Проснулся я от криков снизу. Не от тихих голосов, не от шагов — от настоящего крика, женского, злого, на грани срыва. Максима рядом не было. Простыня на его половине уже остыла, смятая, и я лежал один в ярко-розовом комплекте — трусики и лифчик, которые он вчера вечером на меня натянул, когда я уже почти не соображал. Накинул полупрозрачный халатик, завязал пояс на талии и выбежал босиком.

Даже не подумал, что в доме могут быть чужие люди. Просто побежал на голос.

Спускался аккуратно, ступенька за ступенькой, красный педикюр мелькал по дереву, и только на середине лестницы увидел её.

Катя стояла посреди гостиной с телефоном у уха и смотрела на меня. Она замолчала — на секунду, не больше, глаза расширились, скользнули по халатику, по лифчику под ним, по голым ногам. А потом продолжила говорить в трубку, будто ничего не произошло, будто я тут всегда и стоял.

— Я не собираюсь это обсуждать по телефону! — кричала она. — Вы понимаете, что вы делаете? Это заказное дело, чистой воды заказное, и вы это знаете не хуже меня!

Я замер на последней ступеньке. Паркет под босыми ногами был холодный, а в гостиной стоял тяжёлый дух — перегар, застоявшийся табачный дым, что-то ещё, сладковатое и липкое, что я узнал сразу и от чего у меня загорелись щёки. Вчерашний вечер никуда не делся. Он был размазан по комнате.

— Нет, я не подпишу ни-че-го, — Катя прошлась по комнате, короткие домашние шорты обтягивали бёдра, майка сползла на одно плечо. — Я ректор, а не мальчик для битья. Пусть они попробуют доказать, что бюджетные места продавались. Пусть попробуют!

Максим сидел в продавленном кресле у окна. Помятый, с тёмной щетиной, глаза красные, и вид у него был такой, будто он вчера выпил за троих. Перед ним на журнальном столике лежала стопка бумаг, которую он лениво перебирал, не поднимая головы. Он не спорил с ней. Он просто листал.

— Максим! — она обернулась к нему. Закончив кричать в трубку — Ты вообще понимаешь что происходит?

— Вроде да, — сказал он, не отрываясь от бумаг. — Ты кричишь уже двадцать минут. А результата ноль.

— И что ты предлагаешь?

— Предлагаю не кипишить. — Он отложил лист. — Дело придуманное, ты сама сказала. Значит, будем разбирать бумаги. Вон их сколько.

Катя фыркнула, но телефон у неё снова зазвонил, и она ответила уже на другом языке.

— Yes. Yes, I understand. — Голос мгновенно стал ровным, деловым, будто переключили тумблер. — No, I'm not cancelling the tickets. I'm still going. I'll deal with this from there if I have to.

Она говорила про билеты. Про море. И я стоял на ступеньке в чужом белье и халатике и слушал, как взрослая женщина одной половиной рта воюет с прокуратурой, а другой — договаривается о рейсе.

Разговор закончился. Катя убрала телефон в карман шорт, выдохнула и наконец посмотрела на меня по-настоящему.

— Саша, — сказала она, и улыбнулась. Тёплой, доброй улыбкой, будто весь крик только что был не с ней. — Доброе утро.

— Доброе, — выдавил я.

— Хорошо выглядишь. — Она склонила голову набок, разглядывая меня без всякого стеснения. — Правда, хорошо. Розовый тебе идёт, знаешь? И халатик этот... — она усмехнулась, — очень мило. Тебе идёт быть девочкой.

У меня загорелись уши. Я не знал, куда деть руки, и спрятал их за спину, как школьник.

— Спасибо, — сказал я тихо.

А потом она повернулась к Максиму, и улыбка слетела с неё, как будто её и не было.

— А ты, — голос стал металлическим, — посмотри, во что ты превратил дом. Ты видел, что тут творится? Видел?

Максим поднял на неё глаза.

