Подарок на юбилей

Итак, мне стукнуло пятьдесят. Официально — с тортом, который я уже лет двадцать не перевариваю, и обязательными поцелуями родственников. Жена вручила мне несколько кирпичей — энциклопедию в сафьяновом переплёте.

— Теперь у тебя будет достойное занятие для вечеров!

Дочь, моя кровиночка, подарила пижаму. Мягчайшую, байковую. В синюю полоску.

— Ты же ценитель уюта!

Я поблагодарил, улыбнулся, даже пошутил про будущую мудрость, а внутри что-то обвалилось. Меня не просто поздравили — меня аккуратно, с любовью, упаковали в футляр. Футляр добропорядочного, слегка заскорузлого мужа и отца, который свои главные битвы уже отгремел и теперь может коротать вечера за книгами да в тёплых тапочках.

До вечернего «выезда к друзьям» я провалялся на диване, созерцая трещину на потолке, очень похожую на профиль Суворова. И думал: вот он, апогей. Далее — только спуск.

Спасительная вибрация в кармане.

Наташа, моя любовница: «Приезжай. Срочно. Подарок требует вручения. Горю».

Наташе было двадцать. Медные волосы до поясницы и умение одним сообщением выдёргивать меня из любой, самой беспросветной тоски. Я отряхнул с энциклопедии несуществующую пыль, поцеловал жену в щёку — пахло её духами, как и тридцать лет назад, — изобразил деловую спешку и вырвался на улицу.

В такси я откинулся на сиденье и закрыл глаза. Запах жениных духов въелся в воротник рубашки, смешиваясь с моим собственным, чуть кисловатым послеобеденным потом. Я вдруг поймал себя на том, что нюхаю этот запах, будто пытаюсь запомнить. Всё-таки я ехал к другой. И впервые за двадцать лет мне стало неловко перед таксистом. Мы проезжали мимо продуктового магазина, мимо остановки, где вечно толпились студенты, мимо серых панельных многоэтажек, которые я видел тысячу раз. А сегодня они казались декорациями. Я ехал в свою тайную жизнь, и она была такой же обшарпанной и знакомой, как эти дворы. Наташа, её рыжие волосы, её безумные идеи — это был мой личный заповедник, куда я сбегал от энциклопедий и пижам. Но сегодня там появилась ещё одна. Я попытался представить её лицо и понял, что уже забыл. Только синее платье и белокурые волосы — как пятно на сетчатке. Таксист включил попсу, и я мысленно выругался. Идеальный саундтрек для пятидесятилетнего идиота, едущего на групповуху в спальный район.

Квартира, которую я снимал для наших встреч, была залита до неприличия ярким дневным светом. Солнце выхватывало каждую пылинку в воздухе, каждую потёртость на линолеуме, старый стол у окна и дешёвые занавески, которые я всё собирался заменить. С улицы тянулся глухой шум двора: хлопнула дверь подъезда, где-то завёлся автомобиль, сверху коротко залаяла собака. И в этом будничном, почти беспощадном свете стояли они.

Наташа была в чёрном платье, которое было точно на два размера меньше, чем следовало, за счёт чего её фигура — эта дерзкая, молодая архитектура из округлостей и впадин — казалась вообще вне закона. Рыжие волосы, собранные в высокий хвост, от которого во все стороны торчали непокорные спиральки. Она улыбалась, но в уголках её губ я уловил знакомую искорку авантюрного напряжения.

А рядом, прижавшись спиной к шкафу-купе, будто пытаясь в него провалиться, стояла другая. Совсем другая.

— Ну, юбиляр! — оглушительно громко, срываясь на визг, заявила Наташа. — Встречай! Это Катя. Мой подарок тебе на полвека безупречной службы!

Я остолбенел. Катя была хрупкой, светловолосой, в синем платьице в белый горошек, которое кричало о провинции и девичьей робости. Лицо — нежное, почти прозрачное, с огромными серо-голубыми глазами, в которых плескалась целая буря: паника, стыд, любопытство и какая-то обречённая решимость. Лет восемнадцать, не больше.

— Она... что? — выдавил я, чувствуя, как пол подо мной стал зыбким. Не от вожделения — от нарастающего абсурда.

— Подарок! — повторила Наташа, подбоченясь. — Ей восемнадцать, и она ещё девственница. Ну, почти. Был один, который всё испортил, она теперь боится. А я ей так много о тебе рассказала, что она согласилась. Чтобы первый \*настоящий\* раз был с мужчиной. С тобой. Поздравляю!

Я посмотрел на Катю. Она глядела себе под ноги, в дешёвые босоножки на плоской подошве. Ногти на пальцах ног были накрашены неровным розовым лаком, один уже облупился. От неё пахло ванильным гелем для душа и чем-то беззащитным, вроде сладкой пудры. Я, пятидесятилетний мужчина в джинсах, которые слегка жали в поясе после торта, только что пивший чай с женой, должен был... принять этот «подарок»? Это было похоже на очень дурной, но чертовски заманчивый сон.

— Ты спятила? — прошептал я. — Её же дарить нельзя! Она человек!

— Можно всё! — парировала она. — Это осознанный выбор двух взрослых людей. Скажи, что осознанный!

— Да, осознанный, — эхом отозвалась Катя. Голос был тонкий, сорвавшийся. Она теребила край своего ситцевого платья — того самого, в горошек, — и я заметил, что ноготь на её указательном пальце обкусан почти до крови. Сначала она смотрела в пол, будто пыталась стать меньше, вжаться в шкаф, стать невидимой. Потом всё-таки подняла глаза и посмотрела на меня. Искоса, через прядь светлых волос, упавшую на лицо. Взгляд был быстрым, как у испуганного зверька, но цепким. Она рассматривала меня. Мои руки. Мой живот, чуть выдающийся над джинсами. Мои седые виски. Будто сверяла с тем портретом, который нарисовала ей Наташа. И я понял, что она делает выбор прямо сейчас. Не та за неё решила. Она сама. И этот выбор — остаться — был написан на её лице, когда она перевела взгляд с моего лица на Наташу, а потом снова на меня. — Я... я прочитала, что первый опыт определяет... э-э-э... сексуальные сценарии на всю жизнь...

