Часть 1. Следы на ламинате (1)

Кирилл пришёл около одиннадцати, как приходил теперь почти каждый день, и Лена узнала его по шагам раньше, чем подняла голову от таблицы: во всём офисе только он ходил так, будто старый паркет бывшего хлебозавода постелили лично для него, неторопливо, чуть вразвалку, и девочки из дизайна, мимо которых он проходил, каждый раз на секунду переставали стучать по клавишам. Он поставил ей на стол картонный стакан, латте с корицей, — она как-то обмолвилась, что любит корицу, и он запомнил, — и сказал своим низким, немного насмешливым голосом:

— Доброе утро, главная по деньгам.

— Доброе, — сказала Лена.

Обычно он на этом уходил, оставляя после себя запах кофе и чего-то древесного, дорогого, чем в их городе не пахли мужчины. Сегодня он не ушёл. Присел на край соседнего стола, вытянул длинные ноги в тёмных джинсах и посмотрел на неё внимательно и долго, так, как на неё давно никто не смотрел: не мимо, не сквозь, не на часы у неё за спиной, а прямо в лицо, будто читал там что-то мелким шрифтом.

— У вас что-то случилось, — сказал он.

Это был не вопрос.

— С чего вы взяли?

— Вы третью минуту держите ручку колпачком вниз. И глаза у вас... — он помолчал, подбирая слово. — Выключенные. Как будто вы здесь, а на самом деле где-то очень далеко.

Лена опустила взгляд. Ручка и правда была перевёрнута. Она положила её на стол, ровно, параллельно клавиатуре, и почувствовала, как под его взглядом у неё медленно теплеют щёки, и разозлилась на себя за это, и от злости покраснела ещё сильнее.

— Просто не выспалась, — сказала она.

Ничего не случилось. В том-то и дело, что ничего. Будильник зазвонил в 6:40, как вчера и как год назад, и за стеной уже шумела вода, потому что Артём всегда вставал первым, без будильника, будто внутри у него были свои часы: через минуту щёлкнет чайник, через пять зашипит сковорода, через десять он заглянет в детскую и скажет своим ровным голосом «девчонки, подъём». Она лежала и смотрела на тонкую трещину над люстрой, которую они собирались заделать ещё прошлой весной, слушала, как из коридора Аня кричит, что Катька взяла её расчёску, а Катя кричит, что не брала, и в спальне пахло сыростью октября и соседским табаком из вентиляции. Потом в коридоре она по привычке не посмотрела в зеркало, а потом всё-таки посмотрела: тридцать шесть лет, мамины тёмные глаза, светлые пшеничные волосы, которые она третий год закалывала в узел, потому что так быстрее, и тело, родившее двоих, мягче и тяжелее, чем в двадцать, с полной грудью, которую она прятала под свободными блузками, и широкими тёплыми бёдрами. Когда-то на неё оборачивались на улице. Теперь она сама не помнила, когда в последний раз оборачивалась на себя.

На кухне Артём в домашней футболке, давно тесной в плечах, огромный, широкий, с коротко стриженным затылком и рыжеватой утренней щетиной, переворачивал сырники, и сковородка рядом с ним казалась игрушечной. Её кофе уже стоял на столе, с молоком, ровно столько, сколько она любит, он поставил его, не оборачиваясь. Он был хорошим мужем. Лена говорила себе это часто, иногда вслух, подругам и маме: не пьёт, не кричит, руки золотые, девочек любит одинаково, хотя Аня ему не родная. Двенадцать лет назад он взял её с пятимесячным ребёнком на руках, привёл в эту трёхкомнатную квартиру с высокими потолками и рассохшимися рамами, доставшуюся ему от дяди, и ни разу не дал ей почувствовать, что она здесь не хозяйка. Просто иногда ей казалось, что она живёт рядом с очень спокойным, очень тёплым и очень тихим морем, в котором никогда не бывает шторма.

— Ты вчера опять поздно, — сказала она его спине.

Лопатка на секунду замерла над сковородой.

— Пациент сложный был. Имплант. Затянулось.

— До одиннадцати?

— Лен, — он обернулся и улыбнулся, устало и как-то виновато. — Ну правда. Я потом расскажу.

«Потом расскажу» он говорил уже второй месяц. Аня села за стол уже одетая, с наушником в одном ухе, и молча придвинула к себе тарелку: ей было двенадцать, и она уже умела молчать так, что это было громче любого крика. Катя влетела следом, растрёпанная, в одном носке, и сразу полезла к отцу: «Пап, а можно со сгущёнкой?» — «Можно, зайчик». Лена отпила кофе. Он был идеальным, как всегда, и от этого почему-то хотелось плакать.

