Жара была густой, как мед, и неподвижной. Лина вышла из такси, бросив водителю пачку потрепанных египетских фунтов, и осталась одна на краю света. Вернее, на краю этого отрезка побережья, где асфальт превращался в раскаленную колею, а та — в мягкий, почти белый песок. Отель с его шумным бассейном, назойливыми аниматорами и вечно пьяными соотечественниками остался где-то там, за поворотом, за холмами. Здесь же была только пустота: бирюзовое море, бесконечное небо и она.

Она сбросила сандалии, почувствовав, как песок обжигает подошвы, потом привыкает к их температуре, становится почти прохладным в глубине. На ней было только короткое сарафан-парео, накинутое на голое тело. Лина шла к воде, оставляя за собой цепочку следов. Ей нравилась ее легкость, почти невесомость. Двадцать два года, худенькое тело без единого намека на лишнее, короткая льняная стрижка, выгоревшая на солнце до белесых прядей. Маленькая, едва оформившаяся грудь и тонкая, как ниточка, рыжая полоска волос на смуглом от уже недельного загара лобке. Она знала, что не красавица, но здесь, в этой пустоте, ей было все равно. Здесь она была просто телом. Телом, жаждущим солнца, воды и тишины.

Добравшись до пологого спуска к воде, она огляделась. Ни души. Ни на километр, ни на два. Только далеко на горизонте темнел силуэт какого-то ржавого сухогруза. Лина сбросила парео на песок. Ветер, теплый и соленый, сразу обнял ее всю, лаская кожу, пробегая мурашками по ребрам, животу, внутренней стороне бедер. Она вздохнула полной грудью и вошла в воду. Море было теплым, почти как парное молоко, и настолько прозрачным, что она видела каждую песчинку у своих ног. Поплыла легко, по-собачьи, просто чтобы чувствовать движение жидкости вокруг своего тела. Потом вышла, вода стекала с нее ручьями, и она растянулась на песке рядом с брошенным парео.

Песок был идеальным: мелким, чистым, прогретым ровно настолько, чтобы жечь приятно, но не обжигать. Лина легла на спину, закрыла глаза, подставив солнцу лицо, грудь, живот, плоскую впадинку между бедер и ту самую рыжую полоску. Солнце лизало ее кожу, проникало внутрь, наполняло ленью и блаженством. Мысли расплылись, превратились в цветные пятна под веками. Шум прибоя стал монотонным, убаюкивающим. Она погружалась в сон, легкий и естественный, как дыхание.

Сон начался с ощущения прохлады. Тени. Будто огромное облако накрыло солнце. Но приятная тяжесть на ее теле не исчезла, а наоборот, стала конкретнее, материальнее. Это было прикосновение. Чья-то рука? Нет, что-то более мягкое, влажное и в то же время шершавое. Язык. Большой, плоский, невероятно горячий язык скользнул по ее щеке, от виска к углу рта. Лина постанывала во сне, но не открывала глаз. Ей было слишком хорошо, чтобы прерывать это. Язык двигался дальше, вниз, обвил шею, оставив мокрый, соленый след. Остановился в яремной впадине, пульсировал там, прижимаясь.

Потом путь продолжился. Грубая, но нежная поверхность скользнула между ее маленьких, почти девичьих грудей, обогнула каждый сосок, заставив их набухнуть и ощетиниться каменистой твердостью, хотя во сне Лина не чувствовала стыда, только животный, всепоглощающий восторг. Язык спустился ниже, провел линию по центру ее плоского живота, закружился вокруг пупка, наполняя его влажным теплом. Лина задышала глубже, ее бедра сами собой раздвинулись чуть шире, приглашая, подставляя.

И приглашение было принято. Тот же язык, не теряя ни секунды, уперся в ее рыжую полоску, раздвинул нежные, уже влажные от возбуждения и пота губы, и погрузился внутрь. Глубоко. Настойчиво. Лина вскрикнула, но звук застрял у нее в горле. Ее тело выгнулось дугой, пятки вонзились в песок. Язык работал над ее клитором, то кружась вокруг бугорка, то засасывая его, то проникая внутрь влагалища, растягивая и наполняя его своей упругой плотью. Это было настолько интенсивно, настолько по-звериному прямо, что сознание Лины попросту отключилось, оставив только кокон из ощущений: жар, влага, судорожные сокращения мышц живота, нарастающая, тугой пружиной, волна оргазма.

Но тот, кто был с ней, не дал ей кончить. Язык резко вышел из ее текущей щели, оставив ее пустой и дрожащей от нереализованного спазма. Лина застонала от разочарования, слезы выступили у нее под закрытыми веками. И тогда она почувствовала нечто новое. Нечто большее. Сильные руки перевернули ее на живот, песок прилип к ее мокрой от возбуждения коже. Колени сами подогнулись, попа приподнялась. Она лежала, безвольная и покорная, вся открытая, ее анус, маленькое темно-розовое отверстие, сжавшееся от неожиданности, был на виду.