От этой заученной, явно вытащенной из интернета фразы у меня свело челюсть. Сексуальные сценарии. В съёмной однушке с видом на ржавые гаражи. Под руководством моей безумной Наташи. Идеально.

У меня появилось чувство напряжения и стеснения.

— Подождите! — выпалил я, почувствовав внезапное озарение. — Раз день рождения. Нужен праздник. Я сейчас!

Я почти побежал к маленькому холодильнику, встроенному под столешницу на крохотной кухоньке. Там, за банкой солёных огурцов и пачкой масла, ждала своего часа бутылка шампанского. Я купил его накануне на всякий случай — для традиционного тоста с ней. Но сейчас этот случай оказался в самый раз.

— Вот! — я торжественно поставил бутылку на стол, рядом с электрическим чайником. Этикетка была чуть влажной от конденсата. — За мой день рождения.

Наташа засмеялась, одобрительно хлопнув в ладоши.

— Браво, юбиляр! Чувствуется солидный подход. Ритуальная составляющая. Видишь, как надо? Не набросились, как звери, а с расстановкой...

Катя молча смотрела на бутылку, как будто это была не ёмкость с алкоголем, а какой-то древний артефакт, от которого теперь зависела её судьба.

Пробка оказалась туго закручена. Я нервно рванул проволоку, пальцы скользили. В голове пронеслось: «Если я сейчас не открою эту чёртову бутылку, весь этот цирк развалится». С треском, который в тишине комнаты прозвучал как выстрел, проволока лопнула. Я упёр большие пальцы в пробку, повернул. Раздался не громкий праздничный хлопок, а скорее глухой, стыдливый «пфффс». Струйка пены побежала по тёмно-зелёному стеклу.

— Бокалы! — скомандовала она.

Она сама распахнула шкафчик и вытащила три стеклянных бокала на тонких ножках.

Я налил. Пена буйно поднялась, потом осела, оставив в бокалах бледно-соломенную, игристую жидкость. Мы взяли по бокалу.

— Ну что, — сказал я, поднимая бокал. Голос дрогнул. — За... за новый опыт. Для всех нас!

— За смелость! — звонко добавила она, глядя на Катю.

Катя вздохнула. Она посмотрела на бокал, потом на меня, потом на Наташу. В её глазах была решимость тонущего человека, хватающегося за соломинку.

— За... за чтобы всё было хорошо! И с днём рождения вас! — прошептала она и, зажмурившись, как перед прыжком в холодную воду, сделала большой, жадный глоток.

Она выпила почти половину залпом. Потом скривилась, закашлялась — пузырьки щекотали горло. На её верхней губе остались пенные усики. Выглядело это одновременно трогательно и смешно.

— Несладкое, — хрипло выдавила она, вытирая губы тыльной стороной руки.

— Зато действенное! — сказала Наташа, осушив свой бокал с мастерством заправской барменши. — Ну что, подарок, отпустило немного?

Катя сделала ещё один глоток, поменьше. Я видел, как по её телу проходит лёгкая дрожь — от алкоголя или от предстоящего, не знаю. Но скованность в её плечах действительно чуть спала. Она даже попыталась улыбнуться, получилось кривовато.

— Тепло, — сказала она. — В горле и... везде.

— Отлично! — я поставил свой пустой бокал на стол. Алкоголь ударил в голову лёгкой, размывающей волной. Значит, можно продолжать церемонию вручения.

Шампанское немного сняло общую скованность, но не превратило Катю в другую. Она по-прежнему волновалась, просто перестала дрожать от каждого звука. Поставив пустой бокал, она глубоко вдохнула и снова посмотрела на меня. В её лице всё ещё читались страх и неловкость, но вместе с ними оставалась та самая решимость, с которой она несколько минут назад сказала, что пришла сюда сама. Я понял, что торопить её нельзя. Этот дешёвый брют был лишь частью нелепого юбилейного ритуала, а решение всё равно оставалось за ней.

Наташа, не дожидаясь моего вердикта, взяла ситуацию в свои руки. Она подвела меня к Кате. Та на секунду зажмурилась, потом открыла глаза и осталась на месте.

— Ну, именинник, начинаем церемонию вручения. Распакуй свой презент.

Мои пальцы, внезапно ставшие толстыми и неуклюжими, с трудом нашли мелкие пуговицы на её платье. Каждый щелчок раздавался, как выстрел. Под ситцевым мешком обнаружилось неожиданное: простые белые хлопковые трусики, но с маленьким бантиком спереди, что уже что-то да значило, и... чёрный кружевной лифчик, явно не её, плохо сидящий на хрупком теле.

— Оцени контраст! — хихикнула Наташа, обняв меня сзади и прижавшись грудью к спине. — Снаружи — скромняжка, внутри — шалунья!

Она сама ловко расстегнула лифчик. Грудь у Кати оказалась маленькой, аккуратной, с крупными, уже набухшими от волнения сосками. Я замер, разглядывая эту трогательную, дрожащую наготу. Заметил всё: крошечную родинку под ключицей, едва заметный светлый пушок на предплечьях. От неё пахло всё той же ванилью.

Чтобы спасти ситуацию от полного паралича стыда, Наташа переключилась на меня. Она притянула меня к себе и поцеловала так, будто хотела проглотить, — влажно, шумно, с участием зубов. Потом, не прерываясь, скользнула на колени. Джинсы стали тесны до боли.

— Сними их! — увидев мой бугор спереди, почти приказным тоном сказала она. — Всё сними!

Через минуту я стоял полностью нагой перед ними.

