Бумажные пакеты из «Intimissimi» тянули руки вниз, и Вика перехватила их поудобнее, покачивая бёдрами в такт цоканью каблуков. Бирюзовая блузка завязана узлом под грудью — между силиконовыми имплантами и поясом белых брюк полоска загорелой кожи, бликующая на солнце. В ушах музыкальная подборка с трендами из инсты играла так громко, что она почти не слышала собственных мыслей. Почти.

Она подошла к своему подъезду. Достала связку ключей и выронила их на асфальт, выругалась, нагнулась, чтобы поднять — брюки натянулись на круглых ягодицах, шов между ног на секунду обозначил всё, что под ними.

— Вика, — голос с хрипотцой, прокуренный. — Постой-ка.

Михаил вышел из-за угла, и она не сразу его узнала — потому что он причёсан, потому что на нём чистое поло, потому что никак не ожидала его здесь увидеть. Пивное круглое пузо нависло над ремнём, волосы блестели от геля, и он улыбался так, как улыбаются люди, которые знают то, чего не должны знать.

— Чего тебе? — Она закатила глаза, приставляя ключ-карту к замку домофона. — Я занята, Миш. Пакеты тяжёлые, мне некогда.

— Да погоди, ты, — он подошёл ближе и положил ладонь на серую сталь двери, от него пахло одеколоном — дешёвым, приторным. — Надо поговорить. Я серьёзно.

Она раздражённо обернулась и посмотрела на него сверху вниз — хотя она была ниже на добрые двадцать сантиметров, но смотрела именно так, потому что для неё это единственный способ смотреть на таких, как он.

— Говори. Только быстро.

Михаил оглянулся — двор пустой, только бабка на лавочке у соседнего подъезда клевала носом — и сделал ещё шаг к Вике.

— Я всё видел, — сказал он тихо. — В подсобке. На свадьбе. Ты и Лёша. Он порол тебя раком, и, думаю, это его сперма текла по твоему лицу позже.

Она почувствовала, как кровь прилила к лицу, но заставила себя усмехнуться.

— И? — Голос ровный, почти скучающий. — Шантажировать меня вздумал? Игорь всё знает, понял? Я во всём покаялась.

Михаил быстро заморгал. На секунду его уверенность дала трещину — он не ожидал такого ответа. Но отступать было нельзя, ему стоило многих моральных сил дойти до этого момента, поэтому он оскалился, обнажая жёлтые зубы.

— А мать твоя знает? А Ирина? А друзья ваши, с которыми вы за одним столом сидели и бухали? Они тоже знают, что ты — шлюха, которая даёт собственному брату в день свадьбы, пока муж ждёт тебя за столом?

Слова били как пощёчины. Вика молча отвела взгляд.

— Я могу рассказать всем, — продолжал он, и его голос становился мягче, почти ласковым. — Каждому. По отдельности. С деталями. Ты думаешь, Игорь тебя защитит, когда об этом узнает весь город? Ты станешь его главным позором.

Она хотела огрызнуться, сказать, что он ничего не докажет, что никто не поверит сраному электрику с пивным животом. Но слова застряли комом в горле, потому что в глубине души она знала: поверят. Потому что она сама дала им всем повод.

— Чего ты хочешь? — выдохнула она, голос её прозвучал чужеродно.

Михаил ухмыльнулся. Его рука легла ей на талию, скользнула вверх, накрыла грудь через тонкую ткань блузки. Она почувствовала, как соски отреагировали. Он сжал — сильно, грубо, и прошипел ей в лицо, — Придёшь завтра ко мне домой. В полдень. И если придёшь — я забуду, что видел что-то на свадьбе.

— Зачем? — прошептала она, хотя знала ответ.

— Затем, — он улыбнулся, и его рука отпустила её грудь, скользнула по бедру, сжала круглую ягодицу через брюки. — Затем, что ты мне должна. За то, что я молчал. За то, что я смотрел, как тебя трахают, и ничего не сказал твоему мужу.

