Она научилась готовить суп по маминому рецепту в десять лет. В одиннадцать — гладила отцовские рубашки, стоя на табуретке, потому что не дотягивалась до гладильной доски. В двенадцать — плакала ночами в подушку, а утром варила ему кофе, стараясь, чтобы голос не дрожал. Мама ушла тихо, во сне, от внезапно лопнувшего сосуда в мозгу. Остались они вдвоем: тридцативосьмилетний Александр и его Леночка.

Прошли годы. Из тоненькой девочки-тростиночки Лена превратилась в девушку. В восемнадцать она была его самым близким человеком, его хозяйкой, его лучшим другом. Они жили в большом, слишком большом для двоих, доме на окраине города, который Александр построил еще при жизни жены, мечтая о большой семье. Мечты рассыпались, остался только камень, стекло и двое людей, сплетенных общим горем и бытом.

– Пап, ужин готов, – ее голос, мелодичный и мягкий, разносился по первому этажу.

Он приходил с работы, снимал пальто, и его взгляд, усталый и тяжелый, сразу находил ее. И что-то внутри затихало. Она была его тихой гаванью.

Он наблюдал, как она двигается по кухне: уверенные движения рук, изгиб шеи, когда она наклонялась к духовке. Ее светло-каштановые волосы, собранные в небрежный хвост, открывали тонкий, чувственный затылок. Он ловил себя на мысли, что замечает не как отец, а как мужчина. И тут же гнал эти мысли прочь, сжимая виски пальцами. Грех. Безумие.

Но однажды вечером все изменилось. Лена, смеясь над какой-то его шуткой, запрокинула голову. Свет от люстры упал на ее горло, на расстегнутый верх домашней блузки, на hint округлой груди. Смех замер у него в горле. Он увидел не дочь, а женщину. Прекрасную, молодую, пахнущую яблоками и чем-то безумно родным, своим.

– Пап? – она заметила его взгляд. – Что-то не так?

– Нет, – выдавил он, отводя глаза. – Все в порядке.

Но с того вечера что-то сломалось. Он стал замечать все: как обтягивает ее бедра джинсовая ткань, как шевелится грудь под футболкой, когда она дышит во сне (он иногда заходил проверить, спит ли). Его сны стали горячими и постыдными. Он просыпался с ее именем на губах и с тяжелым, возбужденным членом в руке. Стыд сжигал его изнутри, но желание было сильнее.

Для Лены же отец всегда был героем. Сильным, красивым, пахнущим лесом и безопасностью. Она ловила его взгляды и чувствовала, как внутри что-то ёкает. Это было странно, щекотно, запретно. Она начала искать эти взгляды, ловить их, надевать дома более открытую одежду. Ей хотелось его одобрения, его внимания — не отцовского, а мужского.

Переломный момент наступил в дождливую субботу. Лена, пытаясь достать книгу с верхней полки в гостиной, поскользнулась на ковре. Александр, оказавшийся рядом, поймал ее. Они замерли. Его большие, сильные руки обхватили ее талию. Ее грудь прижалась к его груди. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Он чувствовал тепло ее тела сквозь тонкую ткань халата, ее прерывистое дыхание.

– Папа... – прошептала она, и в ее глазах был не испуг, а что-то другое. Вызов? Ожидание?

Его контроль лопнул. Он притянул ее к себе и захватил ее губы своим ртом. Поцелуй был грубым, властным, полным годами накопленного желания. Он не был нежным. Он был голодным. Его язык настойчиво проник в ее сладкий, теплый ротик. Лена издала тихий стон и обвила его шею руками, отвечая на поцелуй с такой же страстью, которую и сама не понимала откуда взялась.

– Лена... я не могу... это неправильно... – бормотал он, не отрывая губ от ее шеи, его руки скользили под халат, нащупывая мягкие округлости ее ягодиц.

– Ничего... Я тоже хочу... – ее голос был тихим, но твердым.

Он поднял ее на руки, как ребенка, и понес в свою спальню, в ту самую, где когда-то спал с ее матерью. Совесть кричала где-то далеко, заглушаемая громким стуком крови в висках.

Он опустил ее на огромную кровать и, не отрывая от нее пылающего взгляда, сбросил с нее халат. Перед ним предстало ее тело. Совершенное. Молодое. Груди с маленькими, упругими, розовыми сосками, тонкая талия, изящные бедра. Ее светлые, шелковистые волосы рассыпались по темному покрывалу. Он сбросил свою футболку, и она увидела его мощный торс, покрытый темными волосами, сильные руки, которые сейчас дрожали от желания.

– Папа... ты такой красивый... – прошептала она, касаясь пальцами его груди.

Его член, огромный и напряженный, выпирал под брюками. Он расстегнул ремень, сбросил все, и он предстал перед ней во всей своей внушительной красоте: длинный, толстый, с набухшей головкой, уже влажной от предсемени. Лена завороженно смотрела на него, не испытывая страха, только жгучее любопытство и странное, тянущее ощущение внизу живота.