— Смотри и учись! — бросила она, и её карие глаза, полные торжествующего озорства, встретились с моими поверх моего бедра. В них читалось: «Вот сейчас я тебе устрою, юбиляр».

Она принялась за дело не просто с усердием, а с каким-то сладострастным, театральным мастерством. Это был не интимный акт, а демонстрация. Она начала медленно, почти церемонно: сначала лишь горячее дыхание на самой чувствительной коже, потом лёгкие, прерывистые поцелуи по всей длине. Её губы — мягкие, влажные, с едва уловимым привкусом её помады и манго от вейпа. Каждое прикосновение было чётким, продуманным. Она то глубоко, с лёгким стоном, принимала его в рот, почти до самого основания, заставляя моё дыхание перехватить, то отводила голову, смотря на меня снизу вверх и водя кончиком языка по чувствительной головке, размазывая каплю прозрачной влаги. Звуки были откровенными, мокрыми, щекочущими нервы. Одной рукой она крепко держала меня у основания, её пальцы сжимали ритмично, в такт движениям губ, а другой ласкала мои яйца, то нежно поглаживая, то слегка надавливая.

Я опёрся ладонью о стену. Обои под рукой были прохладными, шершавыми, и этот контакт с пылающим жаром внизу живота сводил с ума. Ноги действительно подкосились. Я видел, как рыжие волосы рассыпаются по моему животу, как играют мышцы её скул. Это было настолько интенсивно, настолько визуально и физически заряжено, что в глазах поплыли тёмные круги.

Из своего полуобморочного состояния я заметил Катю. Она сначала в ужасе прикрыла лицо ладонями, но потом, будто против своей воли, раздвинула пальцы. Её огромные серо-голубые глаза, расширенные от шока, были прикованы к происходящему. В них читалась целая гамма: испуг, лёгкое отвращение, но под этим — жгучий, непреодолимый интерес. Она смотрела, как заворожённая, на то, как губы её подруги, такие же, как у неё самой, совершают действия, о которых она, наверное, только смутно догадывалась по туманным описаниям в интернете.

— Подходи! — тихо, почти беззвучно сказала Наташа, оторвавшись на секунду. Её губы и подбородок блестели. — Твой черед. Практикум. Теорию мы прошли.

Катя, будто находясь в глубоком трансе, опустилась рядом на скрипучий паркет. Она сделала это неловко, подогнув колени, её ситцевое платье, верхняя часть которого уже была расстёгнута, бесформенно расползлось вокруг. Её движения были не просто неуверенными, они были механическими, будто она управляла чужим телом. Она потянулась ко мне, но её губы лишь робко коснулись кожи где-то сбоку. Она боялась. Боялась самих размеров, боялась сделать что-то не так, боялась, наверное, своих собственных зубов.

— Да ладно, — сказала Наташа, но в её голосе не было насмешки, а скорее усталое терпение инструктора. — Ты же не картину рассматриваешь. Возьми в руку! Вот так! — она своей влажной рукой взяла руку Кати и обвила её пальцы вокруг моего члена, поправляя хватку.

— Чувствуешь? Он обычный. Тёплый. Не бойся, он не укусит. Представь, что это... мороженое. Его нужно лизать, а не кусать.

Аналогия с мороженым, озвученная в этот самый неподходящий и подходящий одновременно момент, ударила по мне, как ток. Дичайший, сюрреалистичный юмор ситуации — я, стоящий у стены, а меня сравнивают с замороженным десертом — чуть не вырвался наружу в виде неуместного смеха. Я сдержался, издав лишь странный, сдавленный звук, нечто среднее между хрипом и кряхтеньем.

Катя подняла на меня глаза, и в них мелькнула тень глубокой обиды. Ей, наверное, казалось, что я смеюсь над её неумелостью.

— Я стараюсь... — выдохнула она, и в её голосе послышались слёзы.

Это меня отрезвило.

— И... получается... — скривился я в подобие улыбки, заставляя голос звучать как можно мягче. — Получается... хорошо...

Честно говоря, это было не «хорошо» в техническом смысле. Это было нечто совершенно иное. Её прикосновения были неловкими, губы напряжёнными, язык почти не работал. Но была в этом какая-то невероятная, трогательная чистота. Осторожность, с которой она, наконец, обхватила его губами, едва касаясь зубами. Я почувствовал лёгкий холодок страха от этого прикосновения, её тёплое, прерывистое дыхание на коже... Это был не минет, а какое-то первобытное, робкое исследование. И от этого, парадоксальным образом, возбуждение зашкаливало ещё сильнее, чем от виртуозной техники Наташи. Это была не техника. Это была отданная мне в руки и в губы невинность, и сознание этого сводило с ума.

После этого Наташа повела нас к дивану. Уложила Катю на спину, стянула с неё белые трусики, раздвинула её длинные, стройные ноги. Пальцы Кати вцепились в обивку дивана.

— Михаил, — сказала она тихо, но чётко. — Теперь главное. Не спешить. Помни, что там... баррикады прошлого опыта. Сначала — разведка. Штурм будет потом!

Я кивнул, горло пересохло. Я опустился между её бёдер. Кожа внутренней стороны её бедер была невероятно нежной, гладкой. Она пахла тем же ванильным гелем, но теперь, вблизи, запах смешивался с её собственным, чистым, чуть сладковатым ароматом. Я начал ласкать её языком, медленно, осторожно. Она вскрикнула от неожиданности, её тело напряглось. Но я не останавливался, водя круги, нажимая, пока её хватка на ткани не ослабла, а сдержанные всхлипы не перешли в тихие, удивлённые стоны. Наташа лежала рядом, на боку, и гладила Катю по животу, шепча:

— Вот видишь, совсем не страшно. Он знает, что делает!

Когда Катя уже закинула голову и застонала глубже, Наташа дала знак.

— Теперь. Но осторожно. Ложись сверху.

Я лёг на голое тело Кати, чувствуя, как всё её хрупкое тело трепещет подо мной. Я направил ствол к входу. Он был тугим, почти непроницаемым. Я надавил слегка. Она резко вдохнула, её глаза расширились от паники.