— Видел.

— Это срач, Максим. Это не дом, это... — она обвела рукой гостиную: пустые бутылки на столике, пепельница, полная окурков, чей-то забытый стакан, липкие разводы на паркете. — К нам через пол часа приедет Марина!

— Не кипишись, — повторил он и потёр лицо ладонью. — Голова и так раскалывается. Сашка всё уберёт. — Он посмотрел на меня. — Так, Саш?

— Да, — сказал я сразу. Слишком быстро, наверное.

— Переоденься в костюм, — велел он. — Вчерашний. И приступай. К приезду Марины чтоб блестело. Она в эту глушь быстро не доедет.

— Мне всё равно, кто, — бросила Катя, уже наливая себе воды из графина. — Мне нужно, чтобы к приходу Марины здесь было чисто. Всё остальное — ваши дела. И она будет через пол часа, я ее вызвала еще ночью.

Я поднялся наверх. В спальне стоял запах Максима — табак, кожа, что-то мужское. Я сбросил халатик, снял розовый комплект, и на секунду замер перед зеркалом. Гладкая грудь. Выбритый живот. Тонкая талия. Красные ногти на ногах. Я до сих пор не мог привыкнуть к тому, что вижу.

Костюм горничной висел в шкафу, на плечиках, как настоящая униформа. Я надел чёрные колготки — они скользнули по выбритым ногам, плотно, до самого пояса. Потом платье. Потом туфельки — те самые, подаренные Максимом, на каблуке, с ремешком вокруг щиколотки. Застегнул. Встал.

Каблук подхватил меня, как всегда, чуть выше, чем я привык. Я сделал шаг. Пояс верности напомнил о себе — коротким, тугим нажатием где-то внизу живота. Я стиснул зубы и пошёл вниз.

Взял в кладовке тряпку, ведро, средство. Опустился на колени посреди гостиной и начал.

Первое пятно было у самого дивана. Липкое, тёмное, въевшееся в паркет. Я тёр его, и половицы скрипели под коленями, и туфли давили на пальцы, и запах — перегар, табак, тот сладковатый запах — поднимался от пола, стоило намочить тряпку. Вчерашний вечер возвращался кусками. Чьи-то руки. Чьи-то голоса. Смех, от которого у меня до сих пор стягивало в груди.

Я тёр сильнее.

Катя устроилась в кресле — том самом, где только что сидел Максим, — с кружкой травяного чая. Пахло мятой и чем-то ещё, успокаивающим. Она подтянула ноги под себя, укрыла колени краем майки и стала смотреть, как я работаю.

— Вот тут ещё, — сказала она, кивнув на паркет у журнального столика. — Под столом посмотри.

Я перебрался под стол. На четвереньках, в платье, в туфлях, с тряпкой в руке. Колготки натянулись на коленях. Я вытер и там.

— Молодец, — сказала Катя. — Старательный.

Я вылез из-под стола и вернулся к ведру. Телефон у неё снова зазвонил.

— Алло. Да, я. — Пауза. — Нет, не передумала. Двадцать восьмого, как и договаривались. — Она отпила чай. — Море подождёт меня, я надеюсь.

Она говорила про море так буднично, будто речь шла о походе в магазин. Я тёр пол и слушал.

— Слушай, — сказала Катя, закончив разговор и снова посмотрев на меня. — А ты неплохо выглядишь для парня, я серьёзно.

Я поднял голову. Она улыбалась — по-доброму, но в глазах плясала та самая хитринка.

— Спасибо.

— Нет, правда. — Она поставила кружку на подлокотник. — Ноги, талия... платье сидит как влитое. Максим умеет выбирать, надо отдать ему должное.

— Это ваше платье, — сказал я тихо.

— Ах да. — Она рассмеялась. — Точно. Ну, значит, оно тебе идёт больше, чем мне. — Она отпила ещё глоток. — Удобно, знаешь, иметь горничную. Я, пожалуй, привыкну, ахахаха.

