Oksana Litovchenko

РОМАШКА НАД ПРОПАСТЬЮ 18 +

В тот раз пассажиров в автобусе было мало. Две пожилые женщины, занятые беседой, какой — то хлыщ в наушниках, увлеченно притопывающий ногой в такт одному ему слышной музыке и Яна, светловолосая студентка журфака.

Декан у Яны был очень принципиальный, считал, что всякий начинающий журналист обязан поработать в районной газете, и вот теперь Яна, по заданию районной газеты, перлась куда -то к черту на кулички, писать очерк про непонятного старика, который за свои деньги обустроил сельское кладбище.

Яна знала, что этот странноватый тип превратил погост в районную достопримечательность: вымостил дорожки, построил часовню и следил за могилами, хотя никто его об этом не просил.

Вот, пожалуй, и все.

Ах, да, еще что зовут этого чудака Василий Васильевич.

Старенький пазик то и дело чихал мотором, подпрыгивал на колдобинах и часто схватывался мелкой тряской, такой сильной, что, казалось, он вот - вот развалится.

Была поздняя осень, за окнами мелькали голые поля, унылые деревни и разноцветные, однако уже потемневшие небольшие леса, покрывающие пологие холмы.

Водитель, паренек - шуткарь лет 28, то и дело ловил Яну глазами в зеркале под лобовым стеклом и задорно ей подмигивал, но гордячка - пассажирка была не в настроении, и навязчивые трюки шофера ее раздражали.

Раньше она и знать ничего не знала про какие - то районные газеты, в век интернета и соцсетей они представлялись ей каким — то жутким анахронизмом, но газета была, и Яна ехала.

Василь Васильевич встретил корреспондентку прямо на остановке автобуса - о встрече было предварительно договорено, и старик ждал.

Впрочем, назвать Василя стариком язык как — то не поворачивался, да, были тут и морщины и седая борода, и выцветшие до белизны синие глаза, но при этом и стать, и косая сажень в плечах.

— Экая ты беленькая, — подал он гостье руку, принял ее со ступенек автобуса и добавил, — чистая Ромашка.

Потом он ковылял следом и исподтишка шарил жадным по взглядом по стройненькой фигурке залетной гостьи.

Та была одета в светлосиний коротенький пуховик с капюшоном, синие джинсы с высокой талией, на длинных ее ногах были высокие черные сапоги с острыми носами, забранными в металлические наконечники.

Эти чудные сапожки невероятно шли девушке, как – то целиком и сразу подчеркивая ее породу.

— Ты ступай по краю, по травке, Ромашка, - направлял он студентку, жалея эти ее сапожки, которые могла запачкать деревенская грязь. Он потом так и звал ее, «Ромашка».

— Вы прямо подвиг совершаете, — сказала Яна уже в избе у Василича, когда он сам освободил ее от верхней одежды и усадил за дубовый стол под образа пить чай с медом.

В глубоком зевле белой печи плясал ленивый огонь, и было это очень кстати - пока шли от автобуса, горожанка замерзла.

Теперь на ней был светлый шерстяной свитер с высоким воротом, и дева казалась мужику еще красивше.

В доме царил крепкий порядок, наведенный явно женской рукой – домотканые коврики, вышитые подушки, часы с кукушкой.

В старых бревенчатых стенах устоялся какой - то крепкий, вкусный дух табака, свежей квашеной капусты, и чего – то еще такого, чем пахнет здоровый уют.

— Ну, какой же это подвиг, — ухмыльнулся Василич, — подвиг, это когда люди жизнью рискуют без корысти, а я просто за порядком слежу. Самому ведь лежать на том кладбище.

— В крематорий не хотите? — Не подумав, ляпнула внештатница и отпила из огромной чашки с цветком.

Василич задрал голову и беззвучно рассмеялся, показав крепкие зубы.

Студентка поняла, что сморозила глупость, но как именно сгладить неловкость она не знала, она была еще неопытной, и, честно говоря, даже слегка побаивалась своей публичной профессии.

— А кто ж в него хочет, — отсмеявшись, молвил бородач. — Печь, Ромашка, проглотит человека, и что останется? Пыль.

— А вы много в жизни страшного видели? — Продолжала свое интервью Яна, подвигая включенный диктофон по столу поближе к своему герою.