Я замер, давая ей привыкнуть. В этот момент — между «не вошёл» и «вошёл» — я почувствовал всё. Её дрожь, передающуюся через бёдра. Её запах — ваниль и что-то ещё, почти незаметное, похожее на мокрую землю после дождя. Её руки, которые вцепились в мои плечи с такой силой, что ногти оставили полумесяцы на коже. Я смотрел на её лицо — она закусила губу до белизны, на лбу выступили мелкие капли пота, а глаза были закрыты, но не плотно, а так, будто она пыталась разглядеть происходящее сквозь ресницы.

И в этом мгновении, когда время растянулось, как резина, я понял, что для неё это не просто секс. Я был первым мужчиной, с которым она сама решила пройти этот момент до конца после того неудачного опыта. Пятидесятилетний мужик с животом после праздничного торта и энциклопедией дома. И всё же сейчас она доверилась мне. Не чужой истории, не чьим-то советам, а мне. От этого ответственность ощущалась почти физически.

— Дыши, — прошептал я, и она выдохнула, чуть приоткрыв рот. Я вошёл ещё на миллиметр. Внутри неё было жарко, влажно и так тесно, что каждый сантиметр давался с боем. Но она не плакала. Она дышала. И я двигался, слушая её дыхание, как компас.

— Стой, стой... — быстро сказала Наташа. Она приподнялась и заглянула между наших тел. — Расслабься. Ты вся в комок сжалась. Дыши. Глубоко.

Катя, зажмурившись, попыталась дышать. Я снова попробовал. Сопротивление было по-прежнему огромным.

— Кажется, там просто... физически не проходит, — прошептал я, чувствуя, как пот стекает по спине.

— Ещё как проходит! — буркнула Наташа. Она потянулась к своему рюкзаку, порылась и вытащила маленький флакончик с силиконовой смазкой. — На сухую не лезть. Дай-ка!

Она выдавила мне на пальцы прохладную, скользкую субстанцию.

— Сам, — сказала она. — Аккуратно. Подготовь!

Я, краснея ещё сильнее, чем Катя, сделал, что было сказано. Стал смазывать её щель. Она вздрогнула, но не оттолкнула. Через минуту напряжение в её теле чуть спало.

— Теперь пробуй! — скомандовала она. — Медленно. На счёт. На «раз» — вдыхай, на «два» — выдыхай и старайся... как бы приоткрыться. Мысленно!

Я упёрся и, ловя ритм её дрожащего дыхания, начал входить. Это было не резкое проникновение, а медленное, миллиметр за миллиметром, преодоление невероятно тугого, бархатистого сопротивления.

— Раз... — сказала Наташа, как акушерка.

Катя вдохнула.

— Два...

Она выдохнула, и в этот миг я вжал ещё чуть глубже. Она вскрикнула — не резко, а скорее сдавленно. По её щеке покатилась слеза.

— Больно? — выдохнул я, замирая.

— Немного... — она кивнула, кусая губу. — Но... не так, как в тот раз. Не останавливайтесь! Пожалуйста!

Я продолжил. Каждый миллиметр давался с трудом, но я чувствовал, как её тело, преодолевая спазм, начинает постепенно, нехотя, принимать меня. Наташа в это время не отходила: она целовала Катю в лоб, в щёки, гладила её грудь, отвлекая от боли. Наконец, я вошёл полностью. Мы оба замерли, тяжело дыша. Я чувствовал себя не завоевателем, а... первопроходцем, ступившим на неизведанную, невероятно тесную и горячую землю. И в этой тесноте, в этой тишине, прерываемой только нашим дыханием и редкими всхлипами Кати, было что-то монументальное. Гораздо большее, чем просто секс. Я лежал на ней, чувствуя, как её сердце бьётся где-то под моей грудью, и понимал, что это мгновение я запомню на всю оставшуюся жизнь. Не потому, что я был первым. А потому что она позволила мне быть первым. И это было доверие чище, чем любой оргазм.

Я вышел, с чувством выполненного долга.

После мы некоторое время лежали молча. Катя прижалась ко мне, и я чувствовал, как постепенно выравнивается её дыхание. В комнате пахло потом, шампанским и дешёвым кондиционером для белья; из приоткрытого окна тянуло прохладным воздухом и шумом двора. Наташа сидела на краю дивана и курила вейп со вкусом манго. Сладкий запах дыма совершенно нелепо сочетался со всей этой историей и почему-то возвращал её из области фантазии обратно в нашу съёмную однушку.

— Ну что? — сказала она через паузу, пока мы просто лежали, слушая, как бьются наши сердца. — Азы пройдены! Переходим к продвинутому курсу. — она многозначительно посмотрела на Катю.

Она поднялась, взяла Катю за руку и помогла ей перевернуться. Та поддалась движению уже без прежней паники, всё ещё красная от стыда, но заметно спокойнее.

— Садись сверху! Спиной ко мне. Так тебе будет проще контролировать глубину и... темп...

Катя, всё ещё красная от стыда, но уже с каким-то новым, решительным огоньком в глазах, неумело взгромоздилась на меня. Осторожно, но уже с какой-то внутренней уверенностью, опустилась на мой член. Она двигала бёдрами так, будто пыталась вспомнить заученный танец, но напрочь забыла ритм. Её движения были резкими, угловатыми, то слишком высоко поднимаясь, то почти падая на меня всем весом. Её маленькая грудь вздрагивала в такт этим судорожным рывкам.

— Колени шире! — поправляла её Наташа, стоя рядом и наблюдая со скрещенными на груди руками, как строгий тренер. Она шлёпнула Катю по ляжке, и тот хлопок отозвался в тишине комнаты. — Ты же не на параде строевым шагом идёшь! Расслабься! Ритмичнее! Повиливай бёдрами! Представь, что качаешься на качелях. Вверх-вниз, плавно, а не дёргаешься!

