Лина ненавидела ночные обходы. Не потому что боялась темноты или сонной тишины парка между корпусами. Она ненавидела эту липкую, сладкую атмосферу летнего лагеря, пропитанную гормонами и запретными желаниями. Ей, двадцатидвухлетней вожатой отряда «Самураи», состоящего сплошь из парней, приходилось быть начеку. Ее короткая блондинистая стрижка, спортивная фигура в стандартных шортах и футболке с гербом лагеря, и даже ее строгий голос – ничто не могло полностью погасить тот голодный интерес, который она ловила на себе десятками взглядов. Особенно после душа, когда мокрая ткань липла к ее маленькой, но упругой груди. Особенно когда нагибалась. Особенно вечерами.

В этот вечер было душно. Воздух пах нагретой за день хвоей, речной сыростью и... чем-то еще. Лина, включив фонарик, обходила дальние домики. Ее отряд жил на отшибе, у самого леса. Тишина была неполной – из-за речки доносились крики чайки, в траве стрекотали кузнечики. И еще... приглушенный стон. Она замерла, прислушиваясь. Звук повторился – низкий, мужской, сдавленный. И тут же – тихий женский смешок.

«Черт», – подумала Лина, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Домик №12. Там жили Саша Гуров, высокий, угловатый капитан футбольной команды, и Витя Смирнов, тихий очкарик, который на собраниях всегда садился в самый угол. Судя по всему, Вити сейчас не было.

Лина сделала шаг назад, в тень раскидистой ели. Ее рациональное «я» кричало, что нужно немедленно включить фонарь, распахнуть дверь и пресечь это безобразие. Но ноги не слушались. А сердце колотилось где-то в горле. Она осторожно, крадучись, подошла к окну. Штора была прикрыта не до конца, оставалась щель в ладонь шириной.

И она увидела.

На нижней кровати, в луже смятого простыни, лежала Аня из соседнего отряда, худощавя девушка с длинными каштановыми волосами. Сейчас они растрепались по подушке. Ее ноги были высоко закинуты на плечи Саши, который, стоя на коленях между ними, мощно, с характерным хлюпающим звуком, вгонял в нее свой член. Он был огромен, темно-красный, блестящий от влаги, и каждый раз, когда он выходил почти полностью, Лина видела, как растягивается и сжимается розовое отверстие тела девочки.

– Да... сильнее... – простонала Аня, запрокидывая голову. Саша, покрытый тонкой пленкой пота, ускорил темп. Его яйца хлопали по ее влажной промежности. Звук был неприличный, влажный, откровенный. Лина впилась пальцами в кору дерева у окна. У нее перехватило дыхание. Теплая волна накатила на низ живота, сжав его в тугой, болезненный комок желания. Она почувствовала, как между ее собственных ног становится тепло и влажно. Маленькая грудь под футболкой напряглась, соски затвердели и болезненно уперлись в ткань.

Она смотрела, завороженная. Смотрела, как Саша, рыча, вынимает член и, шлепнув им по внутренней стороне бедра Ани, грубо переворачивает ее на живот. Как он, не давая опомниться, входит в нее сзади, одной рукой сжимая ее ягодицу, а другой вплетаясь в ее волосы. Лина видела, как мышцы его спины играют под кожей при каждом толчке. Слышала, как Аня глухо стонет в подушку, и ее собственное влагалище в ответ судорожно сжалось, требуя такого же наполнения, такой же грубой силы.

Она не отрывалась от щели, пока у Саши не началась кульминация. Он замер, вогнав себя в девочку по самые яйца, и издал протяжный, животный стон. Его тело затряслось. Лине даже показалось, что она видит, как пульсирует его член внутри нее. Потом он рухнул на спину Ани, тяжело дыша.

Лина отпрянула от окна, прислонилась спиной к холодной стене домика. Ладони были мокрыми, ноги ватными. Между ног – мокро и пусто. Она была возбуждена так, как никогда прежде. Эта картина – юная плоть, потаенное место, животная страсть – въелась в мозг. И странное, извращенное чувство власти смешалось с похотью. Она – вожатая. Она видела их тайну. Их грязную, прекрасную тайну. И она ничего не сделала.

После этого ночь превратилась в пытку. Лина ворочалась на своей казенной кровати в комнате вожатых, сжимая бедра. Вспоминала каждый звук, каждый образ. Ее пальцы сами потянулись вниз, под резинку трусиков, к тонкой полоске рыжих волос на лобке, которая сейчас казалась ей такой же предательской, как и щель в шторе. Она коснулась набухшего клитора, и ее тело вздрогнуло от почти болезненного удовольствия. Но этого было мало. Напрасно. Ей нужно было... не это. Не ее собственные пальцы. Ей нужен был кто-то. Кто-то из них.