А в прихожей, натягивая сапоги, она увидела на светлом ламинате у самой двери два маленьких полукруглых следа. Грязь подсохла, но форма была отчётливой: узкий острый каблук. Она такие не носила уже лет пять, с тех пор как начала ездить на работу на машине и бегать за детьми. Она постояла над ними с сапогом в руке, пока Катя не закричала, что они опоздают, а потом вытерла их влажной салфеткой, сама не понимая зачем, будто это она что-то прятала, а не от неё.

В машине, её старенькой серебристой «Киа», которая по утрам заводилась через раз, Катя рассказывала про Вику из группы, которая принесла в сад хомяка, а Аня смотрела в окно. У школы Лена спросила как бы между делом:

— Девчонки, а папа вчера, когда вернулся, ничего не рассказывал? Про работу?

— Не-а, — Катя пожала плечами. — Он сказал, что устал, и уснул на диване. Я ему мультик включала, а он храпел.

— А звонил кому-нибудь?

— Мам, — Аня повернулась от окна, и голос у неё был ровный, слишком взрослый. — Спроси у него сама.

Лена поймала в зеркале взгляд дочери, внимательный, всё понимающий, и первой отвела глаза, и щёки у неё вспыхнули так же, как сейчас вспыхивали под взглядом Кирилла. «Я просто так спросила», — сказала она, и Аня ничего не ответила. А на светофоре у офиса Лена, как делала теперь каждое утро, сняла обручальное кольцо и положила в кармашек сумки, рядом с помадой. Сказала себе, что мешает печатать.

— Елена, — сказал Кирилл мягко, почти шёпотом, чтобы за перегородкой не услышала Инна. — Я не лезу. Правда. Но вы выглядите как человек, который очень давно ни для кого ничего не значит. Кроме как функция. Мама, жена, бухгалтер. А вы ведь не функция.

У неё перехватило горло. Она отвернулась к монитору и уставилась в таблицу, где цифры плыли и расползались.

— Вы меня совсем не знаете.

— Пока нет, — согласился он. Встал, на секунду коснулся её плеча, просто кончиками пальцев, легко, будто случайно. — Пейте кофе, пока горячий.

Он ушёл, и Лена сидела и чувствовала это место на плече, будто там остался ожог.

— Елена Григорьевна, вы чай будете? — Инна, её помощница, заглянула за перегородку с кружкой в руке, хотя видела стакан и видела, кто его принёс. Двадцать шесть лет, наращённые ресницы, вечно накрашенные губы и привычка смотреть на людей так, будто прикидывает, сколько они стоят. — Ой, у вас уже есть. Кирилл Андреевич теперь всем кофе разносит или только бухгалтерии? — Она чуть помедлила, разглядывая Лену. — Вы какая-то бледная. Не заболели?

— Не выспалась.

— Понимаю, — Инна сочувственно наклонила голову. — Дети, муж, всё на вас. Я бы так не смогла.

В её голосе было что-то, от чего Лене захотелось швырнуть в неё степлером. Но она только улыбнулась.

— Работать надо, Инна.

Кирилл появился в «Линии» три недели назад. Новый креативный директор, переманили из Москвы, и об этом гудел весь офис, занимавший третий этаж бывшего хлебозавода, с кирпичными стенами, трубами под потолком и огромными окнами; девочки из дизайна в первый же день сходили с ним в курилку, хотя половина из них не курила. Лена сначала даже не обратила внимания. Ей-то что, она в бухгалтерии, в дальнем углу, в стеклянной коробке с окнами во двор на мусорные баки, где кирпич зимой тянул холодом так, что под столом приходилось держать обогреватель.

А потом он пришёл к ней сам, подписать какие-то командировочные, она уже не помнила какие, встал у её стола, и она подняла глаза и на секунду перестала дышать. Он был похож на Сашу. Не копия: у Саши были светлые волосы, а у Кирилла тёмные, коротко стриженные, с ранней сединой на висках, хотя ему было едва за сорок. Высокий, поджарый, как бегун, с длинными нервными пальцами в пятнах от маркеров и почти чёрными глазами, которые смотрели прямо и подолгу. Но тот же разворот плеч, та же манера чуть наклонять голову, когда слушает, и та же улыбка одним уголком рта, будто он знает про тебя что-то, чего ты сама про себя не знаешь. Саша Воронцов, десятый класс, первый поцелуй за школой у гаражей, запах его куртки, сигаретный и почему-то яблочный. Он уехал поступать в Питер и пропал, а она ещё год писала ему письма, которые не отправляла. Ей тогда было шестнадцать, и жизнь казалась огромной.

