Марго выздоравливала медленно, но неуклонно. Каждое утро она просыпалась на соломенном тюфяке в заброшенном складе, чувствуя, как тело ещё ноет от побоев и унижений, но внутри уже разгорался холодный, яростный огонь. Она смотрела на свои руки — худые, с обломанными ногтями — и видела в них орудие будущей мести. Шарлотта кормила её мясным бульоном, поила красным вином, заставляла ходить по комнате, пока ноги не переставали дрожать.

— Ты станешь сильной, — говорила Шарлотта, массируя её плечи. — Я сделаю из тебя бойца. Но сначала ты должна простить своё тело за то, что оно пережило.

— Я не могу его простить, — отвечала Марго, сжимая кулаки. — Но я могу сделать его оружием.

Через две недели Шарлотта принесла первую шпагу — лёгкую, гибкую, с потёртым эфесом. Она поставила Марго перед собой, поправила ей ноги, развернула плечи.

— Держи так, — сказала она, касаясь её запястья. — Удар идёт не от руки, от всего корпуса. Смотри.

Она сделала выпад — быстрый, как укус змеи, — и клинок рассек воздух с тонким свистом. Марго повторила, но движение вышло неуклюжим, запястье дрогнуло.

— Ещё, — велела Шарлотта. И снова. И снова.

Дни превратились в недели. Они тренировались с утра до вечера — на пыльном пустыре за складом, под палящим солнцем Кадиса. Марго училась держать шпагу, парировать удары, уклоняться и наносить колющие в сердце. Она падала, сбивала ладони в кровь, но каждый раз вставала с новой злостью. Её ненависть к мужчинам росла вместе с мастерством — каждый выпад был направлен не в воздух, а в лица тех, кто её насиловал: Боунса, Тобиаса, Крюка, толстого хозяина борделя. Она представляла их на месте мишеней и вкладывала в удар всю свою ярость.

— Сильнее! — кричала Шарлотта, отбивая её атаки. — Ты должна бить так, чтобы клинок проходил сквозь плоть, а не застревал в рёбрах!

— Я хочу, чтобы они истекли кровью! — рычала Марго, делая выпад за выпадом.

Шарлотта учила её не только шпаге. Она показала ей, как метать ножи — короткие, с тяжёлым лезвием, которые летят точно в цель. Марго часами втыкала их в соломенные чучела, представляя, что это глотки пиратов. Она училась скакать на лошади — сначала на старой кляче, потом на быстром жеребце, которого Шарлотта украла у одного негоцианта. Она не боялась падений — она вскакивала с земли, стирала кровь с колен и снова забиралась в седло, сжимая поводья так, что костяшки белели.

— Ты — моя лучшая ученица, — говорила Шарлотта, когда однажды Марго на скаку выхватила саблю и срубила ветку с дерева одним ударом. — Ты злее меня.

— Я не злая, — отвечала Марго, спрыгивая с лошади и поправляя сбившуюся одежду. — Я справедливая. Каждый из них получит по заслугам.

Но ночи были другими. Когда солнце садилось и склад погружался в темноту, они зажигали свечу, стелили на пол мягкую овечью шкуру, которую Шарлотта раздобыла у торговцев, и сбрасывали с себя дневную броню — грубые рубахи, мужские штаны, перевязи для груди. Они оставались только собой — двумя женщинами, которые нашли друг друга в аду.

Шарлотта не торопилась. Она начинала с поцелуев — долгих, тёплых, касалась губами лба Марго, её скул, её век, где ещё не сошли синяки. Она целовала шрамы на её запястьях, оставленные верёвками, и шептала: «Я люблю тебя. Никто больше не сделает тебе больно»

Марго плакала в ответ, прижимаясь к ней всем телом. Она чувствовала, как в груди тает лёд, который сковал её сердце в борделе. Шарлотта гладила её короткие рыжие волосы, спускалась к шее, к ключицам, туда, где бился пульс, и целовала каждый дюйм кожи, пока Марго не начинала дрожать от нежности.