Я не знал, смеяться мне или краснеть. Получилось что-то среднее — я опустил голову и продолжил тереть.

Сверху зашумела вода. Максим ушёл в душ. Шум был ровный, тёплый, и под него работалось легче — не так слышно было, как скрипит паркет под моими коленями.

Я вымыл пол в гостиной, собрал бутылки, выбросил окурки, протёр столик. Потом перешёл на кухню. Там пахло остывшим борщом — кастрюля стояла на плите, вчерашняя, нетронутая. Чайник был холодный, металлический, и я сполоснул его, поставил греться.

Катя заглянула на кухню.

— Чайник поставил? Умница. — Она прошлась по кухне, заглянула в холодильник, поморщилась. — Господи, тут шаром покати. Максим, конечно, не подумал.

— Я могу что-нибудь приготовить, — сказал я. — Если продукты есть.

— Посмотри. — Она махнула рукой в сторону холодильника и ушла обратно в гостиную.

Я заглянул. Яйца, сыр, какая-то зелень, масло, остатки хлеба. Достаточно для завтрака. Я начал выкладывать на стол, и в этот момент в гостиной снова зазвонил её телефон.

Работал я и слушал. Она говорила то по-русски, то по-английски, и в её голосе снова появились те металлические нотки — с кем-то из юристов, судя по словам. «Исковое заявление», «свидетели», «до конца недели». Слова, от которых у меня холодело в животе, потому что это было про университет. Про моё бюджетное место. Про всё, что должно было стать моей жизнью.

Я вытер стол. Поправил скатерть. Поставил чашки.

— Саш, — позвала Катя из гостиной. — Иди сюда.

Я пришёл. Она сидела в кресле, вытянув ноги, и смотрела на меня.

— Как успех? Марина уже подъезжает.

— Заканчиваю, в идеале еще пол часика. Еще нужно мусор вынести, пособирать точечно бутылки которые я упустил, с второго стола убрать... Можно я сниму туфли? Пожалуйста. Я быстрее буду двигаться.

— Нет, — сказала она.

— Я просто...

— Нет, — повторила она мягко, но так, что спорить расхотелось. — И так не успеешь до приезда Марины. А без туфелек вид не тот. — Она оглядела меня с ног до головы. — Ты же понимаешь. Горничная должна выглядеть как горничная.

Я стоял на каблуках и чувствовал, как колготки натягиваются на икрах. Ноги уже начинали гудеть — от колен, от ходьбы, от непривычного угла.

— Хорошо, — сказал я.

— Вот и умница. — Она улыбнулась и вернулась к телефону.

Я пошёл обратно на кухню. И на полпути услышал, как в дверь постучали.

Стук был короткий, деловой. Три удара. Так стучат люди, которые не сомневаются, что им откроют.

Катя поднялась из кресла, одёрнула майку и пошла к двери. Я замер на кухонном пороге, с тряпкой в руке, в платье и туфлях, и сердце у меня упало куда-то вниз.

Дверь открылась.

На пороге стояла женщина. Высокая, светловолосая, в тёмном костюме — брюки, пиджак, блузка, всё сидело идеально, будто сшито на неё. На ногах — капроновые носочки и высокие каблуки, длинные ноги, которые она и не думала прятать. Лицо красивое и холодное. И глаза — светло-голубые, оценивающие, — они прошли по комнате и остановились на мне.

Она приспустила очки на нос, чтобы посмотреть как следует.

— Здравствуй, Катя, — сказала она, не отводя от меня взгляда. — Ничего себе. У тебя горничная.

Пауза.

— Только уборкой ли она занимается?

В гостиной стало тихо. Я стоял с тряпкой в руке, на каблуках, в чёрных колготках, и чувствовал, как краска заливает мне лицо. Катя не ответила. Она только подошла к креслу, взяла свою кружку с травяным чаем и медленно отпила.