— Вы Елена? — спросил Кирилл. — Мне сказали, вы тут главная по деньгам. Значит, главная вообще.

Она засмеялась, впервые за долгое время по-настоящему, от неожиданности. С тех пор он заходил почти каждый день, то с бумагами, то просто так, с кофе из кофейни на углу, который ставил ей на стол, не спрашивая: «Вы опять с этой бурдой из пакетиков. Нельзя так с собой». Рассказывал про Лиссабон, про ресторанчик на крыше в Тбилиси, про книгу, которую читает. Спрашивал её мнение и слушал ответ. Лена не помнила, когда её в последний раз кто-то так слушал. Артём кивал, говорил «угу», «ну ты не переживай», но это было как разговаривать с очень доброй стеной.

Она посмотрела на свою левую руку. На безымянном пальце белела полоска незагорелой кожи, тонкая, как шрам.

«Я ничего не делаю, — сказала она себе. — Это просто кофе. Просто разговор. Я ничего не делаю плохого».

Но думала она уже не о кофе. Два аккуратных полукруга у самой двери, там, где разуваются гости. Кто-то пришёл, разулся, прошёл в квартиру. Днём, пока она на работе, а девочки в школе и в саду? Она знала его расписание лучше своего: по понедельникам и четвергам с утра до двух, в остальные дни с двух до восьми. «Перестань, — сказала она себе. — Соседка за солью. Мама Вики с хомяком. Курьер». Курьер на шпильках. И вдруг ясно, до тошноты, вспомнилось другое утро, тринадцать лет назад: съёмная однушка на Космонавтов, тест с двумя полосками на подоконнике и Денис, который весь последний месяц приходил поздно и говорил «устал». Денис, который при людях умел быть ласковым, а дома, выпив, бил её и наутро просил прощения. Узнав про две полоски, он стал пить ещё больше, а через пару месяцев, после одной ночи, которую она запретила себе вспоминать, собрал сумку и уже на пороге сказал, что это её проблемы. Она тогда тоже находила мелочи, чужую заколку в машине, чек из кафе на двоих, и тоже говорила себе: «Перестань, это ничего не значит».

Потом оказалось, что значит.

Она отпила остывающий латте, корица осела на крышке, и весь день до вечера у неё в голове, рядом с Кирилловым «а вы ведь не функция», неотвязно стояли два маленьких полукруга на светлом ламинате у двери.

В субботу утром они повезли отца в кардиоцентр.

Записал его Артём. Мама позвонила в тот же четверг, вечером, и сказала растроганно: «Тёма-то твой договорился, к хорошему врачу, без очереди. Золото, а не зять». Лена положила трубку с неприятным чувством, будто её обошли. Это она полгода уговаривала отца сходить к кардиологу и возила его в поликлинику, где участковая, не поднимая глаз, выписывала одни и те же таблетки. А Артём просто позвонил кому-то и всё решил. Как всегда, тихо и без неё.

Родители ждали у подъезда. Отец в старой кожаной куртке, которую мама лет десять грозилась выбросить, тяжело опирался на перила, и Лена с острой жалостью увидела, как он постарел за эту осень. Всегда крупный, шумный, с большими руками, которыми когда-то подбрасывал её к потолку, теперь он сутулился, и губы у него были нехорошего, серого цвета.

— Ну, повезли старика на запчасти, — пошутил он, усаживаясь на заднее сиденье Артёмовой тёмно-серой машины, и закашлялся.

— Гриша, не говори глупостей, — мама поправила ему шарф. — Тёма, спасибо тебе, сынок. Мы бы сами в жизни туда не попали.

— Да ладно вам, Раиса Петровна. Димка нормальный мужик, мы с ним пять лет в общаге в одной комнате прожили. Он на лечебном, я на стоматологическом. Посмотрит как следует.

Мама всю дорогу рассказывала Артёму про давление, про таблетки, про то, что отец ночью опять вставал, потому что не мог дышать лёжа, — рассказывала ему, а не ей.