Он опустился на колени перед кроватью и мягко раздвинул ее ноги. Ее киска была уже влажной, розовые половые губы приоткрылись, обнажая блестящий от возбуждения клитор.

– Моя девочка... – прошептал он и приник к ней ртом.

Его язык, грубый и опытный, коснулся ее самой сокровенной плоти. Лена вскрикнула, впиваясь пальцами в его волосы. Он ласкал ее без устали: лизал, сосал ее клитор, вводил язык в ее узенькое, горячее отверстие. Она билась под ним, стонала, кричала его имя, уже не «папа», а «Саша». Ее тело вздрагивало, когда оргазм накатил на нее внезапной горячей волной, залив все внутри сладким огнем.

Не дав ей опомниться, он поднялся, приставил головку своего члена к ее растянувшемуся, мокрому входу и, глядя ей прямо в глаза, вошел в нее одним мощным, неостанавливаемым толчком.

Боль была острой, но быстротечной. Он замер, позволяя ей привыкнуть к огромному размеру, заполнившему ее полностью.

– Моя... теперь ты только моя... – хрипло произнес он и начал двигаться.

Его тазобедренные суставы работали, как мощные поршни. Он вгонял в нее свой член до самого основания, с каждым толчком достигая ее шейки матки. Звук их тел, шлепающих друг о друга, хлюпающий звук ее смазки, его тяжелое дыхание и ее высокие стоны наполнили комнату. Он смотрел, как ее груди подпрыгивают в такт его яростным толчкам, как искажается ее прекрасное личико от наслаждения. Она обхватила его ногами за спину, притягивая глубже, принимая его всю, каждую каплю его похоти.

– Внутрь... кончи в меня... хочу твоего ребенка... – выдохнула она в момент, когда почувствовала, как его член заходится в ней в последних судорогах.

Его крик, дикий и освобождающий, смешался с ее стоном. Он прижался к ней всем телом, и горячие, густые струи его семени вырвались наружу, заполняя ее матку, вытекая обратно и смешиваясь с ее соками на простыне.

Так началась их новая жизнь. Он больше не был папой. Она больше не была дочкой. Они были Александр и Елена. Мужчина и женщина. Любовники.

Он кончал в нее всегда. Каждый раз. На кухонном столе, когда она мыла посуду, и он, подойдя сзади, задрал ее юбку. В душе, прижав к холодной кафельной стене. На диване перед телевизором. В ее постели, в его постели. Его семя стало частью ее, как и он сам. Она ловила каждый его оргазм внутри себя, мечтая почувствовать, как в ней зарождается новая жизнь, их жизнь.

Она забеременела через три месяца. Они не скрывали радости. Для внешнего мира они придумали историю: Александр, недавно овдовевший (он сказал, что Лена — его умершая жена), встретил молодую девушку, и они страстно полюбили друг друга. Близких родственников не осталось, соседи были новые. Дом, их роскошная, уединенная крепость, хранил их тайну.

Их свадьба была тихой, в небольшой сельской церкви далеко от города. Лена стояла в простом белом платье, уже с небольшим округлившимся животиком, и смотрела на своего мужа, своего отца, любовь всей своей жизни. Он смотрел на нее, свою жену, свою дочь, мать своего будущего ребенка, и знал, что не может жить без нее. Они были друг для друга всем: и прошлым, и настоящим, и будущим.

Их первенец, мальчик, которого они назвали Мишей, родился крепким и здоровым. Роды прошли легко. Александр присутствовал при них, держа Лену за руку, и когда акушерка положила крошечное тельце ей на грудь, он плакал, не скрывая слез.

Через год родилась девочка, Анечка. Еще через два года — второй сын, Денис. Дом, который когда-то пустовал, наполнился детским смехом, криками, игрушками. Александр построил игровую площадку в саду. Лена стала матерью с таким же естественным талантом, с каким когда-то стала хозяйкой.

По вечерам, уложив детей спать, они находили друг друга. Страсть не угасала, а лишь набирала силу с годами. Он по-прежнему любил брать ее грубо, с животной силой, заявляя права. И она по-прежнему жадно принимала его, открываясь навстречу, прося его семени.

– Кончай в свою девочку, – шептала она ему на ухо, когда он, стоя на коленях, входил в нее сзади, держа за ее широкие, созревшие после родов бедра. – Залей свою киску... я хочу еще одного... нашего...

Его ответом был глухой стон и новый, яростный ритм. Его яички, полные теплого семени, шлепали по ее промежности, его толстый член скользил в ее уже рожавшей, но по-прежнему тугой и горячей вагине. Он кончал глубоко, как всегда, чувствуя, как ее влагалище сжимается вокруг него в сладостных конвульсиях.

Они были счастливы в своем приватном мире, в своем роскошном доме, среди своих детей — их плоти и крови, самого страшного и самого прекрасного доказательства их любви. Она была его девочкой. Он был ее папой. И это было все, что имело значение. Две половинки одной души, нашедшие друг друга в самом неожиданном месте, и больше не желавшие искать что-либо еще.

944      +8.5 [4]

Отец и дочь