— Ты гнида, — выдохнула она.

— Я мужик, которому ни при каких раскладах не светило выебать такую шкуру, как ты, — поправил он. — В полдень. Завтра. Не придешь — я тебя уничтожу. Поняла?

Вика подняла глаза и посмотрела на него, внутри неё что-то сломалось. Не с грохотом — с тихим хрустом, как сухая ветка под ногой. Она кивнула. Один раз. Коротко.

— Умница, — он похлопал её по заду, развернулся и ушёл, засунув руки в карманы джинсов, насвистывая идиотскую мелодию.

Она стояла у открытой двери и тупо смотрела в черноту подъезда, сжимая ключи так, что они впивались в ладонь.

В полдень. В полдень. В полдень.

***

Подъезд пах хлоркой и варёной капустой — дешёвый запах советских квартир, который не выветривается десятилетиями. Вика поднялась на третий этаж пешком — лифт не работал, и каждый шаг отдавался в висках тупой пульсацией. Она специально опоздала на двадцать минут — мелкий акт неповиновения, последняя спичка перед тем, как поднести огонь к бикфордову шнуру.

Оливковое платье в белый горошек облегало её фигуру, как вторая кожа — декольте открывало верхнюю часть силиконовой груди, но оно компенсировалось длинными рукавами. Она подкрасила губы перед выходом — ярко-красной помадой, той же, что была на ней на свадьбе. Жест самоубийцы, который хочет выглядеть стильно в момент, когда пускает пулю себе в висок.

Она постучала. Коротко. Два раза.

Дверь открылась почти сразу — будто он стоял за ней и ждал. Михаил был гладко выбрит, в чистой белой футболке и джинсах, от него пахло дешёвым одеколоном — тем же, что вчера. Волосы мокрые, зачёсанные назад. Он выглядел почти прилично, очевидно — потому что он готовился.

— Заходи, — сказал он, отступая в сторону.

Она переступила порог и сразу попала в прихожую, где всё дышало Ириной — фотографии в рамках на стенах, фигурки кошек на полке, запах её духов. Квартира была пуста: Ирина была на работе и ждать её стоило не раньше позднего вечера.

— Проходи на кухню, — он уже шёл впереди неё, и она послушно двинулась следом, чувствуя себя овцой, которую ведут на бойню.

Кухня была маленькой, заставленной старой мебелью. На столе — два вытянутых бокала, бутылка советского шампанского, конфеты «Коркунов» в картонной коробке. Михаил сел, жестом указал ей на жесткий диван напротив.

— Садись. Выпьем, поговорим.

Вика села на край, спина прямая, как струна, колени сведены — поза девочки, которую вызвали к директору. Она положила ладони на стол и посмотрела на него.

— Миш, давай без этого, — сказала она, голос ровный, но с читаемой ноткой отчаяния. — Я пришла поговорить. Я могу тебе денег дать. Сколько скажешь. Только оставь меня в покое.

Михаил хмыкнул, открывая шампанское — пробка вылетела с мокрым хлопком, пена потекла по его пальцам. Он облизал их, не сводя с неё глаз.

— Денег? — переспросил он, разливая жидкость по бокалам. — А сколько ты готова заплатить за моё молчание, а, Вика? Десять тысяч? Сто? А что ты будешь делать, когда они кончатся и мне понадобится добавка?

— Я найду, — она сглотнула. — Я заработаю. У меня есть работа. У меня есть подписчики, буду что-нибудь рекламировать...

— Подписчики, — он пододвинул ей бокал. — Ты уже торгуешь собой, Вика. Вот и продай себя мне за молчание. Молчание ведь золото?

Она не взяла бокал. Он смотрел на неё, и пауза затягивалась.

— Пей, — сказал он тихо. — Это не просьба.

Вика поднесла бокал к губам и сделала глоток. Шампанское было тёплым и приторным, ударило в нёбо пузырьками, оставляя кислый привкус. Она поморщилась.

— До дна, — он кивнул на бокал. — За встречу, Виктория.

