Меня зовут Фрида Бэггинс. Мне тридцать три года, а у нас, хоббитов, это тот самый возраст, когда тебя наконец официально считают взрослой: можно наследовать норы, пить эль наравне со стариками и никто больше не спрашивает, не рано ли тебе за шатёр с парнями. Хотя, честно говоря, никто и раньше особо не спрашивал.

Я невысокая даже для хоббитянки, с копной тёмных кудрей, которые никогда не лежат как надо, с большими голубыми глазами, о которых все говорят "ну прямо как у эльфийки", и с попкой, о которой говорят ещё чаще и куда менее поэтично. Попка у меня действительно знатная: круглая, высокая, упругая, и в Хоббитоне её знает, кажется, каждый второй. Не по слухам.

Если вы думаете, что жизнь в Шире скучная, то вы просто никогда не видели, как у нас начинается обычное утро.

* * *

В то утро, за день до праздника Бильбо, я проснулась от запаха жареного бекона и от того, что кто-то гремел посудой на кухне. Солнце светило в круглое окошко, птицы орали как ненормальные, и в Бэг-Энде пахло пирогами: Бильбо третий день подряд гонял поваров.

Я накинула тонкую ночную рубашку, которая едва прикрывала бёдра, и, позёвывая, босиком прошлёпала в кладовку. Мне нужно было малиновое варенье. Без малинового варенья утро у меня не начинается, это все знают.

Кладовка у Бильбо огромная, как отдельная нора: полки до потолка, бочки с соленьями, связки лука и колбас, круги сыра, мешки муки и банки, банки, банки. Малиновое, разумеется, стояло на самой верхней полке. Я подтащила табуретку, встала на неё на цыпочки и потянулась. Рубашка, естественно, задралась, и вся моя голая попка оказалась ровно на уровне глаз любого, кто войдёт в дверь.

Вошли двое.

— О-о-о, доброе утро, Шир! — пропел Пиппин. — Вот это вид! Мэрри, смотри, какой рассвет! — Вижу, вижу, — отозвался Мэрри, плюхаясь на бочку с яблоками у двери. — Два рассвета даже. Круглых.

Перегрин Тук и Мериадок Брендибак, мои троюродные братцы, лучшие друзья и главная головная боль всего Хоббитона. Пиппин, рыжеватый, вечно растрёпанный, с глазами, в которых круглосуточно горит какая-нибудь глупость. Мэрри, чуть повыше, посолиднее, с ленивой ухмылкой и привычкой появляться там, где пахнет едой или весельем.

— Мальчики, я варенье достаю, — сказала я, не оборачиваясь и продолжая шарить рукой по полке. — Не мешайте. — Да мы и не мешаем, — Пиппин уже подошёл вплотную. Я почувствовала, как его тёплые ладони легли мне на бёдра. — Мы страхуем. Ты же можешь упасть. Табуретка шатается. — Табуретка не шатается. — Сейчас начнёт, — хихикнул Мэрри.

Пиппин погладил мою попку обеими руками, медленно, с удовольствием, сжал ягодицы, развёл их в стороны и звонко поцеловал одну из них. Я фыркнула. Потом почувствовала, как его пальцы скользнули между моих ног, туда, где у меня всё было ещё тёплым и сонным, и легко, привычно провели по складочкам снизу вверх.

— Пиппин, ну ты серьёзно? С утра? — А когда ещё? Днём праздник готовить, вечером пить. Утро — самое время.

Его пальцы двигались неторопливо: погладили, раздвинули губки, нашли клитор и закружили вокруг него. Я перестала делать вид, что ищу варенье, и вцепилась в полку обеими руками. Внизу живота стало горячо, и очень скоро его пальцы уже скользили легко и влажно.

— Ну вот, — довольно сказал Пиппин. — А говорила, не с утра.

Я услышала, как шуршат его спущенные штаны. Он придержал меня одной рукой за талию, а другой направил свой член, провёл горячей головкой по моим мокрым губкам, раз, другой, собирая влагу, и медленно вошёл в меня спереди. Не в попку. Я тогда ещё даже не знала, насколько это будет важно.

— Ох... — выдохнула я, привставая на цыпочки на табуретке. Он заполнил меня целиком, прижался бёдрами к моей заднице и замер. — Утро доброе, Фрида, — промурлыкал он мне в спину. — Доброе, — простонала я. — Теперь-то уж точно.

Он начал двигаться. Табуретка и правда зашаталась, и мне пришлось крепче держаться за полку, а Пиппин держал меня за бёдра и вбивался снизу вверх, коротко и ритмично. Банки на полке позвякивали в такт. С каждым толчком из меня вырывался тихий стон, а его яйца мягко шлёпали по мне сзади.

— Пиппин, давай быстрее, — лениво сказал Мэрри с бочки, хрустя яблоком. — Моя очередь. Ты обещал, что до завтрака. — Сейчас-сейчас... ох, Фрида, какая же ты тёплая с утра... какая мокренькая...

И, конечно, именно в эту минуту в дверь постучали.

На пороге стоял Сэм. Сэмуайз Гэмджи, сын нашего садовника, мой лучший друг с тех пор, как мы вместе воровали морковку с грядок старого Мэггота. Крепкий, круглолицый, с соломенными волосами и руками, которые умеют вырастить что угодно. В руках у него был поднос: две кружки дымящегося чая и тарелка оладий с мёдом.

Он посмотрел на меня, на табуретку, на Пиппина, который даже не подумал остановиться, на Мэрри с яблоком, и уши у него медленно стали цвета спелой свёклы.

— Доброе утро, госпожа Фрида, — выдавил он. — Я это... чай. Я поставлю. Вот тут. — Спасибо, Сэм, ты прелесть, — выдохнула я между толчками. — Оладьи с мёдом? — С мёдом, — убито сказал Сэм и поставил поднос на мешок с мукой.

Постоял. Посмотрел на Мэрри. — А очередь... она большая? — Сэм, — мягко сказала я, оглядываясь на него через плечо, пока Пиппин продолжал меня трахать. — Мы же это обсуждали. — Обсуждали, — вздохнул он.

И ушёл, ссутулившись так, будто нёс на спине весь Шир вместе с Бри.

Мне было его жаль. Правда. Сэм — самый верный, самый добрый хоббит на свете. Он влюблён в меня с тех пор, как мы были совсем молодыми, и все в Хоббитоне об этом знают. Просто... он друг. Как с другом-то? Это всё равно что заниматься этим с родным огородом.

Пиппин тем временем задышал чаще, ухватил меня покрепче и начал вбиваться быстрее и глубже, так что табуретка заскрипела совсем жалобно. — Ох, Фрида... ох, я сейчас... — Давай, давай, — подбодрила я. — Кончай уже, там оладьи стынут.

Он вжался в меня до упора, застонал мне в спину, и я почувствовала, как он пульсирует внутри, наполняя меня тёплым. Постоял так, отдуваясь, потом вышел, и по моему бедру сразу поползла тёплая капля.

— Ну наконец-то, — Мэрри отбросил огрызок, встал и уже на ходу расстёгивал штаны. — Фрида, слезай с табуретки, я тебя на мешок с мукой положу. Там мягче.

Варенье я в итоге всё-таки достала. Ела его потом прямо ложкой из банки, лёжа животом на мешке с мукой, пока Мэрри неторопливо брал меня сзади, держа за кудри, и рассказывал, как они с Пиппином вчера украли у Гендальфини ящик с фейерверками. Мука потом была у меня везде. Варенье тоже.

Ничего особенного. Обычное утро в Шире.

* * *

Праздник Бильбо готовили неделями. Сто одиннадцать лет — это вам не шутки, такого в Шире не помнили со времён Старого Тука. На лугу за Бэг-Эндом выросли огромные полосатые шатры, между деревьями натянули гирлянды разноцветных фонариков, телегами завозили бочки эля и пива, на кухнях пекли пироги, жарили поросят и коптили рыбу.

Хоббиты со всей округи съезжались с самого утра, и к полудню вокруг Бэг-Энда творилось то, что у нас называется "приличное веселье". Кто-то играл на скрипке, кто-то плясал, дети носились между столами, старики спорили о погоде и урожае. А за шатрами, в высокой траве и под кустами смородины, занимались тем, чем у нас принято заниматься, когда хорошо на душе. Никто не обращал на это особого внимания, разве что проходящие мимо тётушки давали советы.

— Дорогуша, ноги повыше подними, ему так удобнее будет! — крикнула толстушка Рози Хлопкинс какой-то парочке, проходя мимо с подносом пирожков.

А потом по дороге загрохотала телега.

Её я узнала издалека. Высокая остроконечная серая шляпа, длинные серебристые волосы, развевающиеся на ветру, посох, прислонённый к бортику, и груда ящиков с фейерверками позади. Гендальфиня Серая. Волшебница, которая старше, чем все холмы Шира вместе взятые, и которая при этом выглядит как высокая, статная женщина с умными серыми глазами, тонкими морщинками у губ и такой грудью под серым плащом, что у половины хоббитов на её пути случается внезапная потребность присесть.

— Ты опоздала! — крикнула я, выбегая на дорогу.

Она натянула вожжи, смерила меня строгим взглядом из-под полей шляпы. — Волшебница никогда не опаздывает, Фрида Бэггинс. И не приходит раньше. Она приходит ровно тогда, когда кто-то уже успел соскучиться.

А потом её лицо расплылось в широкой улыбке, и я с визгом запрыгнула к ней на телегу. Мы обнялись. От неё пахло дымом, травами, дорожной пылью и чем-то далёким, чего в Шире не бывает.

— Ну, как тут старый проказник? — спросила она, трогая лошадь. — Бильбо? Носится как ужаленный. Всё про какой-то сюрприз говорит. И ещё... — я замялась. — Странный он в последнее время. То смеётся, то задумывается надолго. Как будто прощается со всем.

Гендальфиня ничего не ответила. Только как-то неуловимо посерьёзнела и долго смотрела вперёд, на дымок над Бэг-Эндом.

* * *

Бильбо встретил её на крыльце, и они долго сидели в кабинете за трубками. Я, конечно, подслушивала у двери, а как иначе? Но слышала только обрывки: "...пора уходить..." "...ты уверен?" "...нельзя оставлять его при себе вечно..." "...оставлю всё Фриде".

Всё. Это слово потом весь день не давало мне покоя.

Вечером Бильбо позвал меня к себе в кабинет. Там было тихо и полутемно, только трещал камин, и пахло табаком и старой бумагой. Бильбо стоял у огня с бокалом вина и смотрел на пламя. В отблесках он выглядел ещё бодро, с седыми кудрями и живыми глазами, но я впервые заметила, какие тонкие у него стали руки.

— Фрида, девочка моя. Знаешь, сколько лет я храню одну вещь? — Ты про свою коллекцию трубок? Он хмыкнул. — Нет. Помнишь мои рассказы про путешествие? Про пещеру, про Голлума, про загадки в темноте? — Конечно. Ты рассказывал их сто раз. — Я рассказывал не всё.

Он поставил бокал на каминную полку и медленно повернулся ко мне. — Там, в пещере, я нашёл кольцо. Только это было не простое кольцо, Фрида. И носить его на пальце, как в моих сказках, было невозможно. Оно...

Бильбо закашлялся, и его щёки слегка порозовели. Для старого хоббита, который за свою жизнь повидал всякого и рассказывал об этом за ужином без всякого стеснения, это было зрелище редкое.

— Оно, скажем так, носилось в другом месте. Анальное. Кольцо. Всевластия.

Я моргнула. — Ты шутишь. — Совсем нет. Шестьдесят лет оно было во мне. Ну, не в прямом смысле, конечно, — поспешно добавил он. — Это сначала оно было кольцом, а потом растворилось во мне, как сахар в чае. Теперь это скорее сила. Чары. И её нельзя просто так выбросить. Её можно только передать.

Он помолчал, глядя в огонь. — Я ухожу, Фрида. Далеко. Хочу ещё раз увидеть горы. И эльфов. И, может быть, наконец дописать свою книгу. А силу эту оставить не на кого, кроме тебя. Передаётся она... ну... тем же путём, каким носится.

До меня дошло не сразу. А когда дошло, я фыркнула от смеха: — Бильбо, ты что, просишь меня подставить тебе попку на прощание? — Если коротко, то да, — он смущённо почесал затылок. — Но решать тебе. Если не хочешь — найду другой способ. Наверное. Когда-нибудь.

Я подумала ровно три секунды. Во-первых, это Бильбо, и я любила его больше всех на свете. Во-вторых, анальный секс я обожала, как свежие грибы с маслом, то есть страстно, часто и без малейшего стыда. В-третьих, кольцо всевластия! Это же звучит как самое настоящее приключение, а о приключениях я мечтала с детства, слушая его сказки.

— Давай, — сказала я. — Только аккуратно, ты всё-таки старенький. — Старенький, — обиделся Бильбо. — Посмотрим ещё, кто тут старенький.