Идея созревала медленно, как ядовитый плод. Она наблюдала за своими «самураями» на следующий день другими глазами. Видела их потные, полуобнаженные торсы на спортивной площадке, слышала их хриплые от смеха голоса. Ее взгляд выискивал не Сашу с его наглой самоуверенностью. Нет. Ее тянуло к другому. К тому, кто всегда молчал. Кто краснел, когда она на него смотрела. Кто, казалось, боялся даже собственной тени.

К Вите Смирнову.

Тому самому, чью кровать накануне осквернил его сосед. Витя был невысоким, худощавым. Очки сползали на кончик носа. У него были неловкие, длинные руки и такой потерянный взгляд, что сердце Лины сжималось – но не от жалости. От чего-то другого. Он был чистым листом. Невозмущенным прудом. И она, переполненная грехом и желанием после той ночи, отчаянно хотела бросить в этот пруд камень. Оставить след. Стать его первой. Его тайной. Его навсегда.

Последний вечер лагерной смены. Прощальный костер на берегу реки. Песни под гитару, смех, слезы. Лина сидела чуть в стороне, наблюдая, как огонь играет на лицах ее подопечных. Она выпила пару глотков вина из пластикового стаканчика – строго запрещено, но кому теперь есть дело? Ее глаза нашли Виктора. Он сидел, обхватив колени, и смотрел не на огонь, а на темную воду.

– Витя, – тихо позвала она, подойдя. Он вздрогнул и поднял на нее глаза. В отблесках пламени его очки стали непрозрачными. – Поможешь мне донести до корпуса термосы? Все уже разбежались.

– К-конечно, Ангелина Петровна, – пробормотал он, мгновенно вскакивая.

Они шли по тропинке вглубь парка, прочь от шума и света костра. Лина несла один пустой термос, Витя – два. Было тихо, только их шаги шуршали по опавшей хвое.

– Тебе понравилась смена? – спросила она, просто чтобы сказать что-то. – Да... Нормально, – односложно ответил он. – А что «нормально»? – она остановилась, повернулась к нему. Они были в самой глубине парка, у старой, полуразрушенной беседки, которую вожатые называли «фонтан слез». Лунный свет едва пробивался сквозь кроны. – Что запомнилось больше всего?

Витя пожал плечами, глядя в землю. – Не знаю. Всё.

Лина поставила термос на гнилую скамью. Сердце колотилось так, как будто она бежала стометровку. – А мне кое-что запомнилось, – сказала она тихим, низким голосом, которого сама в себе не узнавала. – Например, ночь, когда твоего соседа не было в домике.

Виктор замер. Он медленно поднял голову. Его рот был приоткрыт. – Я... я ничего не знаю, – выдавил он. – Знаешь, – Лина сделала шаг к нему. Теперь их разделяло сантиметров тридцать. Она чувствовала его запах – дешевый гель для душа и подростковый пот. – Я видела. Я стояла у окна и все видела.

Он отпрянул, будто его ударили. Лицо исказилось от ужаса и стыда. – Вы... вы никому не сказали? – Нет, – просто ответила Лина. И добавила, глядя ему прямо в глаза: – Мне понравилось.

Тишина повисла между ними, густая, как смола. Витя не мог вымолвить ни слова.

– Мне понравилось смотреть, – продолжила она, и ее рука сама потянулась к его лицу. Она сняла с него очки. Его глаза, голубые и огромные без стекол, смотрели на нее с немым воплем. – И знаешь что? Сейчас я хочу, чтобы смотрели на меня.

Она взяла его руку – холодную, дрожащую – и прижала к своей груди. К той самой маленькой, но твердой груди под тонкой футболкой. Витя попытался отдернуть руку, но она сжала ее с силой.

– Трогай, – приказала она шепотом. Его пальцы судорожно сжали ее сосок через ткань. Лина закинула голову и тихо застонала. Да. Так. Грубо. Некрасиво. Ей было плевать. – Хочешь увидеть? – она отстранилась и, не отрывая от него горящего взгляда, одним движением стянула футболку через голову. Лунный свет упал на ее обнаженный торс. Маленькие, с острыми, темно-розовыми сосками груди вздымались от частого дыхания. Она взяла его руку снова и приложила ладонь прямо к своей коже. – Вот. Никто из них этого не видел. Только ты.

Он стоял как парализованный. Его член, как она заметила краем глаза, напрягся, образовав внушительную выпуклость на шортах.

– Витя, – прошептала она, приближаясь губами к его уху. – Я хочу, чтобы ты меня трахнул. Прямо здесь. Ты же никогда этого не делал?

Он молча, судорожно качнул головой. – И я тоже никогда не делала этого со своим подопечным, – призналась она, и ее губы коснулись его шеи. Он вздрогнул всем телом. – Ты будешь первым. Моя грязная маленькая тайна. Ты никогда этого не забудешь. Никогда.