Они любили друг друга медленно, словно боялись сломать ту хрупкую гармонию, которую выстраивали с таким трудом. Шарлотта укладывала Марго на шкуру, разводила её ноги и опускалась между ними, касаясь языком её сокровенного места, даря ей такие ласки, которые никто из мужчин не мог дать — нежные, ритмичные, доводящие до экстаза. Марго вцепилась в её волосы, выгибалась, стонала, и внутри неё разрасталась волна, смывающая всю грязь, все унижения, все ночи, когда чьи-то грубые руки сжимали её бёдра.

— Да... да, Шарлотта... — шептала она, чувствуя, как оргазм захлёстывает её, тёплый и очищающий. — Только ты... только ты....

Шарлотта поднималась к ней, покрывая поцелуями живот, грудь, и ложилась рядом, прижимая к себе. Марго поворачивалась, целовала её в губы, ощущая на языке собственный вкус, и проводила рукой по её телу — сильному, мускулистому, с перевязанной грудью, которая ночью была мягкой и нежной. Она находила пальцами её влажность и проникала внутрь, двигаясь медленно, в ритме их дыхания. Шарлотта закрывала глаза и отдавалась этой ласке, чувствуя, как Марго заботится о ней так же, как она — о Марго.

Их любовь была неистовой и нежной одновременно. Иногда они менялись ролями — Шарлотта была сверху, иногда Марго садилась на неё, двигая бёдрами, сжимая внутри неё пальцы, пока обе не достигали пика, сливаясь в объятиях, мокрые от пота и слёз. Они шептали друг другу клятвы, обещания, что больше никогда не расстанутся, что убьют всех, кто их разлучил, и уедут в земли, где их никто не осудит.

— Я ненавижу мужчин, — говорила Марго, лёжа на плече Шарлотты и глядя на тени свечи. — Всех, кроме одного — моего отца, который был добр. Но он умер. Остальные — звери. Они используют, берут, ломают. Ты — единственный человек, кому я доверяю.

— Я тоже ненавижу мужчин, — отвечала Шарлотта, поглаживая её спину. — Но мы не будем такими, как они. Мы будем сильными, но мы сохраним нежность. Для нас.

Они лежали в темноте, переплетённые телами, и Марго чувствовала, как её ненависть утихает, уступая место чему-то новому — желанию жить, любить и мстить. Завтра они снова будут тренироваться, учиться стрелять из мушкета, планировать нападение на «Морского дьявола». Но сегодня, сейчас, она была просто женщиной, которую любила другая женщина, и это было лучшее лекарство, чем все ножи и шпаги мира.

А где-то далеко, в гареме марокканского купца, Эстефания, уставшая от ночных утех, смотрела в ту же луну и не знала, что где-то в порту Кадиса две женщины собирают армию мести, которая однажды придёт и за ней.

Марго и Шарлотта выследили дом Хасана аль-Кабира в лабиринте узких улочек мавританского квартала Кадиса. Две недели они собирали сведения, подкупали слуг, изучали расположение комнат. И вот настала ночь, когда они перелезли через высокую стену, бесшумно, как кошки, и двинулись внутрь. Марго держала в одной руке шпагу, в другой — кинжал. Шарлотта несла заряженный пистолет и свою верную саблю. Обе были одеты в мужскую одежду — свободные рубахи, штаны, сапоги. Груди туго перевязаны, волосы спрятаны под шляпами.

— Вторая дверь направо, — прошептала Шарлотта, указывая на коридор, который им описал подкупленный евнух. — Там покои хозяина. А в соседней комнате — гарем для мальчиков. Он должен быть там.

Они бесшумно сняли двух стражников у входа — Марго одним ударом ножа в горло, Шарлотта — удушающим приёмом. Телохранители Хасана были сильными, но не ожидали нападения. Кровь пропитала ковры, но никто не поднял тревоги

Войдя в покои, они застали Хасана сидящим на подушках с кальяном. Он не успел даже вскрикнуть — Шарлотта приставила остриё сабли к его горлу, а Марго зашла сзади, наставив кинжал на поясницу.

— Где он? — рыкнула Шарлотта. — Где мальчик, которого ты купил у пиратов?

Хасан побледнел, кальян выпал из рук. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался только хрип. В этот момент из соседней комнаты, затянутой шёлком, выбежала Эстефания — в прозрачном розовом кафтане, с распущенными волосами, накрашенная, как всегда. Увидев Шарлотту и Марго, она застыла, прижав руки к груди.