Марина шагнула через порог, не дожидаясь приглашения. Каблуки простучали по паркету — коротко, уверенно, будто она уже здесь хозяйка. Я так и стоял на кухонном пороге с тряпкой, и она прошла мимо меня близко, и я поймал запах — дорогие духи, что-то цветочное, холодное.

— Ну что, — сказала она, обернувшись уже от журнального столика. — Мне чай. Зелёный. Без сахара.

Я не сразу понял, что это мне.

— Быстро, — добавила она, снимая пиджак и вешая его на спинку кресла.

— Да, — сказал я. — Сейчас.

Я ушёл на кухню. Чайник как раз закипал, свистел тонко, и я снял его с огня, налил в чашку, бросил пакетик. Руки чуть дрожали — не от страха, от чего-то другого, от того, как быстро она меня разложила по полочкам: горничная, значит, принеси чай. И я понёс.

Она уже сидела в кресле, закинув ногу на ногу. Очки она сняла совсем, положила на столик, и без них лицо стало моложе — и жёстче.

— Спасибо, — сказала она, взяла чашку, отпила, поморщилась. — Перестоял. Ладно. Сойдёт.

Катя наблюдала за этим из своего кресла. Молча. С той самой кружкой в руках, которую она так и не выпустила.

— Марин, — сказала она наконец. — Ты вообще не удивилась.

— Чему? — Марина подняла на неё глаза. — Тому, что у тебя горничная? Катя, ты ректор. У тебя дом в глуши, бывший муж под боком и уголовное дело. Горничная — это самое нормальное, что я тут вижу.

Катя хмыкнула и отпила чай.

Я стоял в стороне с тряпкой, не зная, уйти мне или остаться. Пояс верности напомнил о себе — туго, коротко, стоило мне переступить с ноги на ногу. Я замер, чтобы не повторилось.

— Ты бы хоть представила, — сказала Марина, и в голосе была лёгкая усмешка. — А то я с ней разговариваю, как с мебелью, а она, может, обижается.

— Это Саша, — сказала Катя.

Пауза.

Марина медленно поставила чашку на подлокотник. Повернула голову. Посмотрела на меня — сначала на лицо, потом ниже, на платье, на колготки, на туфли, потом опять на лицо. Очки она так и не надела, и от этого взгляд был совсем голый, без стекла между нами.

— Саша, — повторила она.

— Это парень, — сказала Катя спокойно.

Тишина стала другой. Не пустой — плотной, как перед грозой.

— Парень, — сказала Марина.

— Парень.

— В платье.

— На каблуках.

Марина откинулась в кресле. Долго смотрела на меня — не на платье, не на ноги, а в лицо, будто искала там что-то. Я выдержал. Не знаю как, но выдержал, хотя уши у меня горели, и я чувствовал, как пот под лифчиком собирается под мышками.

— Ну, — сказала она наконец, — я, признаться, не сразу поняла. — Она взяла чашку обратно. — Думала, девочка. Симпатичная. — Отпила. — А ты, значит, мальчик. — Ещё глоток. — И горничная.

— И горничная, — подтвердила Катя.

— И давно?

— Несколько дней.

— А-а. — Марина кивнула, будто это всё объясняло.

Она поставила чашку и посмотрела на меня уже иначе — деловито, как на предмет, который надо оценить по достоинству.

— И что, он у вас и готовит, и убирает?

— Всё делает, — сказала Катя. — Я его ещё не проверяла толком, но, судя по всему, всё.

— Удобно.

— Очень.

Я стоял и слушал, как две взрослые женщины обсуждают меня в третьем лице, будто меня здесь нет. И самое странное — я не ушёл. Мог бы уйти на кухню, мог бы заняться делом, но стоял, и слушал, и внизу живота что-то тянуло — не только пояс, что-то ещё, от их голосов, от того, как Марина произнесла «мальчик», как будто взвесила это слово и решила, что оно подходит.