Катя закусила губу, пытаясь сосредоточиться. Она приподнялась на коленях и попробовала двигаться медленнее, глубже. Получалось чуть лучше. Я положил руки ей на бёдра, помогая задать ритм, чувствуя, как под моими ладонями работают её тонкие мышцы. Это было странное сочетание: её неловкая серьёзность, моё нарастающее возбуждение и Наташа, которая вдруг решила, что этого недостаточно.

— Ладно, с основным движением более-менее... — проворчала она, и её глаза заискрились знакомой авантюрной искоркой. — Но это скучно. Добавим сложности. Сделаем... рокировку.

Она подошла сбоку, ловко просунула руку между моим боком и коленом Кати и буквально приподняла её, перевернув нас обоих на бок. Теперь я лежал на боку, Катя — спиной ко мне, а Наташа устроилась перед ней, лицом к лицу, образуя плотное кольцо из тел.

— Вот так... — удовлетворённо сказала она. — Теснее. Интимнее. Теперь целуй меня. А ты... — она бросила на меня взгляд поверх плеча Кати, — не останавливайся!

И Катя, уже совершенно сбитая с толку, но покорная, потянулась губами к Наташе. Та встретила её страстным, глубоким поцелуем. Зрелище было сногсшибательным: в сантиметре от моего лица сливались в поцелуе две пары молодых, влажных губ, слышалось их тяжёлое дыхание, а я, находясь сзади, продолжал медленно, но настойчиво двигаться в её тепле, чувствуя каждое её содрогание, передававшееся через поцелуй.

Наташа не ограничилась поцелуем. Она ласкала грудь Кати, щипала её сосок, и я чувствовал, как та вздрагивает от каждого прикосновения, её внутренние мышцы судорожно сжимались вокруг меня...

Потом мы сделали паузу и допили шампанское. Пока я разливал остатки, рассказал им свою трагическую юбилейную историю про энциклопедию и байковую пижаму. Напряжение наконец отпустило окончательно: Наташа фыркнула от смеха, а светловолосая Катя впервые засмеялась свободно, без прежней скованности.

— За новый опыт и за то, чтобы он запомнился хорошим, — произнёс я, поднимая бокал.

— Ну что, девочки и юбиляр... — сказала она, щёлкая пальцами, будто дирижируя оркестром. — Базовый уровень пройден. Катя доказала, что она не хрустальная ваза. Ты доказал, что не совсем ещё древний мамонт. А теперь — повышаем градус. Групповуха. Для закрепления материала и... расширения горизонтов...

Я хмыкнул. «Расширение горизонтов» в комнате в двенадцать квадратных метров, с видом на соседскую балконную дверь, завешанную старым одеялом.

С этими словами Наташа быстро скинула с себя всю одежду, явив для моего взора свою молодую сексуальную красоту.

Она стояла в свете пыльного солнца, и я будто заново её увидел. Невысокая, но такая сочная, что каждый сантиметр кричал о молодости. Медные, беспокойные волосы, собранные в пучок, из которого выбивались десятки упрямых локонов. Лицо с хищными скулами и полными, сейчас размазанными губами. А глаза — тёмно-карие, как мокрый янтарь, с тяжёлым, влажным блеском после оргазма.

Но главное было тело. Оно дышало дерзкой, избыточной силой. Грудь — пышная, высокая, с крупными тёмно-розовыми сосками, которые даже сейчас стояли твёрдыми бусинами. Талия — шокирующе узкая, делая бёдра и ягодицы, крутые, как два спелых плода, ещё аппетитнее. На бедре — маленькая татуировка. Кожа фарфоровая, почти без изъянов, только светлая полоска волос от пупка вниз, такая неожиданно мягкая деталь на этой откровенной плоти.

Катя, которая уже начала немного оттаивать, снова напряглась.

— А что... что именно надо делать? — спросила она таким тоном, будто речь шла о сдаче сложного экзамена.

— А надо... — Наташа подошла к ней, провела ладонью по её волосам. — Надо получать удовольствие. И слушаться меня. Я тут режиссёр. Итак, сцена первая.

Она устроила нас на диване. Меня — полулежа, прислонившегося к спинке. Катю усадила ко мне на колени, спиной к моей груди. Я обнял её за талию, чувствуя под пальцами рёбра и мягкую кожу живота. Она была вся внимание, её спина невольно выгнулась.

— Хорошо... — Наташа удовлетворённо кивнула, оценивая композицию. Теперь она встала перед нами на колени, на коврик. Её лицо оказалось на уровне наших животов. — Сейчас вы будете целоваться. А я... буду развлекать тебя...

И прежде чем мы успели что-то понять, она приникла губами к низу живота Кати, прямо над лобком, а руку протянула к моему члену. Катя ахнула, её голова откинулась мне на плечо. Я автоматически наклонился и поймал её губы. Поцелуй был другим — не робким, как раньше, а жадным, благодарным. Она целовала, как тонущая, а я был её воздухом. А в это время Наташа работала. Я слышал тихие, мокрые звуки, видел, как дёргаются бёдра Кати у меня на коленях. Я сам уже был на взводе, но Наташа не давала мне сосредоточиться на одном. Её свободная рука ласкала меня рукой, то ускоряя, то замедляя темп, чётко контролируя процесс.

— Перемена! — скомандовала она через пару минут, отрываясь. Губы её блестели. — Теперь твоя очередь быть в центре. Слазь!

Теперь я сидел на краю дивана, а Катя по её указанию опустилась передо мной на колени, взяв в руку мой член. Но Наташа не дала ей раскрутиться.