Она выпила залпом, чувствуя, как жидкость обжигает пищевод и заполняет пустой желудок. Поставила бокал на стол, вытерла губы.

— Я не буду с тобой спать, Миша. — Сказала она прямо, глядя ему в глаза. — Лучше расскажи всем. Я переживу.

Он налил ей снова, полный бокал до краёв.

— Я знаю, что переживёшь, — ответил он спокойно, налив и себе. — Ты и не такое переживала, да? — Он сделал глоток, облизнулся. —Пей давай.

Она осушила второй бокал медленнее, чувствуя, как комната начинает слегка покачиваться. Алкоголь ударил в голову — она не ела с утра, и пузырьки, будто взрывались в крови, размягчая волю, разжижая остатки сопротивления.

— Я хочу, чтобы ты просто посидела со мной здесь, — продолжал Михаил, его голос стал мягче, почти вкрадчивым. — Выпила. Поговорила. Ты мне нравишься, Вика. Я на тебя смотрел все эти годы, как ты ходишь, как ты смеёшься, как ты танцуешь в ресторанах, зная, что все вокруг пожирают тебя глазами. Ты красивая. Даже слишком красивая для такого мудака, как Игорь.

Она молчала, глядя в стол. Пальцы сами потянулись к конфете — она вынула её из коробки, сунула в рот, и сладость смешалась с привкусом шампанского и горечью во рту.

Он налил третий бокал. Она не заметила, как выпила и его.

— Знаешь, — он откинулся на спинку кухонного дивана, глядя на неё из-под прищуренных век. — Я ведь Ирине ни разу не изменил. Ни разу за десять лет. А ты... ты пришла ко мне сама. Сама. Помни это.

Вика подняла на него мутнеющий взгляд. Ей казалось, что она плывёт — стены кухни стали мягкими, часы на стене тикали слишком громко, а его лицо то приближалось, то отдалялось.

— Я... я пришла, потому что ты меня шантажируешь, — выдавила она, но голос звучал не её — слабый, с придыханием.

— Неважно, — он со старческим кряхтением пересел к ней поближе, — Важно, что ты здесь. Что ты пьёшь со мной. Что ты не уходишь.

Его рука легла ей на бедро — поверх платья, тяжёлая, горячая. Она дёрнулась, но он сжал пальцы, впиваясь в мягкую ткань.

— Не надо, — прошептала она.

— Надо, — ответил он, и его ладонь поползла вверх, к талии. — Ты сама пришла. Сама села. Сама пьёшь. Ты всё решаешь сама, Вика. Я только пользуюсь тем, что ты мне даёшь.

Она попыталась отодвинуться, но спина упёрлась в спинку дивана, и она оказалась в ловушке — между его телом и старой мебелью. Он наклонился и впился в её натянутые от филеров губы — жёстко, жадно, без нежности. Она почувствовала его язык, пробивающийся сквозь её сжатые зубы, и вкус дешёвого шампанского, смешанного со слюной. Его рука сжала её грудь через платье, и она замерла — не от удовольствия, а от понимания, что это уже происходит, что она не может остановиться, что внутри неё что-то сломалось и больше не щёлкает, не запирается.

Он оторвался от её губ, тяжело дыша, и посмотрел ей в глаза.

— Вот так, — сказал он. — А теперь давай ещё по одной.

Она смотрела на него, чувствуя, как шампанское поднимается из желудка горькой волной, и молчала. Потом взяла бокал, который он ей протянул, и выпила до дна, не чувствуя вкуса.

Стены квартиры дышали, покачивались в такт её внутреннему головокружению, когда Михаил взял её за руку и повёл из кухни. Она шла как сомнамбула, ноги заплетались, на губах и подбородке влага от шампанского — она стёрла её тыльной стороной ладони, размазав помаду.

Гостиная была маленькой, заставленной старой стенкой с хрусталём. Разобранный диван занимал полкомнаты — бельё на нём было свежим, пахло кондиционером, Миша специально постелил его сегодня. На полу лежал ковёр— бордовый, советский, с узорами. В углу стояло кресло — обтянутое коричневым дерматином, с подлокотниками, протёртыми до дыр.