— Нет! — вскрикнула она тонким голосом. — Не убивайте его!

Марго обернулась, и в её глазах вспыхнула ярость.

— Что? Он тебя насиловал! Трахал каждую ночь! Мы пришли освободить тебя, а ты заступаешься за него?

Эстефания бросилась вперёд и встала между Шарлоттой и Хасаном, заслоняя его телом.

— Он был добр ко мне! — выкрикнула она, и голос её дрожал от слёз. — Он называл меня «женщина». Он дал мне носить шёлк, он говорил, что я красивая. Он не бил меня, не издевался, как пираты. Он просто... любил меня. По-своему. Я знаю, что это неправильно, я знаю, что это рабство. Но он признавал во мне женщину.

Шарлотта опустила саблю. Она смотрела на Эстефанию и видела в её глазах не страх — странное спокойствие, почти счастье. Марго замерла с кинжалом, не зная, что делать. Её ненависть к мужчинам требовала крови, но любовь к Эстефании — понимания.

— Ты с ума сошла, — прошептала Марго, но голос её дрогнул. — Он купил тебя, как вещь. Как собаку.

— Как женщину, — поправила Эстефания, вытирая слёзы. — Собаку не называют «моя жемчужина». Собаку не наряжают в кружева. Я знаю, что он использовал меня, но он ни разу не назвал меня мальчиком. Для всего мира я — мерзость, для него — я была его женщиной. Не отнимайте у меня это.Хасан, всё ещё бледный, смотрел на Эстефанию с изумлением. Он не ожидал заступничества. Он протянул дрожащую руку и коснулся её плеча.

— Она права, — сказал он тихо. — Я купил её, я брал её, но я никогда не причинял ей зла. Я давал ей шёлк и нежность, потому что видел в ней то, что она хотела видеть в себе. Я — грешник, я торгую людьми, но с ней я был мягче, чем с другими.

Шарлотта долго молчала, глядя на Хасана. Потом перевела взгляд на Эстефанию и увидела в её лице ту самую девочку в голубом шёлке, о которой та рассказывала. Она вздохнула и убрала саблю.

— Хорошо, — сказала она холодно. — Мы оставим его в живых. Но только потому, что ты просишь. Мы забираем тебя с собой. И если он когда-нибудь посмеет снова купить ребёнка или юношу для утех, я вернусь и перережу ему горло. Понял, купец?

Хасан поспешно закивал.

— Я понял. Клянусь Аллахом

Марго медленно убрала кинжал, но в её взгляде осталась горечь. Она обошла араба, взяла Эстефанию за руку и притянула к себе, обняв.

— Ты глупая, — прошептала она. — Но я люблю тебя. Пойдём отсюда.

Они покинули дом Хасана так же бесшумно, как вошли. Эстефания накинула тёмный плащ, который дала ей Шарлотта, и в последний раз обернулась на араба, стоявшего в дверях. Он смотрел на неё с грустью и, кажется, с благодарностью.

— Прощай, маленькая жемчужина, — прошептал он.

Эстефания улыбнулась ему сквозь слёзы и пошла за своими спасительницами. Она знала, что оставляет за спиной тюрьму, но в этой тюрьме её звали женщиной. И это был урок, который она пронесёт через всю жизнь: даже в самом грязном зеркале можно увидеть себя настоящую, если очень захотеть.

Они вышли на пустынную набережную, где их ждала лошадь и две маленькие лодки. Шарлотта помогла Эстефании сесть в седло, Марго взобралась сзади, прижимаясь к ней спиной.

— Куда мы теперь? — спросила Эстефания, кутаясь в плащ.

— На север, — ответила Шарлотта, вскочив на вторую лошадь. — Там, в горах, есть деревня, где женщины

правят, а мужчины — слуги. Мы будем там жить. Без страха.

Марго обняла Эстефанию за талию и поцеловала в висок.

— И без мужчин, — добавила она, и в голосе её слышалась надежда.

И они поскакали под звёздами, трое изгоев, которые нашли друг друга, чтобы начать новую жизнь. Каждая из них была сломлена по-своему, но все они знали главное: никто не имеет права решать, кем им быть. И даже если мир против них, они будут жить так, как хотят — как женщины, которые сами выбрали свою судьбу.