* * *

Он смахнул со своего огромного дубового стола свитки и чернильницы, оставив только старые карты, и похлопал по столешнице. — Ложись-ка сюда, животиком.

Я легла грудью на стол, прямо на карту Средиземья, щекой куда-то в район Мглистых гор. Стол был прохладный и гладкий. Я задрала юбку на поясницу, спустила панталончики до щиколоток и переступила через них. Прохладный воздух коснулся голых ягодиц, и по коже побежали мурашки.

Бильбо встал позади меня. Я почувствовала его тёплые сухие ладони на своих бёдрах. Он медленно провёл ими вверх, по ягодицам, огладил каждую, словно примеряясь, а потом развёл их в стороны большими пальцами и тихонько присвистнул.

— Ох, Фрида... Какая же у тебя попка. Круглая, упругая, как два спелых яблочка. А дырочка-то, гляди, сама подмигивает. — Она просто знает, что сейчас будет весело, — хихикнула я в карту.

Он взял с полки маленькую глиняную баночку с маслом. У хоббитов масло всегда под рукой, и не только для блинов. Я услышала, как он открывает крышку, а потом почувствовала холодную скользкую каплю прямо на дырочке. Я вздрогнула. Бильбо начал размазывать масло подушечкой пальца, медленно, по кругу, обводя тугое колечко, слегка надавливая в центр и снова отпуская.

Я расслабилась и выдохнула. Он надавил чуть сильнее, и кончик его пальца мягко скользнул внутрь, на одну фалангу. Я ойкнула, а он замер, дав мне привыкнуть, потом вошёл глубже, до самого конца, и начал медленно двигать пальцем туда-сюда, поворачивая его, растягивая меня изнутри.

— Расслабься, девочка, не зажимайся. Вот так. Умница.

Через минуту к первому пальцу добавился второй. Стало туже, приятно распирало. Он раздвигал пальцы внутри меня ножницами, добавлял масла, и очень скоро я уже сама начала подаваться назад, насаживаясь на его пальцы, и тихонько постанывать.

— Ну хватит меня мучить, старый ты развратник, — простонала я. — Давай уже.

Бильбо хмыкнул. Пальцы выскользнули из меня, оставив после себя пустоту и лёгкое тянущее ощущение. Я услышала, как он расстёгивает пояс и как шуршат его бархатные штаны, падая на пол. Потом он снова положил одну ладонь мне на поясницу, прижимая меня к столу, а другой, судя по звуку, густо смазал свой член.

К моей скользкой, уже приоткрывшейся дырочке прижалась горячая, твёрдая головка. Для хоббита ста одиннадцати лет он оказался удивительно бодр, и, судя по тому, что я чувствовала, совсем не маленький.

Бильбо надавил. Сначала ничего не происходило, тугое колечко сопротивлялось. Потом он надавил сильнее, и оно нехотя, медленно начало раскрываться, растягиваясь вокруг его головки. Я закусила губу и глубоко выдохнула, стараясь расслабиться. Был короткий миг лёгкой жгучей боли, а потом головка проскочила внутрь, и колечко сомкнулось вокруг ствола.

— О-ох... Бильбо... какой ты толстый... — Шестьдесят лет тренировок, девочка моя. Терпи. Сейчас станет хорошо.

Он не двигался, держа меня за бёдра. Только головка внутри, и больше ничего. Я дышала, чувствуя, как тело привыкает. А потом он начал медленно, по чуть-чуть, входить глубже. Сантиметр за сантиметром его член погружался в мою попку, растягивая и заполняя меня, и это сладкое, распирающее чувство полноты разливалось по всему телу, от поясницы до кончиков пальцев на ногах. Наконец его пах мягко прижался к моим ягодицам. Он был во мне целиком.

— Вот так, — выдохнул он. — Вся. До конца. — Ох... я чувствую тебя... прямо в животе...

Он подождал ещё немного, а потом начал двигаться. Медленно и глубоко. Вытаскивал почти до самой головки, так что я чувствовала, как колечко тянется следом за ним, и снова погружался до упора, пока его бёдра не упирались в мою попку. Влажно хлюпало масло. Стол поскрипывал. Чернильница, которую он не до конца убрал, съехала к краю и плюхнулась на ковёр. Мне было совершенно наплевать.

— Да... вот так... трахай мою попку, Бильбо... глубже... — Ах ты ж маленькая ненасытная задница, — пропыхтел он, постепенно ускоряясь. — Вся в меня. Бэггинсы всегда любили, когда их хорошенько натягивают.

Он перехватил меня поудобнее, одной рукой за талию, другой взял за кудри на затылке, и задвигался быстрее. Теперь каждый толчок был коротким и сильным, и его бёдра звонко шлёпались о мои ягодицы. Я вцепилась в края стола. Каждый удар отдавался горячей волной где-то глубоко внизу живота, и я, сама того не заметив, просунула руку между ног и начала тереть свой клитор в такт его движениям.

Я стонала всё громче, совершенно не стесняясь, что под окнами ходят гости и наверняка всё слышат. — Бля-а-ать, да! Да! Сильнее, старый хрыч, выеби меня как следует! Разъеби мою жопку! — Это я-то хрыч?!

Бильбо шлёпнул меня по ягодице ладонью так, что по кабинету разнёсся звонкий хлопок, а кожа вспыхнула. И задвигался совсем бешено, вбиваясь в меня с такой силой, что стол поехал по полу.

Я кончила первой. Волна поднялась откуда-то из глубины, где его член долбил меня изнутри, и накрыла с головой. Я закричала в карту Средиземья, всё моё тело задрожало, ноги подкосились, и я сжалась вокруг его члена так сильно, что он охнул.

И в этот момент он вогнал себя в меня до самого конца и замер. Я почувствовала, как его член дёргается и пульсирует глубоко в моей попке, как горячее семя толчками выплёскивается внутрь, заполняя меня.

И вместе с ним в меня вошло что-то ещё.

Это было похоже на тепло. На свет. На тихий, тонкий звон где-то в самой глубине меня. Золотистое сияние разлилось изнутри, поднялось по позвоночнику до самой макушки, и на одно мгновение комната перед моими глазами потемнела, а мне почудилось, что я слышу шёпот. Далёкий, чужой, на грубом гортанном языке, которого я не знала. И ещё мне показалось, что где-то очень далеко открылся огромный огненный глаз и посмотрел прямо на меня.

А потом всё стихло.

Бильбо медленно вышел из меня. Я почувствовала, как тёплое потекло по внутренней стороне бедра. Он тяжело опустился в кресло и вытер лоб. — Вот и всё, — сказал он устало, но как-то очень легко, будто сбросил с плеч мешок с камнями, который таскал шестьдесят лет. — Теперь оно твоё.

Я выпрямилась, придерживаясь за стол. Ноги дрожали, попка сладко ныла. — И... что оно делает?

Бильбо помолчал, а потом заговорил очень серьёзно, глядя мне прямо в глаза: — Запомни, Фрида. Твоя сексуальная попка теперь не просто дырка для членов. В ней заключена огромная сила, и лучше бы тебе её сдерживать от посторонних, да... хотя бы от посторонних. Тот, кто войдёт в тебя туда, станет твоим. Будет исполнять всё, чего ты пожелаешь, и мечтать только о том, чтобы повторить. Со временем это проходит. Но пока оно действует... — он поморщился, — кое-кто далеко на востоке это чувствует. И ему это очень нравится. — Кто? — Лучше спроси у Гендальфини. Она знает больше меня.

* * *

Праздник гремел до глубокой ночи.

Бильбо произнёс речь, которую никто не понял: "Я не знаю и половины из вас наполовину так хорошо, как хотел бы, и мне нравится меньше половины из вас наполовину так сильно, как вы того заслуживаете!" Гости переглядывались и чесали затылки. Лобелия Саквиль-Бэггинс громко фыркнула.

А Пиппин с Мэрри под шумок стащили из телеги Гендальфини огромную ракету в форме дракона и запустили её прямо над шатром. Огненный дракон с рёвом пронёсся над головами, рассыпая искры, и половина Шира с визгом попадала в траву. А вторая половина, воспользовавшись тем, что все уже и так лежат, начала друг друга раздевать.

Я стояла у края поляны, и внутри у меня всё ещё тихонько звенело. Попка тёплая, как будто внутри неё лежал маленький горячий камешек.

Пиппин подбежал ко мне, весь в саже, с подпалёнными бровями, сияющий как начищенный медный котелок. — Фрида! Ты видела?! Видела дракона?! Пойдём отметим, а? Мэрри уже ждёт за шатром.

Его рука привычно легла мне на попку и полезла под юбку, к ложбинке между ягодиц. Я перехватила её за запястье. — Только не в попку, Пиппин. — Почему?! Ты же обожаешь в попку! — Сегодня... нет. Сегодня спереди. — Ну спереди так спереди, — легко согласился он. Хоббиты вообще редко спорят о таких мелочах.

За шатром, в мягкой траве, нас ждал Мэрри с бутылкой вина. А ещё через пять минут там же, на поваленном бревне, оказался Сэм. С кружкой эля.

Мэрри сел на траву, прислонившись спиной к шатру, спустил штаны, и я встала перед ним на четвереньки, взяв его член в рот. Он запустил пальцы мне в кудри и тихо застонал. Пиппин пристроился сзади, между моих разведённых коленей, задрал мне юбку на спину, и, придерживая меня за бёдра, вошёл в мою мокрую киску одним длинным толчком. Я замычала, не выпуская Мэрри изо рта.

Они быстро поймали общий ритм: Пиппин толкался в меня сзади, и каждым толчком насаживал меня ртом на член Мэрри. Я качалась между ними, как лодочка на волнах, слюна текла по подбородку, а между ног всё хлюпало.

Сэм сидел на бревне и тоскливо смотрел. — Сэм, хочешь пирожок? — выдохнула я, на секунду выпустив Мэрри изо рта, потому что мне правда было его жаль. — Не хочу я пирожок, — буркнул Сэм и залпом допил эль.

* * *

Бильбо исчез на следующий вечер. Точнее, сначала он исчез на минутку в нашей кладовке.

Праздник уже затихал, гости расползались по домам. Я зашла в кладовку за сыром, а он уже стоял там: в дорожном зелёном плаще, с тяжёлым рюкзаком за спиной и с посохом в руке.

— Решил попрощаться как следует, — сказал он и подмигнул. — На дорожку. Чтобы закрепить. — Закрепить? Бильбо, ты уже всё передал. — Ну так, закрепить. Для надёжности. — Он покраснел до самых ушей. — Ладно. Я просто хочу ещё раз. Ты против?

Я рассмеялась, повернулась к полке с сырами, ухватилась за неё и задрала юбку на поясницу. — Давай уж, путешественник. Только быстро, там Лобелия у двери ошивается. Она тебе ложки не простит.

Бильбо скинул рюкзак, спустил штаны и шагнул ко мне. Масла он на этот раз брать не стал: я ещё со вчерашнего была мягкая и податливая, а он сплюнул себе на ладонь и размазал слюну по члену. Приставил головку к моей дырочке, надавил, и она легко, почти без сопротивления раскрылась и впустила его целиком, одним скользким толчком.

Я охнула и обняла огромный круг сыра на полке, чтобы не свалиться. Бильбо держал меня за талию и трахал короткими, быстрыми, жадными движениями, звонко шлёпаясь о мои ягодицы. Корзина с картошкой рядом с нами опрокинулась, и картофелины покатились по полу.

— Ох, какая попка... какая же сладкая попка... — бормотал он мне в ухо. — Буду вспоминать её в каждой таверне отсюда до Ривенделла... — Вспоминай, вспоминай... ох, сильнее... да! Кончай в меня, старый засранец, залей мне жопку на прощание!

Он сделал ещё несколько сильных толчков, вжался в меня, захрипел, и я снова почувствовала, как он пульсирует во мне, изливаясь глубоко внутрь. Он постоял так, уткнувшись лбом мне между лопаток, тяжело дыша. Потом поцеловал меня в шею. Я почувствовала, как он выскальзывает из меня.

А когда я обернулась, его уже не было.

Только открытая дверь кладовки, лёгкий сквозняк, раскатившаяся картошка и записка, приколотая к сыру ножом: "Береги её. Ты знаешь, о чём я. Б."

И в этот момент я поняла, что внутри меня больше не тихонько звенит.

Внутри меня гудит. Как растревоженный улей.

* * *

Гендальфиня нашла меня в Бэг-Энде той же ночью. Я сидела у камина в кабинете Бильбо, завернувшись в его старый плед, и смотрела на огонь, как он накануне.

Она опустилась в кресло напротив, сняла шляпу, положила посох на колени и долго молчала, раскуривая трубку. — Он передал его тебе, — сказала она наконец. Это был не вопрос. — Передал, — кивнула я. — Расскажи мне всё, Фрида. С самого начала.