Михаил включил торшер — жёлтый свет упал на диван, оставляя углы комнаты в полумраке. Он сел в кресло, откинулся, расставив ноги, и посмотрел на неё взглядом хозяина, оценивающим покупку.

— Раздевайся, — сказал он буднично, как просят снять пальто в прихожей.

Вика стояла посреди комнаты, покачиваясь. Оливковое платье плотно облегало её сочное тюнингованное тело. Она подняла руки к молнии на спине, но пальцы не слушались — соскользнули, и молния застряла на середине.

— Я... не могу, — выдохнула она, и в голосе её прорезались слёзы. — Миш, пожалуйста... не надо...

Он не шевельнулся. Просто смотрел на неё, и в его молчании было больше приказа, чем в любых словах.

Она стянула платье через голову — ткань зашуршала, застревая на плечах, и на секунду она оказалась в ловушке, ослепшая, с руками над головой. Мгновение спустя платье поддалось, и она осталась в белье — чёрном кружевном комплекте. Бюстгальтер едва держал 1000 кубов силикона — грудь тяжело нависала над чашечками, кожа блестела в жёлтом свете.

— Это тряпьё тоже снимай, — сказал он.

Она расстегнула бюстгальтер — защёлка щёлкнула, и грудь вывалилась наружу, освобождённая, тяжёлая, круглая, с крупными тёмными ореолами и сосками, затвердевшими от холода и страха. Она стянула трусы, перешагнув через них, и осталась стоять перед ним — голая, с размазанной помадой, с мутным взглядом.

— На колени, — приказал он.

Она опустилась на ковёр — ворс был колючим, жёстким, впивался в кожу. Он указал пальцем на место между своих ног, и она поползла к нему, по старой привычке отклячивая задницу и задевая тяжёлой грудью о ворс. Он расстегнул джинсы — ширинка звякнула, и его член вывалился наружу, полустоячий, с красной головкой, пахнущий мочой и мылом.

— Открой рот.

Она открыла рот — послушно, без борьбы, и он взял её за затылок, вдавливая лицо в свой пах.

Член вошёл сразу глубоко — ударился в нёбо, протолкнулся дальше, к горлу, и она закашлялась, инстинктивно дёрнувшись назад, но его пальцы вцепились в волосы у корней, фиксируя голову.

— Соси, — сказал он, и голос его был спокоен, почти ласков. — Ты умеешь. Я точно знаю, что умеешь. Ты ведь прирождённая хуесосина.

Она зажмурилась — и начала двигать головой вперёд-назад, так, как делала сотни раз в темноте своей комнаты, когда Лёша прижимал её лицо к своему животу и шептал: «Тише, тише, а то родители услышат».

Она брала его глубоко — настолько, насколько позволяло горло, давясь, но больше не отстраняясь. Слёзы выступили на глазах, потекли по накладным ресницам, размазали тушь по щекам. Рука легла на его бедро, вторая сжала основание члена, помогая, дроча в такт движениям губ, но он тут же это пресёк, грубо отпихивая её ладонь. Ему нужна была её глотка. Слюна стекала по подбородку, капала на грудь, смешиваясь с капельками пота в ложбинке между силиконовыми полушариями.

Вика подняла на него глаза — мокрые, залитые слезами, с размазанной косметикой, — во взгляде покорность, во взгляде знание своего места. Она с усилием сжала пухлые губы вокруг пульсирующего члена, выдыхая через нос, и расслабилась, позволяя Мише самому задавать темп. Она слышала его дыхание — ровное, спокойное, дыхание человека, который получает то, что хочет, и наслаждается процессом. Он перебирал жирными пальцами её идеальные накладные пряди, пока по гостиной разлетались грязные чавкающие звуки.