Его сопротивление рухнуло. Что-то щелкнуло в этом тихом, запуганном мальчике. Возможно, та же похоть, что и в ней. Возможно, месть Саше за ту ночь. Он вдруг набросился на нее губами, неловко, жадно, прикусив ей нижнюю губу. Лина вскрикнула от боли и восторга. Она откинулась, толкая его к стене беседки.

– Давай же, – рычала она, расстегивая его шорты. Они упали к его лодыжкам. Его член вскочил перед ней – не такой огромный, как у Саши, но твердый, как сталь, с капелькой влаги на темно-розовой головке. Лина, не раздумывая, опустилась перед ним на колени. Земля была холодной и влажной. Она обхватила его пальцами у основания и, глядя Вите в глаза, провела языком по всей длине снизу вверх. Он застонал, запрокинув голову. Его пальцы впились в ее короткие волосы.

Она взяла его в рот. Медленно, давая себе и ему почувствовать каждую миллиметр. Ей нравился его солоноватый вкус, нравилось, как он дергается у нее на языке, как его бедра непроизвольно толкаются вперед. Она сосала, посасывала, играла головкой, пока его стоны не стали отчаянными.

– Л... Лина... я сейчас... Она отпустила его, встала. Повернулась к нему спиной, наклонилась, упершись руками в древесину беседки. – Не в рот, – прохрипела она, стягивая шорты и трусики одним резким движением. Лунный свет озарил ее упругие ягодицы и ту самую тонкую рыжую полоску волос на смуглой коже. – Сюда. Сделай это. Возьми свою вожатую.

Он приник к ней сзади, его руки обхватили ее за талию, грубо сжали маленькую грудь. Лина почувствовала, как горячее, твердое жало прижалось к ее влажной щели. Она была так мокра, что он вошел почти без усилий. Разом. До самого основания.

Она вскрикнула – не от боли, а от невероятного, разрывающего чувства заполненности. Он был внутри. Ее подопечный. Тихий, скромный Витя. Он был в ней.

Сначала его движения были неуверенными, рваными. Но скоро ритм нашел себя. Он вгонял в нее свой член с тихим, отчаянным хлюпаньем, его яйца шлепались о ее промежность. Лина, потерявшая всякий стыд, кричала ему в такт, откинув голову назад: – Да! Да, Витя! Вот так! Трахни свою вожатую! Никто не знает! Никто не видит!

Ее слова, похоже, подстегнули его. Он стал грубее, сильнее, одной рукой вцепившись ей в бедро, а другой – в волосы на затылке. Лина чувствовала, как внутри нее все сжимается, как нарастает та самая, невыносимая волна. Она кончала первой – с оглушительным, сдавленным воплем, ее тело извивалось в судорогах, зажимая его член в пульсирующих мускулах влагалища. Это стало для него последней каплей. Он вскрикнул, вогнал себя в нее по самые яйца и замер, изливаясь внутрь нее горячими, обильными толчками

Лина стояла, прислонившись к шаткой стене беседки, все еще чувствуя внутри себя пульсацию и тепло его семени. Его дыхание было горячим у нее на шее, руки все еще сжимали ее грудь. В тишине ночного парка слышались только их прерывистые вздохи и далекий, почти призрачный шум реки.

Она осторожно выпрямилась, чувствуя, как его мягкий член выскальзывает из ее тела вместе с потеком влаги по внутренней стороне бедра. Было неприлично мокро, липко, и от этого сознания по телу снова пробежала волна стыдливого возбуждения.

– Вот и все, – прошептала она, не оборачиваясь. – Твоя первая. И моя единственная.

За ее спиной послышался тихий звук – Витя поднимал шорты. Лина наклонилась, чтобы подобрать свою одежду. Футболка пахла хвоей и его потом. Она надела ее, не надевая лифчика, и грубый хлопок моментально натер воспаленные соски. Она ахнула, но не от боли – от нового, острого ощущения.

Когда она повернулась к нему, Витя стоял, опустив голову, пряча глаза. Его руки дрожали.

– Смотри на меня, – приказала Лина мягче, чем ожидала сама. Он медленно поднял взгляд. Без очков его лицо казалось моложе, уязвимее. На щеках блестели слезы? Или это был лунный свет? – Ты сделал это хорошо.

Он кивнул, не в силах вымолвить слово. Лина подняла его очки с земли, где они упали, и протянула ему. Их пальцы встретились – ее уверенные, его дрожащие.

– Возвращайся к костру. Забудь, что здесь произошло. Никогда и никому.

– А вы? – выдавил он наконец.

– Я пойду другой дорогой. И нам больше не стоит оставаться наедине. Понял?

Он снова кивнул, надевая очки. Теперь стекла снова скрыли его глаза. Лина почувствовала странное сожаление – будто закрыла книгу на самой интересной странице. Но это было правильно. Один раз. Один грех. Одну ночь.