Я хотела отшутиться. Правда. Сказать что-нибудь вроде "да ничего особенного, обычный прощальный перепих на столе". Но она смотрела на меня так, что шутки застревали в горле. И я рассказала. Про стол. Про масло. Про сияние, которое разлилось по спине. Про шёпот на чужом языке и огненный глаз. Про то, что сказал Бильбо: кто войдёт — станет моим. И про то, что после кладовки внутри у меня гудит.

Гендальфиня слушала, не перебивая. А когда я закончила, медленно выпустила колечко дыма и проводила его взглядом. — Мне нужно убедиться, — сказала она. — Покажи мне. — Показать... что? — Её, Фрида. Покажи.

Я покраснела. У нас в Шире краснеть из-за такого не принято, но это была Гендальфиня. Волшебница. Подруга семьи с тех самых пор, как я себя помню.

Я встала, сбросила плед, повернулась спиной к камину и спустила штанишки до колен. Потом наклонилась вперёд, опёршись руками о спинку кресла, и выгнула спину, выставив попку. Жар от камина приятно грел голую кожу.

Гендальфиня отложила трубку, встала и подошла ближе. Опустилась на колени позади меня, и я почувствовала, как её длинные, прохладные, чуть шершавые пальцы осторожно раздвигают мои ягодицы. Она долго молча рассматривала меня, и я переминалась с ноги на ногу, чувствуя себя как на осмотре у знахарки.

— Хм, — сказала она наконец. — Выглядит совершенно обычно. Гладко выбритая. Розовая. Тугая, хотя и видно, что недавно трудилась на славу. — Спасибо, — пискнула я. — Это не комплимент, это наблюдение. Мне нужно попробовать её.

Прежде чем я успела спросить, что она имеет в виду, я почувствовала на коже её тёплое дыхание. А потом её язык.

Влажный, горячий и неожиданно мягкий. Она провела им медленно, снизу вверх, через всю ложбинку между ягодиц, от самой киски до копчика. Я вздрогнула всем телом. Потом она вернулась вниз и сосредоточилась на моей дырочке: обвела её кончиком языка по кругу, раз, другой, третий, медленно, словно пробовала незнакомое вино. Потом прижалась плотнее, полностью накрыв её губами, и начала лизать широкими, плоскими движениями.

— О-ох... Гендальфиня... — я вцепилась в спинку кресла. — Это... это у вас такой магический анализ? — Помолчи, — пробормотала она, не отрываясь. — Я сосредоточена.

Её язык кружил, лизал, надавливал в самый центр. Я чувствовала, как моё тугое колечко начинает расслабляться, мягко раскрываться ей навстречу. Это было безумно приятно. Волшебница явно знала, что делает: за пару тысяч лет у неё, видимо, было время потренироваться. Я застонала и прогнулась в спине ещё сильнее, подставляясь её рту.

— Да... ещё... лижи мою попку... ох, как хорошо...

Она обхватила мои бёдра руками, прижалась лицом к моей попке ещё плотнее, напрягла язык, и кончик его проскользнул внутрь. Совсем немного. На полногтя.

И тут она замерла.

Я почувствовала это сразу. Как будто где-то глубоко во мне повернулся ключ в замке. Гул в животе вспыхнул, и золотое тепло рванулось наружу, прямо туда, где меня касался её язык. Гендальфиня издала странный звук, нечто среднее между стоном и всхлипом. Её пальцы на моих бёдрах сжались так сильно, что наверняка остались синяки. И она подалась вперёд, глубже, жадно, проталкивая язык в меня, будто не могла остановиться.

— Фрида... — прошептала она хрипло мне в кожу, и голос был не её. Какой-то тягучий, медовый, послушный. — Фрида, какая же ты... какая сладкая... я хочу... я сделаю всё, что ты скажешь, всё, только позволь мне ещё...

А потом она резко отпрянула. Так резко, что опрокинула за собой табурет и чуть не упала в камин.

Я обернулась, натягивая штаны. Гендальфиня стояла посреди комнаты, тяжело дыша, прижав ладонь ко рту. Её глаза, обычно такие мудрые и насмешливые, были полны страха. Настоящего страха. Я никогда в жизни не видела, чтобы она чего-то боялась.

— Гендальфиня? — Не подходи, — сказала она тихо. — Подожди. Дай мне минуту.

Она подошла к камину, оперлась обеими руками о полку и долго смотрела в огонь, пока её дыхание не выровнялось. Потом достала из кармана мешочек и бросила в пламя горсть какого-то порошка. Огонь на миг вспыхнул ядовито-зелёным, и на раскалённой докрасна каминной решётке проступили огненные буквы на незнакомом угловатом языке.

— Что там написано? — прошептала я. — "Одна попа, чтоб править всеми. Одна попа, чтоб найти их. Одна попа, чтоб всех собрать и в похоти навек связать", — глухо прочитала Гендальфиня. — Это язык Мордора. Я не стану произносить его здесь вслух.

Она повернулась ко мне. — Это не просто чары, Фрида. Это часть силы Саурона. Он выковал это кольцо много веков назад, и он чувствует каждого, кто попадает под его власть через тебя. Каждый, кто войдёт в тебя сзади, на время станет твоим рабом. А вся похоть, которую он будет при этом испытывать, потечёт на восток. К нему. Он питается ею. И с каждым разом становится сильнее. — Но я же... я ничего такого не хотела... — Я знаю. И я сама чуть было не стала твоей. Языком, Фрида. Всего лишь кончиком языка. — Она провела рукой по лицу. — Если бы я не остановилась, я бы сейчас стояла перед тобой на коленях и умоляла позволить мне... неважно. Важно другое. Эта сила не должна оставаться в Шире. — И что мне делать? — Её нужно уничтожить. Есть только одно место, где её создали, и только там её можно разрушить. Раковая гора. В самом сердце Мордора. — Раковая? — переспросила я. — Звучит... не очень. — Поверь мне, — мрачно сказала Гендальфиня, — выглядит она ещё хуже. — И что там надо будет сделать?

Волшебница помолчала. — Этого не знает никто. Даже я.

За окном что-то зашуршало. Мы обе резко обернулись. В кустах под окном сидел Сэм с садовыми ножницами и смотрел на нас круглыми глазами. — Я... это... кусты стриг, — сказал Сэм. — В час ночи? — подняла бровь Гендальфиня. — Они очень быстро растут!

Гендальфиня одним движением вытащила его через окно за шиворот и поставила на ковёр. — Сколько ты слышал, Сэмуайз Гэмджи? — Ничего! Ну... про попу. И про гору. И что госпоже Фриде надо уходить. — Он вдруг выпрямился и сжал кулаки. — Я иду с ней!

Гендальфиня посмотрела на него, потом на меня, и в уголках её губ впервые за весь вечер мелькнула улыбка. — Что ж. Похоже, у тебя появился попутчик, Фрида.

Я посмотрела на Сэма, на его красные уши и упрямый подбородок, и подумала, что дорога в Мордор, наверное, будет очень длинной. И что Пиппин с Мэрри ни за что не останутся дома.

И где-то глубоко внутри, совсем тихонько, мне нравилось то, что гудело в моей попке.

* * *

Я ушла из Шира на рассвете, через три дня после исчезновения Бильбо.

Гендальфиня сказала, что ждать нельзя: сила внутри меня гудела всё громче, и где-то далеко на востоке кто-то уже прислушивался. Сама волшебница уехала ещё накануне, бросив на прощание: "Иди в Бри, в трактир "Гарцующий пони". Я найду тебя там. И, Фрида... держи попку при себе".

Легко сказать.

Я собрала рюкзак: смена белья (оптимистично, одна), тёплый плащ, трубка, кисет, два каравая, круг сыра из той самой кладовки, баночка масла (не для блинов) и карта Бильбо, на которой до сих пор виднелось пятно от моей щеки в районе Мглистых гор. Заперла Бэг-Энд, оставила ключ под ковриком для Лобелии, пусть подавится своими ложками, и тихонько вышла за калитку.

Туман лежал на полях белым молоком. Пахло росой и скошенной травой. Я прошла ровно двадцать шагов.

— Госпожа Фрида!

Из-за живой изгороди вывалился Сэм. С рюкзаком размером с него самого, с котелком, привязанным сбоку, с мотком верёвки на плече и с садовой лопаткой за поясом. Видимо, на случай, если в Мордоре придётся что-нибудь посадить.

— Сэм. Ты что, всю ночь тут сидел? — Не всю. С полуночи. — Он шмыгнул носом. — Возьмите меня с собой. Пожалуйста. Я всё слышал тогда, под окном. Я не могу вас одну отпустить. Я буду готовить, нести вещи, стеречь ночью. Я пригожусь, честное слово.

Я вздохнула. Посмотрела на него: на красные от недосыпа глаза, на упрямо выпяченный подбородок, на то, как он вцепился в лямки рюкзака, будто я сейчас отниму его силой.

— Сэм, это опасно. Очень. — Тем более. — Это далеко. Очень далеко. — У меня ботинок нет, мне без разницы, — он пошевелил своими мохнатыми босыми ногами.

Я молчала. Он смотрел на меня с такой собачьей надеждой, что мне стало стыдно.

— Ладно, — сказала я наконец. — Но с одним условием. — Каким угодно! — Ты не будешь упрашивать меня посидеть у тебя на лице. И полежать на тебе. И "просто подержаться". И "только кончиком". И вообще ничего такого. Мы друзья, Сэм. Договорились?

Его уши медленно залились краской. Он открыл рот, закрыл. Потом снова открыл. — А... если вы сами захотите? — Сэм! — Договорились! — выпалил он. — Ни слова. Ни намёка. Ни... ни взгляда. — Взгляды можно, — смилостивилась я. — Не железный же ты.

Он просиял так, будто я пообещала ему выйти за него замуж, и зашагал рядом, гремя котелком.

* * *

Пиппина и Мэрри мы встретили к полудню, у поля старого Мэггота. Точнее, это они нас встретили: вылетели из кукурузы прямо нам под ноги, с охапками морковки и капусты в руках, а за ними, ругаясь и размахивая вилами, бежал сам фермер Мэггот с тремя здоровенными псами.

— Бежим! — заорал Пиппин, и мы побежали.

Остановились мы только у крутого обрыва, кубарем скатились по нему вниз, в кучу морковки, капусты и друг друга, и долго лежали на спине, хохоча и отдуваясь.

— Фрида! — Мэрри перекатился ко мне и чмокнул в щёку. — А ты куда это с рюкзаком? На пикник? — И Сэма прихватила, — заметил Пиппин. — Неужто наконец сжалилась? — Не сжалилась, — мрачно сказал Сэм. — У нас уговор.

Я села, отряхнула кудри от морковной ботвы и подумала, что врать этим двоим бесполезно. Они всё равно узнают, они всегда всё узнают.

— Я иду в Мордор, — сказала я. — К Раковой горе.

Наступила тишина. Где-то над нами каркнула ворона. — В Мордор, — повторил Мэрри. — К Раковой горе, — повторил Пиппин. — Туда, где Саурон, огненный глаз, орки, тролли и всё такое, — уточнил Мэрри. — Угу.

Они переглянулись. — Ну, — бодро сказал Пиппин, поднимаясь и подхватывая морковку, — удачи тебе, сестрёнка! Мы будем по тебе скучать. Очень. Пиши письма! — Обязательно пиши! — Мэрри тоже уже стоял и пятился в сторону кустов. — А нам пора, у нас там... эээ... — Обед! — Обед, да. Второй. И третий тоже скоро.

Я встала у них на пути. — Мальчики, мне нужна компания. Сэм — это прекрасно, но Сэм один, а дорога длинная. — Фрида, ну это же Мордор, — жалобно сказал Пиппин. — Там нет таверн. Там нет грибов. Там, говорят, даже пива нет! — Там убивают, — добавил Мэрри. — Насмерть. — А ещё нам из Шира никогда не приходилось выходить дальше Бакленда, — Пиппин уже чуть не плакал. — Я как подумаю, что за Брендивином кончается всё, что я знаю... У меня от одной мысли коленки трясутся.

Уговоры не работали. Про долг, про дружбу, про великие приключения они слушали, кивали и всё равно потихоньку пятились к кустам. Тогда я решила зайти с другой стороны. Со стороны, которую оба знали наизусть.

Я повернулась к ним спиной, неторопливо задрала юбку, спустила панталончики до щиколоток и переступила через них. А потом наклонилась вперёд, упёрлась одной рукой в колено, а другой оттянула в сторону свою ягодицу, выставив им напоказ всё сразу: и розовую киску, и тугую гладенькую дырочку повыше.

— Ну что ж, мальчики, — промурлыкала я, оглядываясь на них через плечо. — Тогда последний раз смотрите. А ведь могли бы трахать меня всю дорогу. Туда и обратно. Сколько влезет, хоть каждый привал, хоть по три раза на дню, хи-хи.

