали и искрились тысячей многоцветных лучей, когда я вытягивал и сгибал ступни, чтобы стряхнуть червей.

– Напротив, это замечательное наказание, – сказала леди Хартли. – Оно воздействует на воображение и на тело разом. Тьфу! Слизь на изящных туфлях и сияющих тугих белых лайковых перчатках! Стыдитесь, Дениз!

Я прервал ее воплем. Один из червей заполз внутрь моей левой перчатки, и я чувствовал, как он извивается у меня на ладони. Это было невыносимо. Теперь я ощутил, как что-то влажное и мягкое ползет по моим ногам. Черви были на моих чулках, питаясь шелком и кружевами.

Мои крики удвоились. Кресло тряслось от моей неистовой борьбы. Все это время блохи не переставали кусать и мучить меня!

Элен наблюдала за мной с удовлетворением. Она была восхищена успехом своего причудливого эксперимента. Она слышала мои рыдания и крики, она видела мое заплаканное лицо, упиваясь моим унижением и страданиями.

Тогда с лицемерной нежностью она произнесла: «Урок, дорогая, который вы должны выучить, таков. Если бы вы носили высокие ботинки и толстые чулки, то не думали бы о червях. Поэтому, чем изящнее вы одеты, тем более тщательно должны соблюдать послушание и скромность».

Я прервал ее проповедь новым криком. Один из червей заполз в открытую часть чулка и попал внутрь, цепляясь за мою плоть. Это была последняя соломинка. У меня начался истерический припадок.

Я кричал, и смеялся, и рыдал одновременно. Мое лицо пылало и дергалось в конвульсиях. Я сходил с ума. Даже леди Хартли была напугана.

– Девочка уже достаточно наказана, Элен, – сказала она.

Элен взяла небольшой баллон с резиновым шаром на конце. Она прижала устройство к крошечному отверстию в стекле, прикрытому резиной и открывающемуся только от давления извне.

Сжав шар на конце баллона, она наполнила ящики один за другим сильным инсектицидом, который сразу уничтожил блох и червей.

Тогда Фиби стянула чулки с моих ног. Элен освободила меня из ящиков, мои перчатки, туфли и чулки были убраны и оставлены в стеклянных ящиках для уничтожения. Я все еще горько плакал, дрожа в конвульсиях, истерзанный укусами блох.

Леди Хартли пожелала доброй ночи и удалилась вместе со своей дочерью, в то время как Фиби принесла таз, согрела воду с какими-то травами и вымыла мои пылающие и распухшие руки, лодыжки и ноги.

– Нет причин для истерики, мисс Дениз, – произнесла она с грубоватой нежностью, встав на колени у моих ног, когда мыла меня. – Это скоро охладит ваши ножки и снимет раздражение, а завтра утром на вашей милой белой коже не останется и следа.

Сама Элен была к этому времени немного встревожена. Она принесла мне большой стакан шампанского, сказав: «Я не понимала, насколько мягки и женственны вы стали, дорогой».

– Но вы и добивались, чтобы я стал мягким и женственным, – сказал я в перерыве между рыданиями. – Вы и Мисс Присцилла послали меня в школу для девочек на два года и знали о системе, испытанной на мне.

– О да, дорогая, – сказала Элен, нежно лаская мои нагие плечи. – Конечно, мы хотели наказать вас, давая вам навсегда фигуру, симпатичные груди и лицо красивой девочки, и порадовать себя, одевая вас в изящные наряды, подходящие к вашей внешности. Но мы не надеялись, что система будет так восхитительно успешна, как оказалось при смене вашего надменного духа робкой и смиренной натурой девочки. Однако теперь мы знаем об этом, и я обещаю, что мы не будем наказывать вас стеклянными ящиками снова, если вы не сделаете это абсолютно необходимым.

– Спасибо, Элен, – произнес я с благодарностью. Даже тогда я отметил странное и существенное изменение в себе самом. Я не был сердит и обижен тем, что она наказала меня и довела до истерики. Я, казалось, признавал, что она имела право делать со мной то, что ей нравилось.

Раздражение было успокоено целительным воздействием трав, которыми Фиби обмыла меня; я оправился от истерики; мои рыдания прекратились.

Фиби вытерла мои ноги, надела на них свежую пару шелковых чулок и атласных туфелек и я встал.

– Я очень утомлен, – сказал я. – Я лягу спать.

– Прежде, чем вы ляжете спать, Дениз, – сказала Мисс Присцилла спокойно, – вы должны провести со мной долгую беседу у меня в будуаре.

– О, пожалуйста, не сегодня вечером! Я истощен.

Мисс Присцилла была непреклонна.

– Завтра вы должны быть снова одеты как молодой джентльмен. Необходимо, чтобы наш разговор имел место, пока вы еще носите одежду девочки.

Я был истерзан наказаниями и переживаниями дня.

– Тогда я буду носить девичью одежду еще один день, – сказал я.

Элен рассмеялась.

– В самом деле, дорогой, это не для вас – заключать с нами сделки. Если вы будете носить одежду для девочек завтра, чтобы доставить удовольствие себе, то вы будете носить ее, пока я считаю, что это доставляет удовольствие мне.

– О Элен! – закричал я жалобно. Я не знал, что делать. Длинный разговор, который я должен был выдержать у Мисс Присциллы, испугал меня. Я уже слишком устал. Я не был готов к этому. Я скажу ей то, что она пожелает. С другой стороны, если я соглашусь перенести разговор на завтра, Элен может оставить меня одетым, как девочка, еще на год. А я должен быть мужчиной... У меня обширные планы на будущее. Но перед моими глазами уже стояло видение той девочки, которую я видел в зеркале, с ее симпатичным лицом, ее кудрями, ее белой шейкой, ее прекрасно очерченной фигуркой, ее ручками в обтягивающих перчатках, ее ножками в маленьких атласных туфлях на высоких каблуках. О, я не возражал бы, если бы Элен одевала меня как девочку еще год. Я сказал: «Очень хорошо, Элен! Я согласен. Мисс Присцилла может поговорить со мной завтра и вы можете оставить меня девочкой, пока не пожелаете, чтобы я снова стал мужчиной».

Я покраснел, Элен выпрямилась с восхищенным видом.

– Любимая, мы сделаем вас счастливой, – вскрикнула она и поцеловала меня. – Уже сегодня вечером вы должны начать понимать привилегии и свободы милой юной леди. Вы получите книгу, чтобы читать в постели, и можете курить сигареты, пока не погасите свет.

Фиби отвела меня наверх, раздела и выкупала меня, надела вышитую кружевами батистовую ночную рубашку, украшенную розовыми атласными лентами, и укрыла меня в кровати. На прикроватном столике она оставила стакан лимонада и несколько бисквитов, блок сигарет, спички и книгу.

– Смотрите, не спалите дом, Мисс Дениз, – сказала она, – и погасите свет прежде, чем уснете.

Она предоставила меня самому себе в моей роскошной кровати. Как восхитительно это было по сравнению с жесткими матрацами и строгой дисциплиной в школе для девочек! Я курил сигарету и читал роман. О, это не так уж плохо – быть юной леди, в конце концов.