— Хватит, — сказал он через минуту, вынимая член из её рта. Она всхлипнула, глотая воздух, слюна потянулась ниткой от её губ к его головке. — Повернись. Руками в пол. Жопу подними.

Она перевернулась, встала на четвереньки — грудь тяжело качнулась, вновь коснувшись ворса ковра. Она упёрлась ладонями в пол и прогнула спину, выставляя задницу.

Вика услышала, как он плюёт себе на ладонь, а потом влажные пальцы коснулись её ануса, скользнули ниже, к влагалищу, размазывая слюну по половым губам.

— Ты уже мокрая, — сказал он с удивлением, почти восхищённо. — Шлюха.

Она хотела ответить что-то, запротестовать — но он вошёл одним толчком, глубоко, без предупреждения, и слова застряли в горле, превратившись в сдавленный стон.

Он трахал её жёстко — ритмично, без пауз, вколачивая член до самого основания, так что её тело вздрагивало от каждого толчка. От ударов её длинные чёрные волосы разметались по ковру. Пряди липли к мокрым щекам, к накрашенным губам, и она отплёвывала их, ловя ртом воздух, а он — свободной рукой — сгрёб её волосы в кулак у самого затылка, оттянул назад, заставляя выгнуть шею, и вбил член так глубоко, что, как будто достал до матки.

Его пальцы впились в её бёдра, оставляя синяки, а свободной рукой он шлёпнул по ягодице — с размаху, звонко, сильно, так что кожа покраснела.

— Считай, — приказал он, и очередной шлепок пришёлся по второй ягодице.

— Один... — выдохнула она.

— Громче.

— Два! — всхлипнула она, когда удар пришёлся по внутренней стороне бедра.

— Ещё.

— Три! Четыре! Пять! — она кричала, слёзы капали на ковёр, смешиваясь с её собственной слюной, а он продолжал вбивать в неё хуй, ускоряя темп. Её сиськи покачивались в такт, ударяясь друг об друга, влажные от пота, блестящие под тусклым светом лампы.

Она перестала считать. Просто стонала, подвывала, вжимаясь лицом в ворс, — а он не останавливался до тех пор, пока не кончил — дёрнулся, зарычал, сжимая её бёдра до боли, и горячая сперма залила её внутренности. Он остался в ней на несколько секунд, тяжело дыша, а потом вышел — и она почувствовала, как сперма потекла по ноге, тёплая, липкая.

Она не поднялась с колен. Лежала на ковре, уткнувшись лицом в ворс, и беззвучно всхлипывала, сотрясаясь всем телом.

Миша с кряхтением встал и подошёл к стенке, открыл выдвижной ящик, покопался там. Вернулся с чем-то в руке — она услышала электрический гул и повернула голову.

В руках у него был странный прибор — серая коробочка с крутилкам, экранчиком и с двумя проводами, зачищенными на концах. Он крутил колёсико на корпусе, и гул менял тональность, становясь выше.

— Я хотел было тебе рассказать про это устройство и его изначальное предназначение, — сказал он, подходя ближе. — Но вспомнил, что ты тупая шалава и всё равно ничего не поймёшь. Однако, я всё равно познакомлю тебя с этим приборчиком поближе.

Викины глаза округлились и она попыталась отползти, но ноги не слушались — алкоголь и шок сковали мышцы, и она только скребла ногтями по ковру, сдирая нарощенные гелем ногти. Он наступил ей на лодыжку, фиксируя ногу, и прижал провод к внутренней стороне бедра.

Ток ударил резко — не больно, а странно, как спазм, прошедший через всё тело. Она дёрнулась, вскрикнув, и он передвинул провод выше, к паху, к клитору, к половым губам, разбухшим и красным после его грубого вторжения.

— Пожалуйста... — прошептала она, но он прижал провод сильнее, и новый разряд заставил её выгнуться дугой, закричать в голос.

— Терпи, — сказал он, и в голосе его появилось что-то похожее на нежность. — Это чтобы ты запомнила, чья ты теперь.