Пиппин уронил морковку. Мэрри уронил капусту. Сэм тихонько застонал и отвернулся к обрыву, вспомнив про уговор.

Хоббиты переглянулись. Это был очень короткий взгляд. Секунды на полторы. — Ну, если подумать, — медленно сказал Мэрри, — Мордор не так уж и далеко. — И пиво там наверняка какое-нибудь есть, — подхватил Пиппин. — Орочье. Попробуем. — Мы идём, — хором сказали оба.

Я выпрямилась, натянула панталоны и победно улыбнулась. — Только в попку нельзя, — добавила я. — Это важно. — Это ещё почему?! — возмутились они хором. — Потом объясню.

* * *

Чёрных всадников мы впервые увидели в тот же вечер.

Мы шли по лесной дороге, когда Сэм вдруг замер и схватил меня за руку. Из-за поворота медленно выехал огромный вороной конь, а на нём сидела фигура в чёрном плаще с капюшоном. Лица под капюшоном не было. Только темнота.

— С дороги! — шепнула я, и мы горохом скатились в канаву под корни огромного вяза.

Всадник остановился прямо над нами. Конь фыркнул. Фигура в седле медленно наклонилась, и я услышала звук, от которого волосы у меня встали дыбом: долгое, жадное, свистящее принюхивание.

Он искал не меня. Он искал запах. И очень скоро я поняла, какой именно.

Гул у меня внутри, тот самый, который поселился в попке после Бильбо, вдруг поднялся волной. Мне стало жарко. Между ягодицами затеплилось, как будто там раздували уголёк, и я почувствовала, что меня неудержимо тянет выбраться из канавы, повернуться к этой чёрной фигуре спиной и задрать юбку. Подставиться. Отдаться. Чтобы он вошёл в меня сзади и чтобы всё это поскорее закончилось.

Моя рука сама потянулась к поясу юбки.

Сэм перехватил её. Крепко сжал моё запястье в своей широкой ладони и посмотрел мне прямо в глаза. Ничего не сказал. Просто держал.

И я пришла в себя.

Всадник постоял ещё немного, издал разочарованное шипение и пустил коня шагом дальше по дороге. Мы лежали в канаве, пока стук копыт не стих совсем.

— Что это было? — прошептал Пиппин. — Не знаю, — соврала я. Хотя знала. Это был кто-то, кому сила в моей попке нравилась куда больше, чем мне. Тот, кто хотел её себе.

Ночью они пришли снова, все вместе, и мы уходили от них, бросив стоянку. Бежали через поля Мэрри к парому на Брендивине, и, когда мы уже отталкивались от берега, на причал вылетел чёрный конь. Всадник завизжал так, что у меня заложило уши, но лошадь не пошла в воду. А я стояла на пароме, вцепившись в перила, и чувствовала, как моя попка всё ещё горит и тянется к нему, через реку, через темноту.

— Фрида, ты в порядке? — спросил Мэрри. — Нет, — честно сказала я. — Но будет.

* * *

В Старый лес мы вошли через два дня. Мэрри знал там старый проход под живой изгородью, и это было лучше, чем идти по дороге, где рыскали всадники.

Лес был мрачный. Огромные кривые деревья смыкались над головой, сквозь листву почти не пробивался свет, и казалось, что ветки шевелятся, когда ты на них не смотришь. Тропинки сами уводили куда-то не туда. Мы шли целый день и устали так, как не уставали никогда.

На привале, на маленькой полянке у ручья, Сэм ушёл за хворостом, Мэрри уснул, привалившись к корню, а Пиппин подсел ко мне, положил руку мне на бедро и сделал своё фирменное лицо, которое у него означает "ну пожа-а-алуйста".

— Устала? — спросил он. — Ужасно. — Знаешь, что лучше всего от усталости? — Догадываюсь, — засмеялась я.

Я встала на четвереньки прямо в мягкий мох, задрала юбку и подставилась ему. Пиппин пристроился сзади, развёл мои ягодицы руками и, придерживая член, медленно вошёл в мою киску. Я выдохнула, опустив голову на руки. После целого дня пути это было как горячая ванна: он двигался глубоко, неторопливо, держал меня за бёдра, и мох мягко пружинил под коленями.

Он разошёлся, начал вбиваться сильнее и быстрее, вытаскивая почти до конца и снова загоняя до упора, и я стонала всё громче, забыв и про лес, и про всадников. Мох под коленями разъезжался, я съезжала вперёд, он тянул меня обратно за бёдра.

На очередном размашистом движении он выскользнул из меня целиком, мокрый и скользкий, и, не глядя, с разгона толкнулся обратно. Только чуть выше.

Головка влажно скользнула по ложбинке, упёрлась в мою дырочку, и моё расслабленное, разомлевшее от удовольствия колечко неожиданно легко поддалось. Он въехал в мою попку сразу наполовину.

Я ахнула. Это было неожиданно, горячо и, чёрт возьми, очень приятно. Мне хватило одного мгновения, чтобы подумать "о да, вот так", и ещё одного, чтобы вспомнить испуганные глаза Гендальфини.

Внутри меня вспыхнуло золотом. Гул поднялся так резко, что у меня потемнело в глазах. Я сжала попку и, напрягая мышцы, вытолкнула его из себя, а потом ещё и отползла вперёд по мху. Пиппин охнул и плюхнулся на мох задом.

— Ты чего?! — растерянно воскликнул он. — Я ж не нарочно, оно само соскользнуло! Тебе ж понравилось, я слышал! — Понравилось, — выдохнула я, поворачиваясь к нему. — Ещё как понравилось. В том-то и беда. Я же говорила, в попку нельзя. Это не потому, что я не хочу, Пиппин. Это опасно. Но было поздно. Я видела это по его глазам. Они затуманились, зрачки стали огромными, а лицо приняло совершенно глупое, блаженное, влюблённое выражение. — Фрида... — прошептал он. — Фрида, ты самая прекрасная хоббитянка на свете. Можно я понесу твой рюкзак? Можно я буду нести тебя? Я сделаю для тебя всё. Всё-всё. Хочешь, я залезу на это дерево? Хочешь, я съем этот мох? — Не надо есть мох, Пиппин. — Как скажешь! Как ты скажешь, так и будет!

Сила сработала не в полную мощь. Он ведь был во мне всего пару мгновений и не кончил. Но чары держались весь следующий день: Пиппин нёс мой рюкзак вдобавок к своему, ходил за мной, как утёнок, называл меня "моя госпожа" и каждые полчаса спрашивал, не хочу ли я, чтобы он мне что-нибудь спел. А где-то глубоко внутри я чувствовала, как от него тянется тонкая ниточка на восток. И как кто-то там, далеко, жадно её пьёт.

Мне стало страшно. По-настоящему.

* * *

Тома Бомбадила мы встретили, когда Старый Ивень, огромная злая ива, проглотил Мэрри и Пиппина в свою трещину в стволе, а нас с Сэмом чуть не утопил в ручье.

Том появился из ниоткуда, с песней. Здоровенный, краснощёкий, в синей куртке и в жёлтых сапогах, с синим пёрышком на шляпе. Он пропел дереву пару слов, и Ивень, скрипя, выпустил хоббитов, будто у него внезапно разболелся живот.

— Хэй-доль, весёлый дол! — пропел Том. — Сыпьте-ка за мной, малыши, к Золотинке на ужин!

Дом Тома стоял на холме, у реки. Его жена Золотинка, высокая, золотоволосая и прекрасная, как река на рассвете, накормила нас так, как не кормили даже на празднике у Бильбо. Мы ели, пили, смеялись, и Том пел, не переставая. Пиппин, всё ещё немного одурманенный, сидел у моих ног и держал мою кружку, чтобы мне не приходилось.

Когда все хоббиты уснули, а Золотинка ушла к своим кувшинкам, Том подсел ко мне у очага. — А что это у тебя такое, маленькая Фрида? — пропел он, глядя мне прямо в глаза своими ясными синими глазами. — Что-то гудит, что-то звенит, что-то тёплое в тебе сидит? — Вы чувствуете? — Хэй-доль, Том всё чувствует, — он подмигнул. — Покажи-ка.

Я засомневалась. Вспомнила Гендальфиню, её испуганные глаза. Вспомнила Пиппина, который полдня предлагал съесть мох. — Это опасно, Том. Кто в меня туда войдёт, тот станет моим. — Тому ничто не опасно, — рассмеялся он. — Том старше реки, старше леса, старше первой капли дождя. Том сам себе хозяин. Ну-ка, давай.

И я почему-то ему поверила.

Он отнёс меня на руках в маленькую гостевую спальню, уложил на широкую кровать с мягкой медвежьей шкурой поверх одеяла, на живот, подложив под бёдра мягкую подушку, так что моя попка оказалась высоко поднята. Огонь потрескивал, и от него по голой коже ползли тёплые отблески. Том снял сапоги, снял куртку. Он оказался огромным, волосатым и тёплым, как медведь.

Он долго ласкал мою попку огромными ладонями, мял, раздвигал, гладил, напевая что-то себе под нос. Потом вылил на ложбинку между ягодиц прохладного масла и начал медленно массировать дырочку большим пальцем. Мне стало так спокойно и хорошо, что я перестала бояться. Колечко расслабилось и раскрылось, и он легко ввёл в меня палец, потом второй, потом третий, растягивая меня неторопливо и бережно.

— Тугая, как бутон кувшинки, — пропел Том. — А раскроется как роза.

Потом он навис надо мной, опершись на руки, и я почувствовала, как к моей дырочке прижимается головка его члена. Огромная. Горячая. Я сжалась от испуга, но он подождал, погладил меня по спине, и я выдохнула и расслабилась. Тогда он плавно надавил, и головка медленно, растягивая меня до предела, вошла в мою попку.

— О-ох... Том... ты огромный... — Хэй-доль, — мягко сказал он. — Дыши, малышка.

Он входил медленно, бесконечно медленно, давая мне привыкнуть к каждому сантиметру. Я чувствовала, как он заполняет меня всё глубже и глубже, как распирает изнутри, и мне казалось, что он сейчас достанет до самого сердца. Когда он вошёл до конца и прижался ко мне, я уже не дышала, а только тихонько скулила в шкуру.

И я ждала. Ждала, что сейчас вспыхнет золото, что глаза у него затуманятся, как у Пиппина.

Ничего не произошло. Гул внутри меня тихонько поднялся, ткнулся в Тома, как волна в скалу, и бессильно опал. Том улыбнулся и начал двигаться.

Он трахал меня долго. Медленно и глубоко сначала, потом быстрее, потом снова медленно, под какую-то только ему слышную песню. Его огромные бёдра шлёпали по моей попке, масло хлюпало, а меня трясло от удовольствия. Я кончила один раз, вцепившись в шкуру, потом ещё раз, захлёбываясь стоном, а он всё не останавливался.

— Бля... Том... ты меня порвёшь... ещё... ещё, еби меня! глубже!.. — Хэй-доль, весёлый дол, — пропел он, ускоряясь. — Попка у Фриды, как спелый плод!

Наконец он с рёвом вогнал себя в меня до упора и кончил. Я чувствовала, как его член толчками пульсирует внутри, как горячее семя заливает меня глубоко-глубоко, так много, что, когда он наконец вышел, оно потекло из меня на одеяло.

Я лежала, не в силах пошевелиться, уткнувшись лицом в шкуру. Том тяжело опустился рядом, сгрёб меня огромной рукой и прижал к своему тёплому волосатому животу. — Ну как? — спросила я хрипло. — Ты... хочешь мне служить? Исполнять мои желания? — Хэй-доль, — сонно засмеялся Том. — Том хочет только Золотинку, песню и пирог. Ничья сила над Томом не властна, маленькая Фрида. Даже эта.

И через минуту он уже храпел, раскинувшись на всю кровать, мерно и громко, как ветер в старых дубах.

Я полежала ещё немного, потом осторожно выбралась из-под его руки. Ноги дрожали, из попки текло по бёдрам, всё тело приятно ныло. Хотелось пить. Я накинула на плечи его синюю куртку, которая доставала мне до пяток, и босиком выскользнула в коридор.

Из-за приоткрытой двери напротив лился мягкий золотистый свет и доносились звуки. Влажные, ритмичные, очень знакомые звуки. Шлепки. Стоны. И смех, звонкий и переливчатый, как ручей по камням.

Я подкралась и заглянула в щёлку. И застыла.

Это была спальня Золотинки. Огромная кровать, застеленная зелёным, как молодая трава, покрывалом и усыпанная лепестками кувшинок. По углам стояли глиняные кувшины с водяными лилиями, а свечи на подоконнике отражались в медных чашах, так что вся комната мерцала, как вода на закате.