— Ну, чертей видеть не приходилось, — раздумчиво двинул кустистыми бровями мужик, — а в целом, да, бывало всякое.

— А смерть, это страшно?

— А что там страшного, отлетела душа, а тело — его хоть в печь, хоть в яму, ему все одно.

— А я боюсь, — искренне вздохнула Яна.

Старик поймал в свои лапы ее ладошку, которая тоже была похожа на ромашку, вгляделся в нее, задумчиво провел по линии заскорузлым пальцем, от чего молодку охватили мурашки, и ответил:

— Не боись, жизнь твоя долгая.

— А вы гадаете по рукам, да? — Тихонько убрала гостью руку.

— Да я ни бельмеса в этом не смыслю, — честно признался хозяин. — Просто захотелось твою ладошку понянькать. Когда еще такое Солнышко сюда закатится. Ладошка у тебя мягкая, нежная - чистый мармелад.

Потом они пошли на кладбище.

Во доре бирюка стоял старенький вездеход Нива, закиданный грязью вместе с крышей, у забора чалился велосипед без переднего колеса, у сарая, такого же крепкого как дом, лежала деревянная, перевернутая лодка, на длинной хребтине которой теперь сидел рыжий кот и сладко облизывался.

Тут же, во дворе, с краю обреченно пламенел яркими ягодами невысокий, богатый куст калины.

С полей тянуло горьковатым дымом костров, а откуда — то близко, прямо из деревни - пахнуло теплым запахом свежего самогона.

Кладбище лежало на пологой грудине холма, под меловым лбищем, которое слепой головой Сфинкса смотрело куда - то в даль - в бесконечные долины, уходящие в какие — то немыслимые горизонты.

Безмерное небо, развернутое во всю свою ширь и высь, грозно клубилось серыми облаками, под непостижимым величием которых такими несерьезными и крошечными казались и деревенька, и кладбище, густо заштрихованное черными крестиками, и вся эта нелепая человечья жизнь, вмещающаяся в короткую дорогу от села к могилам.

Тут было все: аккуратные холмики, дорожки, присыпанные песком, еще незанятые участки, тщательно прочесанные граблями, и пожухлая листва, собранная в аккуратные кучи.

Часовня оказалась не часовней, а большим крестом — голубцом под крышей, в специальном углублении крестового тела теплилась свечка, огонек которой, то ужимался в искру, то упрямо расправлялся с ладонь и, потрескивая, дрожал, как поплавок на волне.

Едва путники взошли на кладбище, Василий, смахнул со своей головы картуз, ветер тут же подхватил белый чуб, сначала замахнул его назад, а потом рассыпал челкой по лбу, от чего старик стал похож на озорного мальчишку, только полностью седого.

Яна смотрела на него, потом фотографировала, и спокойное величие момента, эти могилы, эти просторы, волновали ее девичью душу.

На одном из могильных крестов, на самой его вершине, был завязан пышный, желтый бант, слишком яркий и кричащий в этом урочище смерти.

У этой могилы Василий стоял и молчал долго, и Яна поняла, что в ней — его жена.

Возвращаясь из командировки тем же автобусом, юная журналистка вспоминала то кладбище, и тот бант, и думала о том, что скоро придет зима, и все те маленькие холмики укроет снег своим белым покрывалом, невидимыми станут дорожки, и бесполезным станет труд героя ее очерка.

А еще она вспоминала те странные мурашки от прикосновения бирюка к ее ладони, мурашки возвращались и охватывали ее снова и снова.

В тот вечер случилось невероятное: правильная девушка Яна, не позволявшая своему парню Олегу больших вольностей, теперь была податлива и игрива больше обычного.

Когда обмякший член Олега вывалился из ее лона, она спросила:

— Это был секс?

Жених, уткнувшись любом в подушку, ответил:

— Да.

И оба рассмеялись.

Смывая в душе липкие следы той быстрой близости, Яна сама удивлялась своему неожиданному согласию, а еще тому, что она так равнодушна к только что произошедшему, и что размышления о том, что она напишет в своей статье из села, занимают ее больше, чем вот такое, столь важное в ее жизни событие, как первый половой акт.

Очерк рождался в муках, авторше все время казалось, что пишет она не то, и писать надо как - то не так, начинала снова и снова. Она поняла, что столкнулась с чем — то крупным и важным, что тема старика и его кладбища — эта тема больше, чем просто какая — то романтическая деревенская история, и что она неподъемна для ее неокрепшего пера.