Сверху перестала шуметь вода. Скрипнула дверь. Шаги по лестнице — тяжёлые, уверенные.

Максим вышел в гостиную свежий, с мокрыми волосами, в чистой рубашке, застёгнутой наполовину. От него пахло мылом и табаком. Он оглядел комнату — пол, вымытый до блеска, стол, собранные бутылки, — и кивнул.

— Марин, — сказал он. — Привет.

— Максим. — Она не встала, только подняла руку в коротком жесте. — Свежий. Молодец. А то вчера, судя по дому, ты был в форме.

— Не начинай.

— Я и не начинаю. Я констатирую.

Он прошёл к столу, заглянул в холодильник — я уже видел, что там есть, — и обернулся ко мне.

— Саш, сделай завтрак. — Он посмотрел на женщин. — Дамы, есть будете?

— Буду, — сказала Марина сразу.

Катя помолчала секунду.

— И я.

— Вот. — Максим сел в кресло, и вытянул ноги. — Саш, и побыстрее.

Я ушёл на кухню. Открыл холодильник, достал яйца, сыр, зелень. Поставил сковороду. Масло зашипело.

За спиной, через открытую дверь, слышно было, как они разговаривают. Голоса шли вперемешку — то дело, то не дело.

— Значит, так, — говорила Марина. — Прокуратура прислала предварительный запрос. Я его прочитала. Там три эпизода, все по бюджетным местам.

— Три, — сказала Катя. — Я знаю про три.

— Ты знаешь про три, а они, возможно, готовят четвёртый. — Шорох бумаг. — Вот здесь, смотри. Свидетель — Соколов. Это кто?

— Завкафедрой. Он мне не друг.

— Ага. Значит, его надо проверять отдельно. И вот ещё — комиссия по этике. Они хотят заседание до конца месяца.

— До конца месяца я буду за границей.

— Вот именно. — Марина сделала паузу. — Катя, я тебе не первый год говорю: если ты уедешь, они это используют. «Ректор сбежала от следствия». Ты понимаешь, как это будет выглядеть?

— Я не сбегаю. У меня билеты.

— Билеты — это бумага. А дело — это дело.

Я переворачивал яйца на сковороде и слушал. Слова падали в меня, как камни в воду. Бюджетные места. Свидетель. Комиссия. Моё место — оно тоже было где-то в этих бумагах, между строк, как ещё одна цифра, которую кто-то подписал или не подписал.

— Ладно, — сказала Катя. — Что мы можем сделать сейчас?

— Сейчас мы сделаем копии. Всех документов. Потом я поеду в прокуратуру и посмотрю, что у них есть. — Марина встала, и я услышал, как скрипнуло кресло. — И ещё. Мне нужен человек, который будет сидеть с бумагами и делать копии. У меня Стас в офисе, но он один не успеет.

— Возьми Сашу, — сказала Катя.

Пауза.

— Его?

— Его. Он всё равно без дела. И место его в университете зависит от этого дела — пусть поработает.

— Он же горничная.

— Он и то, и другое. — Катя усмехнулась. — Удобный мальчик.

Я стоял у плиты и не оборачивался. Яйца шипели. В груди было тесно, и я не понимал, отчего — от того, что меня опять решили за меня, или от того, что впервые за эти дни кто-то сказал про меня «мальчик» так, будто это не приговор, а просто факт.

Я выложил завтрак на тарелки. Три. Взял поднос — не было подноса, взял в руки, по две тарелки за раз, и понёс в гостиную. Каблуки стучали. Пояс тянул. Колготки натянулись на коленях, когда я наклонялся, чтобы поставить тарелку перед Мариной.

— Спасибо, — сказала она, не глядя.

Я поставил вторую перед Катей. Третью — перед Максимом.

— Приятного аппетита, — сказал я тихо.

— И тебе, — сказала Катя, и это прозвучало как-то так, что я не понял, шутит она или нет.