Михаил отпустил её лодыжку и грубым движением перевернул на спину. Он приподнялся выше и поднёс провод к груди — к левому силиконовому полушарию, к самому соску. Она вскрикнула — коротко, испуганно — и сжалась, втянув голову в плечи, прикрывая грудь руками, сцепляя пальцы в замок, как будто это могло защитить её.

— Убери руки, — сказал он спокойно.

Она замотала головой — мелко, лихорадочно, волосы разметались по ковру, — и сжалась ещё сильнее, вжимаясь локтями в бока.

Он наклонился, прижал провод к тыльной стороне её запястья — короткий разряд, — и она дёрнулась, взвизгнув, руки распахнулись сами собой, повинуясь рефлексу, а не воле.

— Я сказал — убери руки.

Он прижал провод к другому запястью — дольше, сильнее. Она закричала, выгнулась, и руки её разошлись в стороны, распластавшись по ковру, ладони вверх, пальцы растопырены, обломанные ногти блестят в тусклом свете. Она лежала распятой, грудь вздымалась, вздрагивая, — два идеальных полушария, подрагивающих, как желе, в такт её рваному дыханию.

Миша поднёс провод к левому соску — медленно, давая ей возможность рассмотреть процесс в деталях.

— Теперь ты поняла? — спросил он почти участливо. — Я всё равно это сделаю, но, если ты будешь мне мешать играть, я сожгу нахуй это пластиковое вымя.

Он прижал провод.

Вика закричала — длинно, пронзительно, до хрипоты. Тело её выгнулось, ягодицы оторвались от ковра, силиконовые полушария дёрнулись, качнулись, ударились друг о друга. Соски сморщились, налились багровым, набухли, как вишни. Её пальцы впились в ворс злосчастного ковра.

— А теперь правая, — сказал он, переводя провод. — Чтобы обе запомнили.

— Не надо, — всхлипнула она, голос ломкий, детский, не похожий на голос той гордой невесты, что смотрела на него свысока. — Пожалуйста, не надо, я сделаю всё, что хочешь, только не это...

— Ты и так сделаешь всё, что я хочу, — сказал он ровно.

Он водил проводом по её груди — от соска к соску, по ложбинке, по нижнему краю импланта, — и она дёргалась под каждым прикосновением, выгибаясь, вскрикивая, а потом просто скуля, обмякнув, руки безвольно распластаны по ковру, пальцы подрагивают.

Когда он наконец убрал провод, она лежала неподвижно, хватая ртом воздух. Кожа её груди была исполосована красными следами, соски набухли, потемнели, покрылись испариной. Слёзы текли по вискам, смешиваясь с потом, с размазанной тушью, с липкой слюной, что тянулась от уголка рта к уху.

Он наклонился и лизнул её сосок — длинным, медленным, влажным движением языка. Она вздрогнула всем телом, но не отстранилась. Не посмела.

— Хорошая девочка, — сказал он и достал из ящика вибратор — розовый, длинный, с реалистичной головкой, явно не новый. Он включил его — игрушка зажужжала, вибрируя в его руке.

— Иринин, — сказал он, помахав вибратором перед её лицом. — Любит, когда я ей вставляю. Теперь твоя очередь.

Она не сопротивлялась, когда он раздвинул ей ноги коленом и вставил вибратор во влагалище — тот вошёл легко, скользко от её собственных выделений и его спермы. Он включил максимальную мощность, и вибрация разошлась по всему телу, заставляя её дрожать мелкой дрожью.

— Смотри на меня, — приказал он, садясь перед ней на корточки.

Она смотрела на него мутными глазами, чувствуя, как низ живота сжимается в тугой узел, как оргазм поднимается откуда-то из глубины — ей было одновременно противно собственное тело, предававшее её после пережитого и так чертовски хорошо. После этой жуткой пытки электричеством б/ушная розовая жужжалка вызывала у неё восторг.

Она кончила с криком — гортанным, животным, нечеловеческим, выгибаясь на ковре. Вибратор продолжал жужжать внутри неё, и он вытащил его только когда её тело обмякло, расслабилось, сдалось окончательно.