Кардиоцентр был новый, стеклянный, похожий на огромный аквариум, и отец в нём сразу притих, оробел, как гость в чужом доме. Дмитрий Олегович вышел к ним сам. Высокий, лысоватый, с весёлыми глазами за тонкими очками. Обнял Артёма, хлопнул по спине:

— Тёмыч! Сто лет! Ты всё такой же, ни грамма не постарел, зараза.

— Ты зато полысел за двоих, — сказал Артём и засмеялся, легко, по-мальчишески. С ней он так давно не смеялся.

Отца увели на обследование, и они почти три часа ждали в коридоре; мама вязала, она всегда вязала, когда нервничала. Один раз у Артёма зазвонил телефон. Он посмотрел на экран и быстро, слишком быстро, встал.

— Я сейчас.

Он отошёл к окну в конце коридора. Слов Лена почти не разбирала, только тон: тихий, мягкий, почти ласковый. Он улыбался, говоря в трубку. Потом, она увидела это ясно, он обернулся, посмотрел на неё, чуть отвернулся, прикрыв телефон ладонью, и в гулком больничном коридоре до неё отчётливо донеслась одна-единственная фраза: «Потом поговорим, она услышит».

Сердце у неё бухнуло куда-то вниз.

— Кто звонил? — спросила она, когда он вернулся.

— С работы. По пациенту.

— В субботу?

— Лен, ну у людей зубы и в субботу болят, — он сел рядом и взял её за руку. Ладонь была тёплая и сухая, как всегда.

И тут Лена заметила, как мама подняла глаза от вязания и посмотрела на Артёма. Быстро, коротко, с каким-то странным выражением. Почти заговорщическим. И Артём едва заметно качнул головой: мол, не сейчас.

Лена отняла руку.

«Мама знает, — подумала она, и от этой мысли стало холодно. — Мама что-то знает, и они оба молчат».

Потом их позвали в кабинет. Отец сидел на краешке стула, сцепив большие руки на коленях, и у него подрагивал палец.

— Ну что, Григорий Иванович, — сказал наконец врач и снял очки. — Буду с вами честным, вы мужик взрослый. Сердце у вас уставшее. Не катастрофа, но и шутить с ним уже нельзя. Ишемия, аритмия, давление скачет. Таблетки я вам поменяю, это раз. Курить бросаете, это два.

— Да я уже почти...

— Не почти, а совсем, — строго сказал Дмитрий. — И третье. Вы где живёте?

— На Ленина. Возле завода.

— Девятый этаж, — вставила мама. — Лифт через день ломается.

Врач поморщился.

— Вот это плохо. Смог, завод под боком, лестницы. Вам бы, Григорий Иванович, за город. На воздух. Свой домик, тишина, ходить по ровной земле, не по ступенькам. Я серьёзно, вам это лучше любых таблеток будет.

Отец невесело усмехнулся.

— Доктор, какой домик. На мою пенсию только скворечник.

Все засмеялись, кроме Лены.

Она смотрела на отца и вспоминала, как в детстве они каждое лето ездили к бабушке в Сосновку, как отец вставал в пять утра на рыбалку, а вечером пел под гитару на крыльце, и пахло дымом и яблоками. «Вот выйду на пенсию, Раечка, купим домик, и ни ногой больше в этот город». Бабушкин дом потом продали, а пенсия пришла, и вместе с ней одышка, таблетки и девятый этаж с поломанным лифтом.

Лена давно мечтала купить им дом. По ночам листала объявления: домики с верандами, с яблонями, с печкой. Считала. Каждый раз выходило, что не потянуть: девочки, Анины брекеты, папины лекарства, её старенькая машина, и любой кредит на такие деньги съел бы их целиком. И она закрывала сайт с тупой виной, будто это она виновата, что у отца серые губы.

— Тёма, — вдруг сказала мама, и голос у неё был странный, сдавленный. — Ты слышал? На воздух.

— Слышал, Раиса Петровна, — спокойно ответил Артём. — Всё слышал.

Лена посмотрела на мужа. Он сидел с совершенно непроницаемым лицом, только в уголке рта пряталось что-то похожее на улыбку.

И ей вдруг стало так одиноко, будто вокруг были чужие люди, говорящие на языке, которого она не понимает.

На обратном пути отец задремал у мамы на плече. Лена смотрела в окно на мокрые дома и на рекламный щит у дороги: «Коттеджный посёлок „Берёзки“. Ваш дом ближе, чем кажется». На щите улыбалась счастливая семья на фоне деревянного дома с большими окнами.

Она отвернулась.

В сумке, в кармашке рядом с помадой, лежало кольцо. Она так и не надела его с утра.