— Не торопись! Целуй! Всё! Вокруг! — И она сама пристроилась сзади, обняла Катю и начала целовать её в шею, в плечи, одновременно своими руками обхватывая её грудь. Получился такой чувственный сэндвич: я спереди, Наташа сзади, а между нами — Катя, которую ласкают со всех сторон. Я видел, как Наташа ловит губами мочку уха, как та вздрагивает, как её пальцы щиплют маленькие, уже твёрдые соски. Катя зажмурилась, её дыхание стало прерывистым. Она механически водила губами по моему животу, но всё её внимание было там, сзади, где хозяйничала её подруга.

Это было одновременно сюрреалистично, возбуждающе и нелепо. В голове пронеслось: «Я, блин, в порно посреди бела дня. И мне это нравится». И ещё: «Как же я объясню жене, если умру тут от разрыва сердца? — Прости, дорогая, не выдержало сердце в ходе полевых испытаний подарка».

Наташа ловко подняла и помогла Кате перевернуться на живот, а потом подняла ей бёдра, устроив в позе на краю дивана. Катя ахнула от неожиданности, уткнувшись лицом в подушку, её ягодицы и смущённая, розовая щель оказались полностью открытыми.

— Вот, юбиляр, — сказала Наташа, хлопнув меня по плечу. — Лучший ракурс для освоения новых территорий. Иди сзади. А я... буду обеспечивать техническую поддержку.

Я встал на колени за Катей. Вид был сногсшибательный: её тонкая, бледная спина, впадина на пояснице, две упругие половинки попы и между ними — всё ещё влажное, припухшее от недавней боли и первого оргазма место нашего соединения. Я направил головку члена и вошёл, уже без прежнего сопротивления, но с той же ослепительной теснотой. Она крякнула в подушку.

И тут началось самое интересное. Наташа не отошла в сторону наблюдать. Она вписалась прямо за мной. Я почувствовал, как её обнажённое, потное тело прижалось ко мне спиной. Её ягодицы уперлись в мои бёдра, её спина — в мою спину. Она обхватила меня руками с двух сторон, и её ладони скользнули вперёд, к моему животу, а потом ниже.

Одна её рука — ловкая, уверенная — обхватила меня у самого основания, там, где я входил в Катю. Её пальцы сжали ствол, создав тугую, горячую манжетку, которая усилила каждое ощущение в разы. Она стала контролировать не только глубину, но и скорость. Когда я пытался ускориться, её хватка чуть ослаблялась, давая зелёный свет. Когда я погружался слишком глубоко, и Катя вздрагивала, Наташа сжимала сильнее, останавливая меня, заставляя сменить угол.

Вторая её рука опустилась ниже, к моим яйцам. Она не просто ласкала их — она будто взвешивала, перекатывала в ладони, то нежно поглаживая кончиками пальцев, то слегка надавливая в самый ответственный момент, посылая волны острого, почти болезненного удовольствия прямо в низ живота.

— Чувствуешь? — прошептала она мне на ухо, её губы касались мочки. Её дыхание было горячим и частым. — Я руковожу процессом. Ты — просто поршень. Двигайся. Ровно. Как я скажу.

И я двигался, полностью отдавшись на волю её рук. Это было невероятно. Я трахал одну Катю, чувствуя сзади тело и полный контроль другой. Наташа синхронизировала наши движения: толчок в Катю — лёгкое надавливание на яйца. Отвод назад — ослабление хватки. Она даже начала подсказывать:

— Выгни спину сильнее... Да, вот так! Подставься! Не зажимайся!

Катя, подчиняясь, меняла положение, и Наташа тут же корректировала мой толчок, направляя его в новую, более чувствительную точку. Стоны Кати стали громче, менее сдавленными. Она уже не плакала, а именно стонала, уткнувшись в подушку, её пальцы впивались в диванный велюр.

А Наташа всё это время тёрлась спиной о мою спину, её ягодицы двигались в противофазе моим бёдрам, создавая дополнительную, сумасшедшую стимуляцию. Я чувствовал каждую выпуклость её позвоночника, каждое движение её лопаток. Мы были как единый, единый, странно слаженный механизм.

Запахи смешались в один густой коктейль: ваниль и простой гель для душа от Кати, дорогие духи и женская возбуждённая плоть от Наташи, мужской пот. Звуковой фон был не менее богатым: шлёпки кожи, хриплое дыхание Наташи у меня за ухом, моё собственное тяжёлое сопение, подавленные, но всё более смелые стоны Кати и скрип старого дивана, который отчаянно протестовал против такой групповой нагрузки.

Внезапно тело Кати напряглось, как тетива лука. Она издала не крик, а скорее длинный, сдавленный выдох, полный изумления. Её внутренние мышцы вокруг меня судорожно и быстро забились в серии мелких, мощных спазмов. Это было совсем не похоже на привычные реакции более опытной женщины — это было что-то дикое, первичное, неконтролируемое. Она просто лежала на мне, обмякнув, её тело вздрагивало последними отголосками, а на щеках блестели слёзы — не от боли, а от переполнявших её чувств. Её первый по-настоящему сильный оргазм. В комнате повисла тишина, нарушаемая только её прерывистыми всхлипами.

Наташа наблюдала с видом удовлетворённого творца. Потом её взгляд упал на меня. Во мне самом бушевало возбуждение, подогретое этой интимной сценой.

— Ну, а мы с тобой, юбиляр, пока именинница отдыхает, — сказала она, голос её стал низким, обещающим. — Вспомним старую школу!

Она не стала ложиться. Она развернула меня к себе и мягко, но неуклонно прижала к стене. Спиной я чувствовал прохладу обоев. Передо мной — вся её пышная, требовательная плоть. Она приподнялась на цыпочки и впилась губами в мои, поцелуй был не страстным, а каким-то жадным, собственническим.

Она присела и взяла мой член в руку. Она посмотрела снизу вверх, её взгляд был изучающим, оценивающим:

— Юбилейный экземпляр! — нежно чмокнув в головку.

Потом она встала, повернулась ко мне спиной и, опершись ладонями о стену по обе стороны от меня, мягко, но властно пригнула меня к себе.

— Сзади! — сказала она просто. — Я хочу всё контролировать!