Она лежала на спине, глядя в потолок, раздвинув ноги. Сперма и смазка текли по внутренней стороне бёдер, впитываясь в бордовый ковёр. Она не двигалась.

Михаил поднялся с корточек, поправил джинсы, застегнул ширинку.

— Вставай, — сказал он ровным голосом. — Тебя надо почистить. Иди за мной.

Вика попыталась подняться — руки дрожали, локти подкашивались, колени разъезжались по ковру. Он не помог. Просто стоял и ждал, пока она, цепляясь за край дивана, встанет на ноги.

Она пошла за ним, спотыкаясь. В коридоре горел тусклый свет, и она увидела своё отражение в тёмном зеркале — шлюха с пустыми глазами и спутанными волосами.

Он открыл дверь ванной — маленькой, тесной, с нежно-голубой плиткой. Он включил свет — лампочка зажужжала, заморгала и загорелась белым холодным светом.

— Залезай и на колени, — сказал он, кивнув на ванную.

Она замешкалась на секунду — и этого было достаточно. Миша схватил её за волосы и надавил на плечо, заставляя забраться и опуститься. Он залез за ней следом, предварительно стащив джинсы и аккуратно сложив их на стиральной машине. Достал член — вялый, мягкий, ещё влажный после того, что было. Она буравила взглядом его волосатые ноги.

— Смотри, — сказал он.

Виктория подняла голову. Он направил член на неё — и струя мочи ударила ей в лицо.

Тёплая, солёная. Она зажмурилась, но было поздно — моча попала в глаза, в нос, в рот. Она поперхнулась, закашлялась, но он продолжал, водя струёй по её лицу, по волосам, по шее, она стекала на грудь и бёдра. Вика ощущала эти тёплые дорожки на ухоженной коже.

Михаил кончил мочиться, стряхнул остатки, глядя на неё сверху вниз. Она сидела на коленях, капли капали с подбородка на грудь.

— Оближи, — сказал он, показывая на член.

Брюнетка безропотно открыла рот и провела языком по головке. Она облизала его — медленно, тщательно, как будто это могло искупить что-то, закончить этот кошмар.

Он смотрел на неё, как на дерьмо и улыбался.

Когда она закончила, он убрал член, в трусы, вылез из ванной и вышел. Через минуту он вернулся с её платьем в руках. Смятое как дешевое тряпьё дизайнерское платье. Он швырнул его ей в лицо.

— Одевайся.

Она поймала платье дрожащими руками. Взглянула на лейку душа, но не посмела попросить разрешения смыть с себя его мочу. Она натянула платье через голову —ткань сразу прилипла к груди, к животу, к спине, облепила тело, как вторая кожа. Липкая, противная, холодная.

Он схватил её за локоть и выволок из ванной, через коридор, ко входной двери. Она спотыкалась, босая, мокрая, в липком платье, с разводами мочи на лице. Он открыл дверь.

— Вали, — сказал он и подтолкнул её в спину, — Бельишко твоё оставляю себе на память.

Она вылетела на площадку. Следом вылетели её босоножки и сумочка. Дверь захлопнулась.

В каком-то трансе Вика спустилась по лестнице, держась за перила дрожащими руками. На первом этаже она толкнула дверь подъезда — и свежий воздух ударил в лицо. Прохладный и такой чистый.

Вика достала телефон и нажала на иконку такси, заказала машину. Экран показывал, что машина будет через 7 минут. Она подняла голову к небу. И вдруг — странное, пугающее, ледяное спокойствие. Она стояла на тротуаре в мокром оливковом платье, обоссанная, изнасилованная и думала: «Может, так и надо. Может, это и есть то, чего я заслуживаю. Может, я только для этого и гожусь».

Машина подъехала через пять минут. Она села на заднее сиденье, и водитель — пожилой мужчина с седыми усами — покосился на неё в зеркало заднего вида. Она видела, как он поморщился от запаха. Она отвернулась к окну.