Тем не менее, что — то она все же родила, распечатала текст на ксероксе и снова поспешила в деревню его утверждать, хотя уговора о том не было. По пути она купила мыло, пачку соли и спички для сельского отшельника - Василий накануне посетовал, что его вездеход сломался, а до магазина далеко.

Старик, повесив очки на кончик носа, ездил этими очками по строчкам, шевелил губами, а где — то на середине неожиданно вздохнул и отложил листы рукописи.

— Что, так плохо? — Виновато шевельнула губами Яна.

Мужик через стол поймал ее ладонь и благодарно приложил к своим губам. Жесткие волосья усов обкололи нежные пальчики девушки.

Яна не поняла этот жест, но все же она расценила его как благодарность, или, во всяком случае, ей хотелось так думать.

А старик уже обцеловывал ее руку жадно, но осторожно, с наслаждением погружаясь в свои ощущения все глубже и глубже. Он не рвал, не сжимал, он готов был отпустить ее в любую минуту, как дикую птицу, и Яна чувствовала это.

Он забавно шевелил усами, он дышал этой маленькой ладошкой, сощурив глаза, и снова шевелил усами, словно в шутку поедая ее, он дышал, и от этого дыхания знакомые мурашки вихрем общекатывали всю девушку.

И само это дыхание дышало где - то в самой сердцевине Яны, распуская ее цветком.

Последнее, что она помнила четко, это то, что ей невыносимо, страшно, жутко, почти дор смерти захотелось раздеться и быть совсем голой вот здесь с этим непонятным Василием.

А потом так и вышло, она и сама не поняла как. И она лежала голенькой и беленькой на постели, стыдливо раздвоивши крепкие грудки, широко раскинув белые бедра, которые еще опоясывали исчезающие, темные следы от тесных резинок колгот, под этим чужим мужчиной.

А он высился над ней страшной, темной громадиной, поспешно покрывая ее всю от макушки до пяточек жадными поцелуями, а она млела и умоляла быть осторожнее.

Порой, когда поцелуи были слишком колючими в соски или в живот, она вздрагивала и отталкивала старика, но от этих их милых шалостей ее робкий бутон пламенел еще пуще.

А потом она почувствовала как что — то крупное, тупое и теплое уперлось в этот ее бутон, и ее глаза расширились от ужаса.

А это толстое снизу, похожее на змея – полоза, уже заходило в нее, бережно, но настойчиво, оно влазило, не считаясь ни с размерами, ни с возможностями тонкого девичьего тела, сбивая все его настройки, переформатируя его под себя.

Яна понимала, что ни за что не примет это, но штука упрямо шла, проламывая все барьеры и разрывая все стяжки, дико вцепившись в простыню по бокам обеими руками, Яна сама чуть не лезла из кожи вон - ей казалось, что змей никогда не кончится.

Но вот, наконец, он влез весь до лобка, Яна почувствовала его раскаленную, тяжелую головку где — то у себя прямо под пупком, а еще то, ка тяжелые, теплые яйца старика стукнулись в чуткий узелок ее ануса, и ее отношение к Василию резко поменялось.

Робость и отчаяние сменились каким — то диким обожанием, и Яна, не помня себя, будучи глубоко нанизанной и распластанной своим случайным любовником, стала бешено целовать его, заполошно, жадно обнимать и прижимать это задубелое тело к себе всеми своими конечностями, будто хотела слиться с ним навеки.

Она лупила его своими раскаленными губами в усы, в губы, в щеки в лоб, раздирая его дубовую спину своими кошачьими когтями и сама не чувствуя этого, а он лишь по доброму посмеивался и приговаривал ласково:

— Куда спешишь, дуреха? Не гони, доедем.

Было ли Яне больно. Да, очень, но это была какая — то странная, страшная боль, которой хотелось все больше, хотя и казалось, что эта боль доведет до смерти.

И когда Василий наконец шевельнулся, дева заорала, дрогнув, как медуза, и тут же поплыла куда — то не то к небу, не то в глубину в теплом, родовом потоке каких — то невероятных, блаженных ощущений.

Охватив спину партнера руками, Яна смотрела через его плечо, широко открытыми, ничего невидящими глазами, куда — то в потолок и прямо вверх.