Я вошёл в неё. И если Катя была тугой, незнакомой территорией, то она была родным, разогретым, идеально подогнанным портом. Влажным, глубоким, без малейшего сопротивления. Она приняла меня сразу, целиком, с тихим, глубоким стоном удовлетворения. Мы начали двигаться.

Это не было страстным метанием или нежными ласками. Это был точный, почти механический, невероятно эффективный секс. Она двигала бёдрами с отточенной техникой: не просто назад-вперёд, а восьмёрками, кругами, лёгкими вибрациями, которые заставляли меня вздрагивать каждый раз, когда она находила нужный угол. Она знала своё тело до миллиметра и использовала меня, как совершенный инструмент, чтобы довести себя до края.

Я упирался ладонями в стену рядом с её руками, моё тело прижималось к её спине. Я чувствовал под своими пальцами каждый мускул её спины, как они играли под тонкой, влажной кожей. Чувствовал, как её лопатки сходятся и расходятся в такт движениям. Чувствовал запах её волос — дорогой шампунь, сигаретный дымок и её собственный, острый, возбуждающий аромат, который теперь заполнял всё пространство между стеной и нашими телами.

— Да... вот так... — она бросала слова через плечо, её голос был хриплым, прерывистым. — Глубже... не останавливайся... ты же не устал, именинник?

Её риторический вопрос подстегнул меня. Я нашёл в себе силы отвечать её движениям, вгоняя в неё с каждым толчком. Звуки были откровенными и громкими: шлёпки мокрой кожи, её короткие выкрики, моё собственное тяжёлое дыхание. Она одной рукой отпустила стену и потянулась вниз, к себе, к тому месту, где мы соединялись. Её пальцы работали быстро, виртуозно, дополняя толчки, и её стоны стали чаще, отрывистее.

Внезапно она замерла, вжавшись в стену.

— Стой... вот тут... — она прошептала, и её тело напряглось, как струна. — Не двигайся... просто... держи...

И я замер, чувствуя, как внутри неё начинается буря. Её внутренние мышцы схватили мой орган в серию быстрых, мощных, неистовых спазмов. Это не было тихим трепетом Кати. Это был настоящий, зрелый, взрывной оргазм, который потряс всё её тело. Она откинулась на меня всем телом, её ногти впивались в мои бёдра, её рычащий, сдавленный стон был полон такой животной, чистой разрядки, что у меня перехватило дыхание. Я просто стоял, держа её, чувствуя, как она кончает на мне, и это было одним из самых сильных ощущений в жизни.

Когда её судороги стали стихать, она обмякла, всем весом опершись на меня и на стену. Её спина была мокрой от пота.

— Боже... — выдохнула она. — Вот это... подарок!

Но для меня это ещё не было концом. Возбуждение, копившееся всё это время, вырвалось наружу с новой силой. Я снова начал двигаться, уже не сдерживаясь.

— Стой! Больше не могу! — она медленно сползла по стене на пол, села, запрокинув голову. Её глаза были закрыты, на лице — выражение глубочайшей усталости и полного удовлетворения.

Я стоял над ней, сдерживая рукой свой напряжённый член, ожидая финальной сцены.

Но она не была бы собой, если бы позволила истории закончиться так просто. Сделав глубокий вдох, она медленно встала. Её лицо было размытым от удовольствия, но в глазах уже снова зажигались те самые хищные, цепкие искорки — смесь властности и мстительного торжества. Она не просто получила своё. Она хотела поставить жирную, окончательную точку. И знала, как это сделать.

Она села рядом на диван, её взгляд упал на Катю. Та всё ещё лежала в позе эмбриона, её плечи слегка вздрагивали — то ли от пережитого шока, то ли от остаточных спазмов первого в её жизни оргазма.

— Подойди сюда! — голос Наташи прозвучал тихо, но в нём не было прежней наставнической мягкости.

Катя вздрогнула, как от щелчка. Она медленно, с трудом разогнулась и села, глядя на неё мутными, непонимающими глазами. Она была похожа на человека после сильнейшего стресса, который уже не может адекватно реагировать на команды.

— Сюда! — Наташа указала пальцем на пространство на полу передо мной. Её тон не оставлял места для вопросов.

Катя, усталая и растерянная, сползла с дивана и опустилась на колени на скрипучий паркет. Она сидела, опустив голову, её спина была сгорблена, а руки беспомощно лежали на бёдрах.

Наташа встала. Она подошла ко мне сзади, обняла за плечи и прижалась грудью к моей спине, чтобы наблюдать за процессом. Её губы коснулись моего уха.

— Смотри, какой подарок тебе преподнесли. Совершенно особенный. И теперь она завершит то, что начала.

Она обратилась к Кате, и её голос стал чётким, как у хирурга, отдающего распоряжение ассистенту:

— Возьми его в руку. Он ещё не закончил. И твоя задача — отблагодарить его. Ртом! Как я тебя учила. Только теперь — до конца! Поняла?

Катя молча кивнула, не поднимая глаз. Её пальцы, тонкие и холодные, дрожаще обхватили меня. Она уже не боялась зубов так, как в первый раз. Её движения были робкими, но уже не паническими. Она наклонилась, и её губы, мягкие и чуть шершавые от того, что она их кусала, коснулись кожи. Это был не минет в классическом понимании. Это было медленное, нерешительное, но методичное действие. Она словно собиралась с духом перед последним, самым сложным для неё шагом, но теперь уже двигалась сама, без чужой руки.

Наташа наблюдала, как строгий экзаменатор. Её руки лежали на моих плечах, а подбородок — на плече.

— Глубже! — сказала она безразличным тоном. — Не бойся! Он уже не может тебе ничего сделать. Ты его хозяйка сейчас.

Катя сделала глубокий вдох и продолжила. Её движения стали чуть увереннее. Я закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на физических ощущениях. Её язык, неумелый, но старательный. Её лёгкое, прерывистое дыхание. И постоянное, давящее присутствие Наташи за спиной, её взгляд, будто прожигающий меня насквозь.