Посреди кровати стояла на четвереньках Золотинка. Совершенно голая. Её длинные золотые волосы рассыпались по спине и свисали до самого покрывала. Кожа светилась в полумраке белым, как лунный свет на реке, тяжёлая грудь мягко покачивалась, а округлые бёдра были широко расставлены.

И вокруг неё были все трое. Все мои хоббиты.

Сзади, между её белых бёдер, на коленях стоял Мэрри. Ему пришлось подложить под колени две подушки, чтобы дотянуться, и всё равно он стоял на цыпочках. Он держал Золотинку за бёдра, его маленькие ладошки утопали в её мягкой коже, и он трахал её быстро, жадно, с выражением ошалелого счастья на лице. Каждый раз, когда он вбивался в неё, её попка пружинисто колыхалась.

Спереди перед ней стоял Пиппин. Она держала его член во рту, и делала это так, будто пила воду из родника: медленно, глубоко, прикрыв глаза, до самого основания, так что её губы касались его живота. Пиппин стоял, запрокинув голову, вцепившись пальцами в её золотые волосы, и тихонько поскуливал.

А снизу, под ней, лёжа на спине, был Сэм.

Сэм. Мой Сэм. Тот самый, что утром обещал не просить "даже кончиком". Он лежал на зелёном покрывале между её рук, и его лицо было прижато к её груди. Он держал в ладони одну огромную белую грудь и сосал сосок, жадно, как младенец, а другой рукой мял вторую. Золотинка, не прерываясь, опустила одну руку вниз и неторопливо дрочила ему, и Сэм выгибался на каждое её движение.

Я стояла, приоткрыв рот, и не могла пошевелиться.

Я видела всё. Видела, как блестит от влаги член Мэрри, когда он почти выходит из неё, и как он снова исчезает внутри, раздвигая её розовые губы. Видела капельки пота у него на висках и на его курчавом затылке. Видела, как по её внутренней стороне бедра стекает тонкая блестящая струйка. Видела, как напрягаются и подрагивают её ягодицы, когда он вжимается в неё до упора.

Видела, как Пиппин краснеет пятнами и закусывает губу, как на его шее бьётся жилка. Как щёки Золотинки втягиваются, когда она сосёт сильнее, и как по её подбородку тянется ниточка слюны. Видела, что Пиппин, хоть и одурманен мной, сейчас совершенно счастлив и ни разу не вспомнил про "свою госпожу".

Видела, как пальцы Золотинки скользят по члену Сэма, от самого корня до блестящей головки, медленно, дразняще, как она большим пальцем обводит головку по кругу. Как у Сэма поджимаются пальцы на мохнатых ногах.

— Ох, госпожа Золотинка, — пыхтел Мэрри. — Вы такая... такая мокрая... как будто я в реку окунулся... — Я и есть река, маленький хоббит, — засмеялась она, на мгновение выпустив Пиппина изо рта. — Окунайся глубже. Не бойся утонуть. — Я не боюсь! — отозвался Мэрри и задвигался ещё быстрее.

Через какое-то время они поменялись. Золотинка легко, будто весила не больше пёрышка, поднялась, перевернула Сэма поудобнее и опустилась на него сверху, медленно насаживаясь на его член. Сэм издал звук, какого я от него не слышала никогда в жизни: протяжный, жалобный, восторженный стон. — Ох... ох, мамочки... — выдохнул он. — Ох, госпожа... — Тихо, тихо, садовничек, — прошептала она, наклоняясь к нему так, что её волосы накрыли их обоих золотым шатром. — Не торопись. Я никуда не уйду.

Она начала покачивать бёдрами, плавно, волнами, поднимаясь и опускаясь на нём. Пиппин и Мэрри встали по обе стороны от неё на кровати, и она взяла их члены в руки, а потом по очереди в рот, то одного, то другого, переходя от одного к другому и смеясь. Мэрри вытер со лба пот и восхищённо выругался. Пиппин просто стонал.

Я стояла за дверью долго. Очень долго. Я уже не чувствовала, как затекли ноги. Куртка Тома сползла с одного плеча. Моя рука давно уже была между ног, и я тёрла себя в такт движениям Золотинки, кусая губы, чтобы не застонать вслух. За спиной у меня, через коридор, мерно храпел Том.

Первым не выдержал Сэм. Он вцепился в бёдра Золотинки, приподнялся, уткнулся лицом ей в грудь и задрожал всем телом, но в последний миг вдруг вышел из неё, тяжело дыша, так и не кончив, словно что-то его сдержало.

Золотинка выгнулась следом, откинула голову, и её звонкий долгий стон разлился по комнате, а за окном, мне почудилось, плеснула в реке волна.

Пиппин и Мэрри кончили почти одновременно, ей на лицо и на грудь, и Золотинка, смеясь, подставлялась им, ловя капли губами. Они блестели на её белой коже, как роса на лепестках кувшинок.

Хоббиты повалились на покрывало кто куда, тяжело дыша. Сэм так и остался лежать под ней, глядя в потолок с совершенно глупым, блаженным видом.

Я тоже кончила, там, за дверью, зажав себе рот ладонью, привалившись к косяку. Колени подогнулись, и я чуть не съехала на пол.

Золотинка повернула голову и посмотрела прямо на щёлку двери. Прямо на меня. Ясно, весело, без капли удивления. — Заходи, маленькая Фрида, — позвала она. — Места хватит всем.

Сэм подскочил на кровати, как ужаленный, и уставился на дверь, а лицо у него стало такого цвета, какого не бывает даже у свёклы.

Я пискнула что-то вроде "я за водой" и сбежала обратно в спальню, под тёплый бок храпящего Тома. И долго не могла уснуть, вспоминая каждую деталь. Может быть, думала я, засыпая наконец, сила во мне кончилась, раз на Тома не подействовало? Может быть, от неё ничего не осталось? А утром Пиппин принёс мне чай в постель, встал на одно колено и, глядя на меня всё ещё чуть затуманенными, влюблёнными глазами, спросил: — Моя госпожа желает, чтобы я понёс её рюкзак и сегодня?

Мэрри закатил глаза. Сэм тяжело вздохнул.

А я поняла, что моя попка по-прежнему работает. Просто Том Бомбадил — это Том Бомбадил.

* * *

От Тома мы уходили сытые, выспавшиеся и немного смущённые. Особенно Сэм.

Он шёл впереди всех, нёс свой огромный рюкзак и ни разу за всё утро не посмотрел мне в глаза. Уши у него горели так, что от них, наверное, можно было прикуривать трубку.

— Сэм, — позвала я наконец, догоняя его. — М-м? — Ты молодец. — Я... это... — он споткнулся на ровном месте. — Госпожа Фрида, я уговор не нарушал! Я вас ни о чём не просил! Это госпожа Золотинка сама... она сказала... а я... — Сэм, — я рассмеялась и взяла его под руку. — Я не сержусь. Я рада. Правда.

Он посмотрел на меня недоверчиво, а потом вдруг расплылся в такой счастливой, глупой улыбке, что я чуть сама не покраснела.

— Она сказала, что у меня руки садовника, — гордо сообщил он. — Что я трогаю, как будто землю рыхлю. Это вроде как комплимент. — Это точно комплимент, Сэм.

Пиппин и Мэрри шли сзади и всю дорогу спорили, кто из них Золотинке понравился больше. Пиппин при этом то и дело забегал вперёд, чтобы спросить, не устала ли его госпожа. Чары слабели с каждым часом, но полностью ещё не прошли.

Том проводил нас до края леса и на прощание пропел: — Если беда случится, малыши, если туман и страх, пойте Тома Бомбадила, и Том придёт на всех парах! Хэй-доль!

Мы посмеялись. Зря.

* * *

Могильники начинались сразу за лесом. Пологие зелёные холмы, на которых то тут, то там стояли старые каменные курганы и серые камни, похожие на кривые зубы. Здесь не пели птицы. Даже ветер дул как-то неохотно.

Мы перекусили в полдень у высокого камня на вершине холма, пригрелись на солнышке и, сами того не заметив, задремали.

Проснулась я от холода. Солнце пропало. Вокруг лежал густой белый туман, такой плотный, что я не видела своей вытянутой руки. Пони не было. Друзей тоже не было слышно.

— Сэм? — позвала я. — Пиппин? Мэрри?

Туман глотал голос. Я вскочила и побежала наугад, туда, где, как мне казалось, кто-то крикнул моё имя. Я бежала, спотыкалась, падала и снова бежала, а холм под ногами всё поднимался и поднимался. И вдруг передо мной выросла тёмная каменная дверь кургана.

Из темноты протянулась холодная, костлявая рука и схватила меня за запястье.

Дальше я помню плохо. Холод. Голос, похожий на шелест сухих листьев. Тяжёлая каменная плита под спиной. Когда я пришла в себя, я лежала в темноте склепа, в тусклом зеленоватом свете, на холодном камне. На мне было белое погребальное платье и тяжёлые золотые обручи. Рядом со мной на таких же плитах лежали Сэм, Мэрри и Пиппин. Бледные, неподвижные, в таких же белых одеждах. Поперёк их шей лежал длинный обнажённый меч.

Они дышали. Но не просыпались.

А из темноты, из-за поворота коридора, доносилось пение. Тягучее, холодное, как зимняя ночь. И приближалось.

Сначала показалась рука. Длинная, серая, с длинными ногтями. Потом из темноты выступила фигура. Умертвие. Высокое, худое, в истлевших царских одеждах, с короной на голом черепе, в глазницах которого светились две холодные точки. Оно ползло по стене, как паук, к моим друзьям, и пальцы его тянулись к мечу.

Я не думала. Я просто сделала единственное, что умела делать лучше всех в Шире.

— Эй! — крикнула я, и мой голос гулко отразился от стен. — Ты! Костлявый!

Умертвие замерло. Медленно повернуло ко мне череп.

Я вскочила на свою каменную плиту, повернулась к нему спиной и задрала белое погребальное платье до самой поясницы.

Внутри меня тут же вспыхнуло. Гул поднялся, тёплый и золотой, и я почувствовала, как сила течёт из моей попки наружу, как тянется к нему сквозь холодный воздух склепа. Как зовёт.

Умертвие издало протяжный, жадный стон. Его холодные глаза загорелись ярче. Оно забыло про меч и про хоббитов и медленно поползло ко мне.

И тут я вспомнила песенку. — Хэй-доль! Весёлый дол! — заорала я что есть мочи, не опуская платья. — Том Бомбадил, Том Бомбадил, мы в кургане, Том, приходи!

Секунды тянулись как часы. Умертвие ползло ко мне. Его ледяные пальцы уже почти коснулись моей голой ягодицы, и я зажмурилась...

С грохотом рухнула стена кургана. В пролом хлынул яркий солнечный свет и громкий голос: — Хэй-доль, весёлый дол! Кто тут шалит под землёй?!

Том Бомбадил стоял в проломе, огромный, весёлый, в синей куртке и жёлтых сапогах. Он спел умертвию всего один куплет, и оно с визгом рассыпалось в серую пыль.

Том оглядел склеп. Посмотрел на моих спящих друзей. Посмотрел на меня, стоящую на каменной плите с задранным платьем. — Хэй-доль, — уважительно сказал он. — Хитрая маленькая Фрида. Отвлекла мертвеца на сладенькое. Том бы и сам отвлёкся.

Я так и стояла на каменной плите, с задранным до поясницы погребальным платьем, и никак не могла опустить его. Сила внутри меня всё ещё гудела, разбуженная, горячая, и требовала своего. Мертвец рассыпался в пыль, но зов никуда не делся. Он просто искал, кому достаться.

Том неторопливо подошёл ко мне сзади. Я обернулась через плечо и увидела, как он, весело насвистывая, расстёгивает пояс и достаёт из штанов свой огромный член. Тот самый, который прошлой ночью растягивал меня у очага так, что я скулила в шкуру. Тяжёлый, толстый, уже наполовину твёрдый и твердеющий на глазах.

У меня перехватило дыхание.

Я сама, не думая, прогнулась ещё сильнее, легла грудью на холодный камень и выставила ему попку, широко расставив колени. Я чувствовала, как моя дырочка пульсирует, сжимается и разжимается сама собой, будто зовёт его. Внизу живота всё горело. Я хотела его. Хотела до дрожи, до слёз. Хотела, чтобы он снова вошёл в мою задницу, до самого конца, и трахал меня на этой каменной плите, пока я не охрипну, а потом залил меня спермой так же глубоко, как вчера.

— Том, — выдохнула я, сама не узнавая свой голос. — Пожалуйста...

Том только весело хмыкнул. Наклонился, раздвинул мои ягодицы большими пальцами, примерился и смачно плюнул мне прямо в ложбинку, точно на дырочку. Тёплая слюна медленно потекла вниз, к киске.