Она видела какие - то невероятные картины, и не понимала сама, чем она их видит: глазами или самим своим женским естеством, которое есть и ее лоно, и сердце, и разум, и еще что — то такое сокровенное, невыразимое, глубинное и такое сладкое, что все наслаждения мира пред ним так же пресны, как сахарные ломти арбуза.

Одно она понимала ясно, что всем этим сонмом картин управляет какой — то жуткий стыд и грех, но никакие силы мира не заставили бы ее отказаться от этого греха.

Она ощущала, как его руки держат в своих ладонях ее крепкую попу, как его пальцы разламывают ее ягодицы как булку и трогают что то живое и нежное между ними и отвечала кратким сквиртом смазки на каждое движение детородного органа.

Она слышала эту тяжелую головку в глубине себя, и каждое ее движение блаженством отзывалось в ее наэлектризованном клиторе, в развернутых сосках, которые вместе с грудями давило и расплющивало тяжелое мужское тело, в самом ее мозгу, который не генерировал эти картины, а сам поражался им, поскольку они приходили откуда -то словно из вне.

Яна видела какие — то сиреневые, бескрайние поля, колышимые легким ветром, какие — то невероятные просторы, каких не бывает на земле, а над ними - дублями — дублями — радуги – радуги - и у радуг тех не счесть цветов, но это были какие — то другие цвета, которых не знает наш мир.

А потом в этих полях, как в морях, начали мелькать темные спины дельфинов, но это снова не были ни моря, ни дельфины в привычном понимании этих слов, это было что - то другое и при этом именно то же самое - то есть и моря, и дельфины, и один из них был не то обычным пляжным зонтом, не то огромным надутым детским мячом, который стремительно нес куда — то ошалевший ветер.

А потом пришел новый ветер с горизонта - широкий, серьезный - он сдул эти радуги и долины, и видела Яна, как последнее поле улетает, оставляя на крышке стола песчаные хвосты, которые струями лениво тянулись и пылились за улетевшим полем и медленно исчезали.

И тут же с неба ударил тяжелый, напористый дождь. Он словно гвозди вбивал свои капли в землю, и каждая такая капля выбивала из земли живой цветок.

И вскоре все уже новое поле густо поросло цветами, и все цветы были разными, и все не были цветами, это было что — то другое, в них ничего не было от цветов, но Яна была готова поклясться, что это были именно цветы — фиалки, подснежники, ромашки.

Хотя на самом деле они ничем этим не были.

Это было черти что, только не цветы, но от этого было так хорошо, что у Яны онемели все мысли.

Порой, сверху сквозь эти диковинные пейзажи, поступал темный силуэт поперечной балки с потолка или мерцающий облик Василия, который казался Яне каким – то Богом.

Но, теперь она совсем не думала, а только чувствовала и видела.

Чувствовала, что она течет как река - полноводная и живая - мощно заходя своим течением в крутые повороты русла, и где — то страшно близко и громко качается и навязчиво стучит какая - то гнутая, жестяная кружка, привязанная цепью к колу, вбитому у родника.

Видела как вздрагивают и наперегонки несутся на песчаный берег рыбачьи лодки, поднятые крутой волной, и по песку мечется какая -то испуганная баба и истошно орет, показывая рукой куда -то в небо.

И Яна тоже посмотрела туда и увидела там разноцветный воздушный шар с нарядными пассажирами в большой желтой корзине, они радовались полету, и какая - то девушка в голубой бейсболке пила воду из пластиковой бутылки, вода была прозрачной, а бутылка блестела на солнце.

Яна снова почувствовала член, жутко расперший ее, который плотно сидел в ней как распаренная репа, она поняла, что помимо своей воли охватила его так плотно, что он уже не может двигаться.

И тут она ощутила какую — то жуткую жажду, перехватившую горло так больно, что черные трещины разбежались по земле, и в иных трещинах торчали корни деревьев, а в другие деревья проваливались сами и обреченно летели вниз, сужаясь кронами, а следом за ними летели камни и комья земли, и Яна поняла, что ничто не способно утолить ее жажду.

А потом она увидела как одна трещина стала расширяться, она стремительно раздвигалась, превращаясь в пропасть.

Яна была на краю этой пропасти и различала на ее дне какие – то малые горы и города с разноцветными крышами, и облака и туманы - они клубясь, покрывали эти города.