Это длилось недолго. Возбуждение, и без того заведённое до предела всем предыдущим, не заставило себя ждать. Я почувствовал знакомое, неотвратимое сжатие внизу живота.

— Я готов! — хрипло прошептал я.

Та лишь кивнула, её руки сжали мои плечи.

— Глотай! Всё! Не пролей ни капли! Если хочешь закончить так, как начала.

И когда кульминация наступила, Катя не отстранилась. Её глаза на мгновение расширились от неожиданности, когда первая тёплая волна ударила ей в горло. Она закашлялась, сглотнула судорожно, слеза выкатилась из её глаза и скатилась по щеке, смешавшись с белой каплей у уголка рта. Но она продолжала, пока не закончилось всё. Потом она откинулась, тяжело дыша, с размазанными по подбородку следами, с выражением усталости, удивления и странного удовлетворения на лице.

Наташа, наконец, отпустила меня. Она обошла диван, присела перед Катей и аккуратно, почти нежно, большим пальцем стёрла остаток с её подбородка.

— Молодец! — сказала она уже совсем другим, усталым голосом. — Всё. Ты свободна! Всё. Отдыхай. Ты справилась.

Она поднялась, потянулась, и её позвоночник хрустнул.

— Ну вот! — произнесла она. — С юбилеем! Теперь ты точно всё попробовал! Ну что, не ожидал такого? Пижама отдыхает?

Я, пытаясь сохранить остатки самоиронии, хрипло пробормотал:

— Энциклопедия... тоже. Там про такие практики... не написано.

Катя вдруг фыркнула в смущённом смешке. И это было самое человеческое, самое трогательное за весь этот безумный час.

Потом был долгий, почти ритуальный душ в тесной кабинке, и после всего случившегося эта бытовая пауза казалась почти нереальной. Мы молча мыли друг друга гелем с запахом клубники, смывая следы. Катя мыла мне спину тряпочкой-мочалкой, потёртой до дыр. Я заметил, как она аккуратно сложила мои носки и поставила туфли ровно у порога.

Оделись в мои старые футболки. Пили чай из разнокалиберных кружек, заедая печеньем. Сидели на кухонных табуретках.

— А правда, что Пётр Первый сам стриг бороды боярам? — вдруг спросила Катя, разглядывая крошку на столе.

— Прекрати! — зашикала на неё Наташа, но я рассмеялся.

— Правда. И налог на них ввёл! — ответил я, чувствуя себя полным идиотом, обсуждающим историю спустя час после того, как...

— А... — сказала Катя, и на её лице промелькнуло разочарование. Видимо, в её представлении «солидный мужчина» должен был знать всё и сразу.

Провожал их до лифта. Наташа потрепала меня по щеке:

— Не кисни, ты ещё ого-го!

Катя, уже в своём синем платье в белый горошек, стояла, переминаясь. Потом вдруг быстро подошла, встала на цыпочки и поцеловала меня в уголок губ.

— Спасибо! — прошептала она и юркнула в лифт.

Я вернулся. В квартире повис густой, многослойный запах: ваниль, манго, сперма, пот, дешёвые духи. На полу, под диваном, валялась простая чёрная резинка для волос. Я поднял её. На ней едва держался знакомый запах ванили. Сунул в карман джинсов.

Я ещё постоял посреди комнаты, глядя на смятую подушку, недопитое шампанское и полоску вечернего света на линолеуме. После шума, смеха и тяжёлого дыхания квартира казалась неожиданно пустой. Я выключил свет, закрыл дверь и пошёл к лифту. В груди осталось странное чувство: не гордость и не стыд, а тихое послевкусие чего-то безумного, что уже закончилось и от этого казалось ещё менее реальным.

Дома всё было до смешного обыкновенно. На кухне гудела посудомойка, жена что-то перекладывала в холодильнике, из комнаты бормотал телевизор. Я снял куртку, сунул руку в карман за телефоном и вместе с ним вытащил ту самую чёрную резинку.

Жена как раз проходила мимо.

— О, дай сюда, — сказала она совершенно буднично. — Вечно их теряю.

И прежде чем я успел что-либо сказать, забрала резинку у меня из пальцев, собрала волосы и несколькими привычными движениями стянула их на затылке.

Я замер.

Резинка точно была не её.

Ещё час назад она лежала под диваном в той квартире. Я сам поднял её с пола. Я даже помнил, как сунул её в карман.

Жена ничего не спросила.

Ни где я её нашёл, ни почему она оказалась у меня в джинсах. Просто поправила волосы и открыла посудомойку.

— Чай будешь?

— Буду.

Она достала две чашки.

Я смотрел на чёрную резинку в её волосах и вдруг почувствовал себя не героем-любовником, не юбиляром, которому сегодня подарили сумасшедший праздник, а школьником, который притащил домой улику и теперь не понимает, заметил её учитель или нет.

Может, жена действительно решила, что резинка её.

А может, нет.

И почему-то второй вариант казался мне гораздо вероятнее.

Телефон в кармане коротко завибрировал.

Я достал его под столом.

Наташа.

«Ну как юбилей? Подарок понравился? Катя спрашивает, можно ли когда-нибудь ещё».

Я перечитал сообщение дважды.

Потом посмотрел на жену. Она стояла ко мне спиной, наливала кипяток в чашки, и чужая резинка совершенно естественно держала её седеющие волосы.

Я набрал: «Можно».

Посмотрел на слово.

Стер.

Убрал телефон в карман.

— С сахаром? — спросила жена, не оборачиваясь.

— Как всегда.

Она положила две ложки.

Я сделал первый глоток и неожиданно улыбнулся.

Пятьдесят, оказывается, было совсем не концом. Самое интересное заключалось в другом: я понятия не имел, кто из нас двоих это понимал лучше.

Александр Пронин