Потом он взял свой член в кулак и игриво шлёпнул им меня. Сначала по мокрой пизде, раз, другой, так что внутри всё сжалось. Потом выше, по дырочке, тяжело и звонко. Каждый шлепок отдавался во мне сладким ударом. Он размазывал головкой по мне свою слюну и мою влагу, водил ею вверх-вниз от клитора до самой попки, неторопливо, дразняще.

Я стонала и подавалась назад, пытаясь поймать его, насадиться хоть немного, хоть на самый кончик. А он всякий раз отодвигался. Потом уложил свой член прямо в ложбинку между моих ягодиц, сжал их ладонями вокруг него и немного поелозил, медленно, скользко, туда-сюда промеж моих булок, так что головка то и дело тёрлась о дырочку и проскальзывала мимо.

— Том... ну пожалуйста... ну хоть немножко... — хныкала я.

— Хэй-доль, — рассмеялся он и отпустил меня. А потом одобрительно, слегка, пару раз похлопал меня ладонью по попке. Как хозяин хлопает по крупу хорошую лошадку. — Хорошая девочка. Хорошая. Но некогда, некогда, малышка, друзья твои спят под мечом.

И пошёл к хоббитам, снимать с них чары, весело напевая и вразвалочку шагая через склеп. Даже не потрудившись убрать его в штаны. Его большой, твёрдый член, блестящий от моих соков и своей слюны, покачивался на ходу из стороны в сторону, как маятник.

А я так и лежала на каменной плите, с задранным платьем, мокрая, пустая, дрожащая от желания, и смотрела ему вслед.

Он вынес хоббитов на солнышко, одного за другим, разложил их на траве и пропел над ними пробуждающую песню. Они проснулись, ничего не помня, поёживаясь и щурясь.

— Почему я в платье? — растерянно спросил Пиппин, разглядывая белый погребальный наряд. — Тебе идёт, — сказал Мэрри.

Том подарил нам по кинжалу из кургана, старому, с рунами на клинках, и вернул убежавших пони. — Эти клинки ковали люди Запада против Чёрного Короля, — сказал он. — Держите их при себе. Пригодятся.

А потом ушёл обратно в свой лес, напевая, и больше мы его не видели.

Я долго смотрела ему вслед. А потом поймала себя на мысли, которая мне совсем не понравилась. В склепе, когда сила потекла из меня наружу, мне на секунду стало хорошо. По-настоящему хорошо. Как будто я наконец делаю то, для чего была создана.

* * *

Бри оказался большим, шумным и пахнущим. Человеческий город, с высокими домами, узкими улицами, телегами и навозом. Люди тут были огромные, в два раза выше нас, и смотрели на нас сверху вниз так, будто мы были говорящими поросятами.

"Гарцующий пони" стоял в самом центре. Огромный трёхэтажный трактир, из окон которого лился свет, валил дым и неслись песни. Хозяин, толстый, вечно потный Наркисс Подсолнух, встретил нас у порога, вытирая руки о фартук.

— Хоббиты! Из Шира! Добро пожаловать, добро пожаловать! Есть комнатки специально для невысокликов. Кровати маленькие, а цены, хе-хе, обычные. — Мне нужна Гендальфиня, — сказала я. — Серая волшебница. Она должна была оставить весточку. — Гендальфиня? — Подсолнух почесал лысину. — Не слыхал. Не была.

У меня похолодело внутри.

Мы сели в углу общего зала. Мэрри и Пиппин сразу ушли к стойке за пивом, причём Пиппин вернулся с кружкой размером с его голову и заявил, что "тут даже пиво пинтами, а не полпинтами, представляешь, Фрида, пинтами!". Сэм сидел рядом со мной и подозрительно оглядывал зал.

— Госпожа Фрида, — шепнул он. — Вон тот. В углу. Глядит на вас. Не нравится он мне.

Я посмотрела.

В самом тёмном углу зала, у камина, сидел человек. Высокий даже для человека. Длинные тёмные волосы, небритое лицо, потрёпанный зелёный плащ с капюшоном, грязные сапоги, вытянутые к огню. Он курил длинную трубку, и только тлеющий огонёк освещал его лицо. Острые скулы. Тяжёлый, внимательный взгляд серых глаз. Он смотрел прямо на меня. Нет. Не на меня. Чуть ниже. На мою попку, которая, признаться, на высоком человеческом табурете выглядела весьма выигрышно.

— Это кто? — спросила я у пробегавшего мимо Подсолнуха. — Этот? Следопыт. Из бродяг. Странником его кличут. Тёмный тип, но платит исправно.

В этот момент Пиппин, уже изрядно набравшийся, залез на стол и начал громко рассказывать про Бильбо. —. ..а потом старина Бильбо, представляете, взял и прямо в кладовке, на прощание, так сказать, хе-хе, отодрал нашу Фриду прямо в... — Пиппин! — я вскочила.

Всё случилось быстро. Я рванулась к столу, поскользнулась на пролитом пиве, полетела вперёд, врезалась в Пиппина, мы оба рухнули со стола, и я приземлилась на пол на четвереньки, задом кверху, с задранной до спины юбкой. Прямо посреди зала. Перед всем трактиром.

Гул внутри меня вспыхнул, как будто кто-то плеснул масла в огонь. И весь "Гарцующий пони" притих.

Я чувствовала их. Каждого. Десятки глаз, десятки мужчин и женщин, и в каждом вдруг поднималось что-то тёмное и жадное. Кто-то встал. Кто-то шагнул ко мне. Где-то упала кружка. А далеко-далеко, на востоке, кто-то открыл огромный огненный глаз и медленно, с удовольствием повернул его ко мне.

Я должна была одёрнуть юбку. Вскочить. Убежать. Я знала это. Но гул внутри меня пел так сладко, так горячо, а их взгляды ласкали мою голую попку так жадно, что вместо этого я медленно, нарочно, прогнулась ещё сильнее и оглянулась на них через плечо. И облизнула губы.

Этого хватило.

Они обступили меня со всех сторон. Сначала двое, потом пятеро, потом я сбилась со счёта. Огромные мужчины Бри, крестьяне, возчики, какой-то лавочник в жилетке, бородатый кузнец, от которого пахло углём. Они стояли надо мной кругом, как деревья над поляной, и один за другим расстёгивали штаны. Сэма, Пиппина и Мэрри оттеснили куда-то за их спины.

Я так и осталась стоять на коленях посреди зала, на мокром от пива полу, задрав голову. Передо мной покачивались члены. Толстые, длинные, человеческие, каждый больше любого хоббичьего. Я взяла ближайший обеими руками и обхватила головку губами.

Он был солоноватый и горячий. Я сосала его, сколько могла, а могла я, как оказалось, немало: заглатывала всё глубже, пока головка не упёрлась в горло. Хозяин члена застонал и запустил пальцы мне в кудри. А сбоку мне уже тыкался в щёку следующий, и я, не выпуская первого, взяла его в руку и начала надрачивать.

Дальше всё слилось. Меня передавали от одного к другому. Чьи-то руки держали меня за волосы, поворачивая голову то к одному, то к другому. Я сосала по очереди, иногда по два сразу, растягивая рот так, что сводило челюсть, а в каждой руке у меня было ещё по члену. Слюна текла по подбородку, капала на грудь, на пол. Мужчины вокруг тяжело дышали, переговаривались хриплыми голосами: — Глянь, как глотает, малявка... — Давай, давай, крошка, поглубже... — Моя очередь, отойди, Бэрни!

А я стонала с полным ртом, чувствуя, как гул внутри меня растёт с каждым членом, как он горит в моей попке, течёт из меня во все стороны и возвращается обратно сладкой волной. Мне было хорошо. Безумно, постыдно хорошо.

Один из них, огромный кузнец, взял меня за затылок обеими ладонями и насадил ртом на свой член до самого основания. Я давилась, слёзы текли из глаз, но я старалась заглотить его целиком, до самых яиц, упираясь носом в жёсткие волосы на его животе, и у меня почти получилось...

И тут кто-то крепко схватил меня за руку и буквально стянул со ствола. Член выскользнул из моего рта с влажным хлюпом. Сильная рука подхватила меня под живот, одёрнула юбку и одним движением подняла с пола.

— Ваша подруга перебрала, — громко и спокойно сказал Странник на весь зал. — Бывает. Отдыхайте, люди добрые.

И гул стих. Люди заморгали, сели обратно, заговорили, засмеялись, будто ничего и не было. А Странник уже тащил меня на руках вверх по лестнице, и за нами, спотыкаясь, бежали Сэм, Мэрри и Пиппин.

* * *

Он захлопнул дверь маленькой хоббичьей комнатки и поставил меня на пол. Сэм тут же встал между нами, выставив перед собой кинжал из кургана. — Не подходи к ней! — Храбрый садовник, — хмыкнул Странник. — Убери нож. Будь я врагом, вы бы уже были мертвы. Все четверо.

Он сел на маленький для него хоббичий стул, который жалобно скрипнул, и посмотрел на меня тем же тяжёлым серым взглядом. — Ты принесла с собой беду, Фрида Бэггинс. Большую беду. Чёрные всадники прошли через Бри вчера. Их было девять. Они ищут тебя. — Кто ты такой? — спросила я. — Друг Гендальфини. Она просила меня присмотреть за тобой, если её не будет. Её нет. Значит, присматриваю.

Он достал из-за пазухи письмо, запечатанное серым воском. Я узнала печать. В письме было всего несколько строк, наспех, острым почерком Гендальфини: "Фрида. Меня задержали. Иди со Странником, его настоящее имя Арагорн. Ему можно верить. Только, ради всего святого, НЕ ДАВАЙ ЕМУ В ПОПКУ. Ему в особенности. Г."

Я подняла на него глаза. — Арагорн. — Арагорн, сын Араторна, — кивнул он. — Наследник Исильдура. Того самого, кто когда-то отрезал кольцо у Саурона. Вместе с... в общем, вместе с тем местом, где оно тогда находилось. — Ой, — сказала я. — Да, — согласился Арагорн. — "Ой". Поэтому Гендальфиня и пишет "в особенности". Если сила кольца возьмёт надо мной верх, я сам стану тем, от чего мы бежим.

Мы долго молчали. Пиппин, протрезвевший от испуга, сидел на кровати. Мэрри грыз ноготь. Сэм так и не убрал кинжал.

— Что было там, внизу? — спросила я наконец. — Когда я упала. Ты почувствовал? Арагорн медленно кивнул. — Почувствовал. Как будто меня позвали. Тепло. Сладко. Я едва удержался. — Но удержался. — Удержался. — Он помолчал. — А ты, Фрида? Тебе это нравится?

Я хотела сказать "нет". Но вспомнила склеп. И трактир. И то, как сладко гудело внутри, когда весь зал смотрел на меня. — Немножко, — призналась я шёпотом. — Иногда. — Вот это, — тихо сказал Арагорн, — и есть самое опасное.

* * *

Ночью я долго не могла уснуть.

Хоббиты спали вповалку на полу, на матрасах, которые Арагорн велел сложить в нашей комнатке, а сами кровати набил подушками, чтобы всадники, если придут, подумали, что мы спим там. Сам он сидел у окна, неподвижный, как статуя, и смотрел на улицу.

Я тихонько встала и подошла к нему. Он был такой огромный, что, сидя на полу у окна, был всё равно выше меня стоящей. — Не спится? — спросил он, не оборачиваясь. — Нет. Внутри всё гудит. После трактира никак не уймётся.

Он повернулся ко мне. В лунном свете его лицо было усталым и очень красивым. — Я знаю средство, — сказал он. — Старое средство следопытов. Помогает от тревоги, от бессонницы и от гула внутри. — Да ну? — я улыбнулась. — И какое? — Хорошенько кончить. Желательно пару раз.

Я засмеялась в кулак, чтобы не разбудить ребят. — А как же письмо? "Не давай ему в попку". — В попку не будем, — серьёзно сказал Арагорн. — Даю слово наследника Исильдура. Но в письме не сказано ни слова про всё остальное. — Хитрый ты, Странник. — Сорок лет по лесам. Научишься.

Он усадил меня на широкий подоконник, лицом к себе, и медленно снял с меня ночную рубашку через голову. Лунный свет лёг на мою кожу. Арагорн смотрел на меня долго и внимательно, как будто запоминал, и от этого взгляда у меня по спине побежали мурашки.

Потом он наклонился и поцеловал меня. Медленно, глубоко, колючей щетиной по губам, и от него пахло табаком, лесом и дорожной пылью. Его огромная тёплая ладонь легла мне на грудь, накрыв её целиком, и большой палец неторопливо обвёл сосок, пока тот не затвердел.

Он целовал мою шею, плечи, грудь, спускаясь всё ниже. Опустился на колени перед подоконником, развёл мои бёдра в стороны своими широкими ладонями и посмотрел на меня снизу вверх. — Расслабься, невысоклик. Это надолго.