Она почувствовала, как тот же горячий, мокрый язык прижался к нему, лаская, разминая мышечное колечко. Лина взвизгнула. Никто никогда... Это было запретно, больно даже в мыслях. Но во сне боль растворилась в шквале нового, незнакомого удовольствия. Язык настойчиво просил вход. И она, к своему удивлению, расслабилась. Сдалась. Кончик языка проник внутрь, и ее вселенная сузилась до этой невероятной, тугой, жгучей точки. Он двигался, вкручивался, лизал ее изнутри, и она кричала уже в полный голос, рыча в песок, сдирая кожу с костяшек пальцев, когда вцеплялась в грунт.

Потом язык исчез. На его месте возникло нечто твердое, огромное, пульсирующее жаром. Головка. Она уперлась в ее расслабленное, но все еще тесное отверстие, давила, растягивала. Лина задержала дыхание. Было больно, но эта боль была желанной, частью безумия. Сильный толчок — и она, сдавшись, впустила его внутрь себя. Это было похоже на разрыв, на поглощение, на наказание и награду одновременно. Он вошел полностью, до самого основания, заполнив ее кишку своим невероятным объемом. Лина чувствовала каждый сантиметр, каждый прожилок на той плоти, что теперь владела ее самым интимным местом.

И началось. Рывки были сильными, неумолимыми, выбивающими дух. Он выходил почти полностью, оставляя ее пустой и холодеющей, и затем с размаху всаживался обратно, заставляя ее тело подаваться вперед, а груди тереться о горячий песок. Звук был пошлым, влажным, хлюпающим: ее сфинктер, смазанный теперь ее же соками и слюной того, кто ее трахал, сопротивлялся и снова принимал в себя этот шквал. Руки, сильные и шершавые, впились в ее узкие бедра, держа, направляя, притягивая навстречу каждому новому толчку.

Лина перестала понимать, где она, кто она. Она была только этой попой, принимающей дикую, животную еблю, только этим ртом, кричащим в песок, только этой дрожью, поднимающейся от самых пяток к макушке. Боль окончательно переплавилась в удовольствие, острейшее, режущее, невыносимое. Ее клитор, прижатый к песчаному ложу, бешено пульсировал, требуя внимания. И она, сама не зная как, подсунула руку под себя, начала теребить свой жгучий бугорок в такт мощным ударам в ее задницу.

Кончила она внезапно и сокрушительно. Спазм пронзил ее насквозь, от сведенной челюсти до кончиков пальцев ног. Внутри все сжалось, включая ту самую кишку, которая яростно обхватила член, до отказа распирающий ее. Она кричала, захлебываясь, ее тело билось в конвульсиях, песок забивался ей в рот, в нос. А он, почувствовав это, ускорился, его движения стали резкими, короткими, животными. Еще несколько судорожных толчков — и она почувствовала, как внутри ее, глубоко в кишках, разливается горячая волна. Он заполнял ее, метя, помечая, оставляя внутри себя. Это последнее ощущение переполнения, почти болезненного, довершило все. Свет померк. Экстаз, черный и бездонный, поглотил ее с головой. Она потеряла сознание, проваливаясь обратно в глухой, беспробудный сон.

Проснулась она от резкого холода. Ветер усилился, солнце клонилось к горизонту, окрашивая все в золотисто-розовые тона. Лина лежала на животе, ее щека была прижата к песку. Она медленно открыла глаза. Тело болело, но приятно, как после хорошей тренировки. Между ног было мокро, но это могла быть морская вода или ее собственная влага. Она села, огляделась. Парео лежало рядом, нетронутое. Никого. Ни следов, кроме ее собственных.

— Сон, — хрипло прошептала она, проводя рукой по лицу. Просто невероятно реалистичный, пошлый, дикий сон.

Она встала, отряхнулась. Стеснительная улыбка тронула ее губы. Внизу, между ног, все еще пульсировало слабым эхом. Она накинула парео и потянулась, чувствуя каждую мышцу. По пути к дороге, чтобы ловить такси обратно в отель, она на секунду остановилась и обернулась на пустой пляж. На том месте, где она лежала, песок был сильно помят, будто там действительно была борьба, страсть, животная схватка двух тел. Ветер уже сглаживал следы, унося последние доказательства в море.

Лина повернулась и пошла прочь, чувствуя на своей рыжей полоске, под тонкой тканью парео, легкое, почти незаметное жжение. Как от мелкой, но очень свежей царапины.