Теперь Яна растерянно оглядывалась по сторонам, не ли где колодца, чтобы напиться и страшно жалела о той гнутой кружке и роднике, которые прошли мимо и остались где – то далеко – далеко.

Но тут она снова почувствовала поцелуй на своих возбужденных, пылающих, уже бесстыжих губах, ЕГО поцелуй, она с жаром лизнула его слюну, и случилось чудо: пришел новый дождь, теперь тихий, но такой обильный, что лил и лил, а она пила и пила, чудесно наливаясь волшебной влагой, как воздушный шарик родниковой водой.

Она пила, живо подставляя свое лицо и лоб под струи этого тихого ливня, она танцевала и смеялась, кружась в вихрях дождя и ветра, и волос белыми нитями облепил ее лицо. А потом с длинной нити, щекотно налипшей на самый кончик носа, еще долго капали капельки ей на губы и текли по подбородку с малой ямочкой.

И Яна почувствовала какую — то тяжесть в животе, и то, что она наконец утолена полностью.

Но тут случилось неожиданное: грянул гром, тучи осверкались летучими молниями, и одна из них выследила и ударила прямо в Яну, прямо ей в голову, в мозг.

Яна дико завизжала и задрожала как осиновый лист, она поняла, что расколота как орех и убита, и жуткий испуг охватил ее, заставив вцепиться в мужчину жесткой хваткой.

Но молния рассыпалась в ней на бесконечное множество маленьких иголочек - искр, разлетевшихся по всему телу и вонзившихся в каждую клеточку, и было это нестерпимо, нечеловечески больно, но потом боль сменилась таким блаженством, что Яна поняла, что значит, быть Женщиной.

Поняла не умом, а телом.

И искры разметались и теперь мерцали на постели, медленно угасая и превращаясь в шелковые лепестки роз, которых тоже не было.

Она бурно кончила, разом обмякла, и тут же завяла как лилия на песке под палящим солнцем, не имея сил на какие — то слова и действия.

Василий прислушался: дышит ли. Бережно укрыл ее пледом. На постели с краю была кровь, девочка снизу была измазана кровью. И он укрыл ее вместе с этой кровью.

Он долго сидел рядом и смотрел на нее голый, теперь ему было все равно, хотя поначалу он, чего греха таить, стеснялся своей безобразной, старческой наготы. Никогда не стеснялся, а тут вот что - то плошал.

Какая — то небывалая нежность теснилась в груди этого мужика, он любовался и не мог налюбоваться этим воздушным созданием, просиявшим в его темноте - ее волосами, разметанными по подушке, трогательным мыском губ, щекой и черными стежками ресниц, осторожно сшившими ее сомкнутые веки.

Он корил себя за излишнюю грубость.

Ему было жаль эту хрупкую девчушку, случайно занесенную каким - то безответственным ветром в его удел, в его судьбу, за то, что она так обреченно и безоглядно отдается страсти.

На стуле, сложенная аккуратной стопкой лежала одежда его девочки – студентки: джинсики, футболка, свитер. Сверху аккуратно были положены носочки в полосочку, лифчик и белые трусики, такие милые, словно игрушечные.

Сбоку лежал смартфон на беззвуке, экранчик которого то и дело расцветал входящими звонками. И один из них был таким длинным, что старик невольно расплакался и долго, и безутешно рыдал, не в силах высказать что – то невыразимое.

Теперь он думал о том, что эта девочка могла быть его внучкой, что у нее наверняка есть свой паренек, и ему было и горько, и стыдно.

И обильные слезы текли по глубоким руслам его морщин и падали, и падали на руки, которыми он неумело отирал эти слезы.

А потом Яна уехала. Тот же осенний ветер с полей, унес ее в ее город.

Безвозвратно.

— -------------------

Василий стоял над могилой своей жены, от нее у него не было секретов, виновато мял в руке шерстяной картуз, корил себя:

— Попалась мне случайная девка, ну я и ее и распял, да еще и слил в нее. Ты - то знаешь, какой я скаженный, как войду в раж. И коленки уже болят, и голова ничего не варит, а этой дури хоть отбавляй, откуда только что берется.

О, Господи, грехи наши, испоганил девке судьбу, сломал ее как ромашку.

Друзья, приходите ко мне на страницу. У меня много интересных историй https://boosty.to/oxisslaif