Его язык прошёлся по мне снизу вверх, одним длинным, медленным движением, раздвигая губки, и задержался на клиторе. Я выгнулась и вцепилась ему в волосы. Он лизал меня неторопливо и умело, то кружа языком вокруг клитора, то посасывая его, то проникая языком глубоко внутрь, а его колючая щетина царапала нежную кожу на внутренней стороне бёдер. Потом он ввёл в меня один палец, длинный и толстый, как у хоббита два, и согнул его внутри, нащупав то самое место.

Я закусила собственную ладонь, чтобы не закричать. — Ох, бля... Арагорн... ещё... вот там... не останавливайся...

Он не остановился. Я кончила быстро, сжимая бёдрами его голову, дрожа и захлёбываясь беззвучным стоном. Он не дал мне опомниться и продолжил, пока я не кончила ещё раз, мокрая насквозь, повиснув на его плечах.

— Это первый раз, — сказал он, поднимаясь и вытирая губы. — Средство действует лучше, если повторить.

Он расстегнул пояс. Я опустила глаза и тихонько присвистнула. Человеческий член. Я, конечно, слышала, что у людей они большие, но одно дело слышать. Он был длиной почти с моё предплечье, толстый, тяжёлый, с крупной тёмной головкой. — Ой, — сказала я второй раз за вечер. — Можем не... — Можем, — перебила я. — Ещё как можем. Только медленно.

Он сел на пол, прислонившись спиной к стене под окном, и посадил меня себе на колени, лицом к себе. Я обхватила его член обеими руками, он едва помещался в моих ладонях, и медленно провела вверх-вниз, чувствуя, как он пульсирует. Потом приподнялась, направила головку в себя, мокрую и раскрытую после его языка, и начала очень медленно опускаться.

Головка растянула меня так, что я задохнулась. Я замерла, дыша часто и мелко, чувствуя, как тело привыкает. Арагорн держал меня за талию, его ладони обхватывали меня почти целиком, и не торопил. Я опустилась ещё чуть-чуть. И ещё. Это было много, очень много, распирающе, на самой грани боли, и от этого ещё слаще. Он вошёл в меня, может быть, наполовину, когда я почувствовала, что глубже уже некуда.

— Всё, — выдохнула я. — Больше не влезет. — Этого хватит, — хрипло сказал он.

Я начала двигаться. Медленно приподниматься и опускаться на нём, держась за его плечи. Он помогал мне руками, поднимая и опуская меня, как пёрышко. Каждое движение отдавалось во мне до самого горла, и я чувствовала себя натянутой на него, как перчатка на руку. Он целовал мою грудь, прикусывал соски, шептал что-то на эльфийском, низко и хрипло.

— Да... да, Арагорн... трахай меня... разорви меня своим огромным членом...

Я кончила в третий раз, долго и мучительно, всё тело свело судорогой, и я сжала его внутри так сильно, что он застонал сквозь зубы. Он поднял меня с себя, сжал свой член в кулаке и с глухим рыком кончил мне на живот и на грудь, горячо и много.

Мы сидели так долго, тяжело дыша. Я лежала у него на груди, липкая, опустошённая и совершенно счастливая. Гул внутри меня затих впервые за много дней.

— Помогло? — спросил он, гладя меня по кудрям. — Ещё как. Ты дал слово и сдержал. Хотя я очень хотела чтобы ты выебал меня в задницу, как свою маленькую, анальную шлюшку. — Слово наследника Исильдура, — усмехнулся он. Но я заметила, как его ладонь, лежавшая у меня на пояснице, на мгновение соскользнула ниже, на мою попку, и как он тут же отдёрнул руку, будто обжёгся.

Он тоже это чувствовал. Всё это время.

С пола послышался тихий вздох. Я посмотрела вниз. Сэм лежал на своём матрасе с открытыми глазами и смотрел в потолок с выражением бесконечной вселенской скорби.

— Спи, Сэм, — сказала я. — Сплю, — покорно сказал Сэм.

А за окном, далеко внизу, на тёмной улице Бри, бесшумно проехал чёрный всадник. Остановился напротив трактира. И медленно поднял голову к нашему окну.

* * *

Всадники пришли под утро.

Я проснулась от крика. Не человеческого, нет. Долгого, высокого, режущего визга, от которого стекло в окне задрожало, а у меня в попке что-то болезненно сжалось. Арагорн стоял у окна с обнажённым мечом. Хоббиты вскочили со своих матрасов, сонные и перепуганные.

— Тихо, — прошептал Арагорн. — Смотрите.

Через коридор, в той самой комнате, где мы должны были спать, раздался грохот. Потом треск ломаемой мебели. Потом снова визг, злой и разочарованный. Мы, затаив дыхание, слушали, как назгулы втыкают что-то в кровати, набитые подушками. Что-то длинное и, судя по звуку, упругое.

— Чем это они? — шёпотом спросил Пиппин. — Лучше тебе не знать, — мрачно ответил Арагорн.

Утром мы заглянули туда. Подушки были истыканы насквозь, перья летали по всей комнате, а в изголовье одной из кроватей так и осталась торчать длинная, чёрная, блестящая штука, холодная на ощупь и подрагивающая, как живая. Сэм потыкал её садовой лопаткой. — Это что... это то, что я думаю? — выдавил он. — Это моргульский хрен, — сказал Арагорн. — Оружие Тёмных Онанистов. Не трогай его руками. Ни в коем случае.

Сэм немедленно отдёрнул лопатку и вытер её о штаны. Трижды.

* * *

Мы ушли из Бри в тот же день, не по дороге, а тайными тропами Арагорна, через болота и пустоши. С нами шёл пони Билл, тощий и печальный, которого мы купили у Подсолнуха втридорога. Сэм сразу его полюбил.

Болота назывались Комариными, и назывались не зря. Комары там были размером с воробья и кусали в самые неподходящие места. Мэрри три дня чесал попу. Пиппин ныл, что его искусали везде, кроме рта, и то лишь потому, что он его не закрывал от нытья.

Арагорн вёл нас молча, впереди, и только по вечерам, у костра, рассказывал старые песни про Берена и Лютиэн. Я слушала, положив голову ему на колено. Пиппин и Мэрри засыпали в обнимку со мной с двух сторон. Сэм сидел напротив и следил, чтобы костёр не погас. И чтобы руки Арагорна не опускались ниже моей поясницы.

Арагорн слово держал. Хотя я пару раз ловила его взгляд на своей попке, и он тут же отводил глаза, как будто смотрел на солнце.

Чары с Пиппина наконец прошли. Однажды утром он проснулся, посмотрел на меня и обычным своим голосом сказал: — Фрида, ты чего вчера заставила меня нести твой рюкзак? Совесть есть? И я выдохнула от облегчения. А заодно почувствовала, как где-то далеко, на востоке, оборвалась тонкая ниточка. И кто-то там, во тьме, недовольно заворочался.

* * *

На шестой день мы поднялись на Заверть.

Это был высокий голый холм, на вершине которого стояли руины древней сторожевой башни. Отсюда было видно всё на многие мили вокруг. Арагорн оставил нас в лощине под вершиной, велел не разводить огня и ушёл на разведку.

Мы, конечно, развели огонь. Пиппин хотел жареных колбасок. Мэрри тоже. Сэм не хотел, но колбаски жарил он.

— Вы что делаете?! — Я выбила сковородку у Пиппина из рук. — Потушите немедленно!

Поздно. Внизу, у подножия холма, из темноты один за другим поднимался визг. Пять голосов. Чёрные тени двигались вверх по склону, быстро и бесшумно.

Мы схватились за кинжалы из кургана и встали спиной к спине вокруг огня. Маленькие, перепуганные, с короткими клинками в дрожащих руках.

Они вышли из темноты все разом. Высокие фигуры в чёрных плащах, с пустотой под капюшонами. И в руках у каждого было не то, что я ожидала увидеть. Не мечи. Длинные, чёрные, блестящие, гибкие штуки, которые покачивались и пружинили у них в руках, как хлысты. Резиновые. Огромные.

— Они что, серьёзно? — выдавил Мэрри. — Ой, мамочки, — сказал Пиппин.

Первый назгул взмахнул своим чёрным дилдо, как плетью, и с влажным, противным шлепком хлестнул Сэма по губам. Сэм отлетел назад, схватившись за рот, и рухнул на колени. Лицо у него сразу побледнело, будто из него одним ударом выпили половину сил.

— Сэм! — крикнула я. — Ш-ш-шлёпают, — промычал Сэм, вытирая губы. — Они по губам шлёпают, госпожа! И сразу силы как не бывало!

— Не давайте им попасть по себе! — рявкнул Мэрри, отбивая кинжалом очередной замах. Дилдо отскочило от клинка с резиновым "бдыщ", и назгул злобно зашипел. — Арагорн говорил, если эта дрянь до тебя по-настоящему доберётся, ты станешь одним из них!

Я помнила это. Арагорн рассказывал на болотах: моргульское оружие опаснее любого меча. Лёгкий шлепок отнимает силы. А по-настоящему серьёзная рана от него — и холод доберётся до самого сердца.

Дальше всё смешалось. Назгулы кружили вокруг нас, хлестали своими чёрными дубинками направо и налево, со свистом и влажными шлепками. Мы отбивались. Пиппин визжал и махал кинжалом, как мухобойкой. Мэрри пригибался, уворачивался, рубил по чёрным резиновым стволам, и те отскакивали, вибрируя. Одному назгулу Сэм, с трудом поднявшись, изловчился и отсёк кончик его чёрного орудия. Тот завизжал так, будто ему отсекли нечто куда более ценное.

Меня окружили трое. Самые высокие. Они не пытались ударить меня. Они кружили вокруг, медленно, принюхиваясь, и я чувствовала, как сила в моей попке отзывается им, тянется к ним, сладко и предательски. Они хотели не убить меня. Они хотели её.

Я отбивалась изо всех сил. Рубанула кинжалом по одной протянутой руке в чёрной перчатке, и назгул отшатнулся с визгом. Ударила второго, и его дубинка, отлетев, шлёпнулась в костёр, зашипев и завоняв жжёной резиной.

А третьего я не заметила.

Он подкрался сзади, бесшумно, пока я отбивалась от двух других. Высокий, выше всех, в железной короне поверх капюшона. Король-Чародей. Самый страшный из них. Я услышала свист за спиной, но не успела обернуться.

Его моргульский хрен, длинный, ледяной, чёрный и скользкий, со всего размаху вонзился в мою тугую дырку.

Это было так... так необычно, и сперва я даже почувствовала прилив сил и возбуждение. Я вскрикнула. В глазах побелело. От места проникновения по всему телу растёкся холод, мертвенный, могильный, будто меня окунули в зимнюю реку. Ноги подкосились, кинжал выпал из рук, я рухнула лицом в траву, а резиновый прибор с влажным чпоком выскользнул из меня наружу.

Где-то на краю сознания мелькнула совершенно дурацкая мысль. При обычном раскладе я была бы совсем не против, если бы меня хорошенько отымели здоровенным самотыком в задницу. Да что там, я бы ещё и попросила добавки. Но это был не обычный самотык. Моргульский...

Холод полз выше. По пояснице. По спине. К сердцу. А сила в моей попке, всегда такая тёплая и золотая, вдруг сжалась в комок, тихо и испуганно, будто зверёк, которого ударили.

Король-Чародей навис надо мной. Я видела, как под капюшоном разгораются две холодные точки, и как его рука в железной перчатке тянется к моей юбке...

— Элберет! Гилтониэль!

Арагорн вылетел из темноты с горящим факелом в одной руке и мечом в другой. Он ткнул факелом прямо в капюшон Короля-Чародея, и тот с визгом отпрянул, хлопая по загоревшемуся плащу. Арагорн развернулся, рубанул мечом, ещё раз, раскидывая чёрные фигуры, и сунул факел в морду следующему. Назгулы боятся огня. Это я узнала позже.

Через минуту они бежали. Вниз по склону, с визгом, бросив в траве три обугленных дубинки и одну, которую отрубил Сэм.

Арагорн упал на колени рядом со мной. — Фрида. Фрида, посмотри на меня. Куда он попал? — В самое яблочко... — простучала я зубами. — Холодно... Арагорн, мне так холодно...

Он задрал мою юбку и посмотрел. Я слышала, как он резко втянул воздух сквозь зубы. Потом Сэм, заглянувший через его плечо, тихо ахнул.

Моя дырочка жадно пульсировала: то сжималась в тугое колечко, то снова раскрывалась, словно бездонная, всепоглощающая бездна. А от неё по коже, медленно, как ледяные трещины по стеклу, расползались тонкие синеватые прожилки.

— Это моргульская рана, — глухо сказал Арагорн. — Яд. Он ползёт к сердцу. Если доберётся, ты станешь призраком. Таким же, как они. И твоя сила целиком достанется их хозяину. — Ты можешь её вылечить? — Сэм вцепился ему в рукав. — Нет. Я могу только задержать. Вылечить могут только в Ривенделле. Элронд. А до него шесть дней пути.

Он ушёл куда-то во тьму и через полчаса вернулся с пучком травы. Атэлас, королевский лист. Он сунул несколько листьев в рот и принялся медленно жевать, и по поляне поплыл свежий, чистый запах, как после дождя.

— Терпи, невысоклик, — пробормотал он с набитым ртом. — Будет странно.

Он опустился на колени позади меня, развёл мои ягодицы широкими тёплыми ладонями и наклонился. Я почувствовала, как он сплёвывает тёплый травяной сок прямо мне в ложбинку между ягодиц. Густой, зелёный, пахнущий лесом. Сок медленно стёк вниз и попал прямо на мою пульсирующую дырочку. Там, где его коснулся сок, ледяной холод вдруг отступил, будто его ошпарили кипятком.

Я ахнула.

Сэм опустился на траву рядом с моей головой и молча взял меня за руку. Его ладонь была горячей, шершавой, крепкой — ладонь садовника. Он сжал мои ледяные пальцы и наклонился так, чтобы я видела его лицо. Его глаза были мокрыми и испуганными, но он не отводил их ни на миг.

— Я здесь, госпожа Фрида, — прошептал он. — Смотрите на меня.

И я смотрела. А потом Арагорн прижался ко мне губами и принялся за дело языком. Тщательно, неторопливо, как настоящий лекарь, он размазывал сок по моему анальному колечку, обводил его кругами снова и снова, втирал, надавливал в самый центр. Его колючая щетина царапала нежную кожу между ягодиц. Раненая, измученная дырочка дрожала под его языком, и с каждым движением холод уходил всё глубже, сменяясь жаром. Но вместе с теплом проснулось и другое. Глубоко внутри, там, где жила сила Кольца, что-то шевельнулось, жадно и голодно. Моя попка сама подалась навстречу его губам, дырочка раскрылась под языком, и я почувствовала, как меня накрывает знакомой тёмной волной. Ещё немного, и я не удержусь. Начну умолять его о большем.

— Сэм, — прохрипела я, стиснув его ладонь. — Сэм... мне надо чем-то занять рот. Сейчас же. Иначе я сорвусь. Достань его. Дай мне свой член.

Сэм уставился на меня так, будто я заговорила на чёрном наречии. Его лицо стало пунцовым до самых ушей. Он столько лет мечтал об этом, и ни разу не посмел попросить. И вот я прошу сама.

Колебался он ровно один вздох. Потом трясущимися руками рванул завязки штанов, и наружу выскочил его член — уже твёрдый, налитый, с блестящей каплей на самом кончике. Видимо, ему хватило одного вида Арагорна у меня между ягодиц.

Я потянулась к нему губами, не отпуская его взгляда. Обхватила горячую головку, провела языком по уздечке. Сэм тихо, жалобно охнул: — О-о, госпожа Фрида... Мать моя...

А сзади Арагорн продолжал лечение: втирал сок, обводил языком колечко, надавливал в самый центр. И с каждым его движением тьма во мне поднималась всё выше, пока не захлестнула с головой.

Я перестала думать. Я просто насадилась ртом на член Сэма — глубоко, жадно, взахлёб. Головка упёрлась мне в горло, я подавилась, закашлялась, слюна потекла по подбородку, но я не остановилась. Наоборот. Я вцепилась в его бёдра, рванула его на себя и протолкнула его глубже, ещё глубже, пока мои губы не упёрлись в самый корень, а нос не уткнулся в его кудрявые волосы. Яйца Сэма прижались к моему подбородку. Горло судорожно сжималось вокруг его ствола, и я мычала, давилась и снова заглатывала, хлюпая и пуская пузыри слюны.

— Ох, блядь... — выдохнул Сэм, впервые на моей памяти выругавшись. — Госпожа... Фрида... Блядь, блядь, что ж вы делаете...

Он больше не смотрел мне в глаза. Его голова запрокинулась, пальцы запутались в моих волосах. А я сосала его по самые яйца и смотрела на него снизу вверх мокрыми, безумными глазами. Арагорн напряг язык и чуть-чуть, совсем немного, проник внутрь. Медленно провёл кончиком по внутренним стенкам, смазывая их соком изнутри, там, где засел самый страшный холод. Я застонала прямо вокруг члена Сэма, так что он вздрогнул всем телом, сама не понимая, от облегчения или от удовольствия. Сила внутри меня, сжавшаяся в испуганный комок, шевельнулась и потянулась к его языку, тёплая, золотая...

Арагорн тут же отпрянул. Сплюнул остатки травы. Тяжело выдохнул. — Хватит. Яд я задержал. Дальше нельзя.

Он и сам это почувствовал.

А Сэм в этот момент не выдержал. Он хрипло вскрикнул, вцепился мне в волосы, и его член задёргался у меня в горле. Горячая густая струя ударила прямо в глотку, потом ещё одна и ещё. Я глотала, давилась, сперма текла из уголков губ, а он всё кончал и кончал, будто копил это годами. Наверное, так оно и было. Я рассмеялась, всё ещё лёжа щекой на траве, и попыталась проглотить то, что осталось во рту. Получалось плохо: сперма стекала по подбородку, капала на траву, и я облизывала губы, а её всё не убывало.

— Сэм, — хихикнула я, утираясь тыльной стороной ладони. — А как же Золотинка? Ты что, ничего не оставил ей тогда, у Тома?

Сэм залился краской до самых корней волос и уставился куда-то в сторону. — Я, это... не стал в неё, госпожа Фрида, — пробормотал он. — Нарочно не стал. Я его для вас берёг. Ну, семя-то.

— О-о, как это мило.

Я потянулась к нему и ещё раз поцеловала его в головку члена перемазанными в сперме губами. Его член благодарно дёрнулся. Когда я наконец выпустила его изо рта, он рухнул на траву рядом со мной, красный, взмокший и совершенно ошалевший.

— Ммм, — простонала я в траву, всё ещё дрожа. — Арагорн... это было лечение или ты просто трахал меня языком в задницу? — И то и другое, — честно сказал он, вытирая губы. — Одно другому не мешает.

Я засмеялась. Тихо и слабо, но засмеялась. И Сэм, сидевший рядом, впервые за весь вечер вздохнул с облегчением, но оно было не долгим.

* * *

Через несколько часов яд снова дал о себе знать. Я отключилась на какое-то время, а мои друзья остались за мной присматривать.

Следующие дни я почти не помню.

Меня посадили на Билла, и я ехала, привалившись к его шее, закутанная в плащ Арагорна, а мир вокруг становился всё более серым, бледным, будто выцветал. Временами мне казалось, что я вижу сквозь вещи. Что деревья прозрачные, а мои друзья — лишь тени. А за ними, вдалеке, стоят пять высоких фигур и терпеливо ждут.

Хуже всего было с силой. Она молчала. Впервые с того вечера на столе у Бильбо в моей попке ничего не гудело. Только холод. И мне вдруг стало так тоскливо и пусто, будто у меня отняли что-то очень родное.

— Вот видишь, — прошептала я однажды Сэму, который шёл рядом с пони и держал меня за руку. — А ведь я думала, что хочу от неё избавиться. — Вы и хотите, госпожа, — твёрдо сказал Сэм. — Просто не так.

На пятый день, в лесу у Последнего Моста, нас нагнал всадник. Только не чёрный, а белый. На белом коне, в серебристом плаще, со струящимися по спине длинными чёрными волосами. Эльфийка. Самая красивая женщина, какую я видела за всю свою жизнь. От неё будто исходил свет.

— Арвен, — тихо сказал Арагорн, и по его голосу я сразу поняла всё.

Она спрыгнула с коня, мельком поцеловала его в губы, долго и нежно, так что Пиппин присвистнул, а потом опустилась на колени рядом со мной. — Я Арвен, дочь Элронда. Отец послал меня навстречу. — Её прохладная ладонь легла мне на лоб. — Ох. Холод уже глубоко. Где рана? — Э-э... — сказала я. — Попа! — хором сказали все трое хоббитов.

Арвен подняла бровь. Потом приподняла плащ, взглянула и стала очень серьёзной. — Нельзя ждать. Назгулы идут за нами. Девятеро. Я повезу её сама. Мой конь быстрее любого из их коней.

* * *

Мы мчались по лесу так, что ветки свистели над головой. Арвен держала меня перед собой в седле, крепко прижимая к себе одной рукой, и шептала мне в ухо что-то на эльфийском, певучее и тёплое. От её шёпота холод отступал. Немного.

А за нами, сзади, шёл визг. Сначала далеко, потом всё ближе. Девять голосов. Девять чёрных коней.

Мы вылетели на равнину. Впереди блеснула река. Бруинен. Брод. За ним, говорила Арвен, начинаются земли Ривенделла, и туда назгулам хода нет.

Её конь влетел в воду, взметнув тучу брызг, и в три прыжка вынес нас на другой берег. Арвен развернула его.

На том берегу, у самой воды, остановились девять чёрных всадников. Король-Чародей выехал вперёд. В руке у него покачивался длинный чёрный моргульский хрен, новый, ещё длиннее прежнего. — Отдай нам невысоклицу, эльфийская дева, — прошипел он, и голос его был как скрежет железа по стеклу. — Отдай нам её задницу!

Арвен выпрямилась в седле. Обняла меня покрепче. И подняла свой узкий светлый меч. — Если она нужна тебе, — звонко сказала она, — приди и возьми её!

Назгулы ринулись в реку.

И тогда Арвен запела. Я не понимала слов, но в них была вода, и горы, и снег, тающий весной. И река ответила.

Сверху, из-за поворота, с грохотом налетела огромная волна. Белая пена поднялась стеной, и в этой пене мне почудились скачущие белые кони с гривами из брызг. Вода обрушилась на назгулов, закрутила их, смяла, перевернула вверх тормашками и вместе с конями, визгом и всеми их резиновыми дубинками унесла вниз по течению.

Последнее, что я видела, — чёрный моргульский хрен Короля-Чародея, подпрыгивающий на волнах, как поплавок.

А потом я снова потеряла сознание.

* * *

Очнулась я в мягкой постели. В высокой светлой комнате с распахнутыми окнами, за которыми шумел водопад и пели птицы. Пахло цветами и чем-то свежим, как утро в горах.

Рядом в кресле сидела Гендальфиня. С трубкой. С очень усталым лицом. — Ну здравствуй, Фрида Бэггинс, — сказала она. — Гендальфиня! — Я рывком села в постели и тут же охнула, схватившись за попу. — Где ты была?! Ты обещала встретить нас в Бри! — Меня задержали, — мрачно сказала она. — Это долгая история. Потом расскажу. Сначала ты. Как твоя рана?

Я осторожно потрогала себя сзади. Дырочка уже была тугой и почти не болела, могильный холод почти отступил. Когда я просунула пальчик поглубже себе в попку, то почувствовала лёгкое покалывание изнутри. Ничего особенного, просто словно Пиппин и Мэри опять пытались втиснуть свои члены в мою задницу одновременно, как в старые добрые. — Элронд извлек силу самотыка, — сказала Гендальфиня. — Сидел над тобой три ночи. Ещё чуть-чуть, и было бы поздно. Тебе очень повезло. — А сила анального кольца?.. — спросила я тихо.

И прислушалась к себе. И почувствовала: там, в глубине, где-то в самой попке, тихонько, сонно, но вполне отчётливо снова гудело. Тёплое. Золотое. Живое.

Я сама не ожидала, как обрадуюсь.

Гендальфиня увидела моё лицо и долго молчала. — Вот это-то меня и пугает, Фрида, — сказала она наконец.

В дверь постучали, и в комнату ввалились все трое. Сэм первым, растолкав остальных, кинулся к кровати, упал на колени и схватил меня за руку. — Госпожа Фрида! Вы проснулись! Я каждый день сидел! Каждый! — Он правда каждый день сидел, — подтвердил Мэрри. — Даже когда эльфийки звали нас купаться в водопаде. — А они звали, — мечтательно добавил Пиппин. — Голые. — Я не пошёл, — гордо сказал Сэм. — Ни разу, — кивнул Мэрри. — Он идиот, — вздохнул Пиппин.

Я засмеялась и притянула Сэма к себе, обняв за шею. И поцеловала его в щёку. Он стал цвета варёного рака и замер, боясь пошевелиться.

— Ты лучший друг на свете, Сэм. — Друг, — повторил он грустно, но улыбнулся.

Гендальфиня поднялась и надела шляпу. — Отдыхай, Фрида. Завтра Элронд созывает Совет. Будут эльфы, гномы, люди. Будут решать, что делать с тобой. И с твоей попкой. — Моей попкой будет заниматься совет? — переспросила я. — Всё Средиземье, Фрида, — сказала волшебница уже от двери. — Твоей попкой теперь занимается всё Средиземье.