Я отошёл к стене и встал. Не знал, куда себя деть. Марина ела и смотрела в бумаги. Максим ел молча. Катя ела и смотрела на меня — поверх тарелки, спокойно, будто проверяла, стою ли я ещё ровно.

Я стоял ровно. Ноги гудели. Я не переступал.

— Мм, — сказала Марина, прожевав. — Неплохо. Правда, неплохо.

— Я же говорю, — отозвалась Катя. — Удобный.

Марина отложила вилку и посмотрела на меня — тем же взглядом, что и в дверях, оценивающим, без очков.

— Саша, — сказала она. — А ты вообще как сюда попал? В смысле — как ты оказался в платье?

Я открыл рот. Не знал, с чего начать.

— Это долгая история, — сказал Максим.

— У меня есть время до прокуратуры. — Марина откинулась в кресле. — Расскажи коротко.

Максим вздохнул, потёр лицо ладонью.

— Чемоданы перепутали, — сказал он. — Катя уезжала, схватила его чемодан. Моя одежда ему была велика. Вот. — Он кивнул на меня. — Начали с белья. Дальше само пошло.

— Само, — повторила Марина.

— Само.

— А пояс?

Пауза.

Я почувствовал, как кровь прилила к лицу. Пояс верности под платьем — я о нём не думал уже часа два, привык, как к чужой тяжести, — и вот он опять был здесь, между нами, в комнате, хотя никто его не видел.

— Пояс, — сказал Максим спокойно, — я надел сам. Чтобы не баловался.

Марина посмотрела на него. Потом на меня. Потом опять на него.

— И он носит.

— Носит.

— Добровольно?

Максим посмотрел на меня. Не приказывал, не давил — просто посмотрел, и в этом взгляде был вопрос, на который я должен был ответить сам.

Я сглотнул.

— Добровольно, — сказал я.

И это была правда. Наверное, правда. Я сам не до конца понимал, где кончается «заставили» и начинается «сам», но в тот момент, когда я это сказал, мне стало легче — как будто я подписал что-то, что давно собирался подписать.

Марина долго молчала. Потом взяла вилку и вернулась к еде.

— Ну, — сказала она, — у вас тут, я смотрю, полноценный дом. Бывший муж, горничная в поясе, уголовное дело. — Она прожевала. — Катя, ты как будто специально собрала всё, что можно, в одном месте.

— Я не собирала, — сказала Катя. — Оно само.

— Само, — Марина усмехнулась. — У вас тут всё само.

Она доела, отодвинула тарелку и встала. Пиджак сняла с кресла, надела, поправила лацканы. Деловая, собранная, будто и не было этого разговора.

— Так, — сказала она. — Собираю документы. Катя, дай мне всё, что есть. Всё, что у тебя в папках, в ящиках, в почте. Я возьму с собой.

Катя кивнула и пошла наверх.

Марина обернулась ко мне.

— Саша.

— Да.

— Ты умеешь делать копии?

— Умею.

— Хорошо. — Она взяла сумку с кресла. — Поедешь со мной. Поможешь. У меня в офисе Стас, но его одного мало.

Я растерялся.

— А... вещи?

— Какие вещи?

— Мои. — Я оглянулся на Катю, которая как раз спускалась с папкой. — У меня же ничего нет. Всё в чемодане.

— Твой чемодан в аэропорту, — сказала Катя, не останавливаясь. — Я заберу на днях. Пока — что есть.

Она положила папку на стол перед Мариной и посмотрела на меня.

— Пойдём наверх. Соберём тебя.

Мы поднялись в спальню. Катя открыла шкаф, и я снова увидел этот её мир — вещи, которые я уже носил, вещи, которые я ещё не видел. Она вытащила несколько комплектов белья — тёмное, кружевное, — отложила в сторону. Потом брюки. Плотные, узкие. Потом гольф — облегающий, с длинным рукавом. Потом накидку.

— Надевай, — сказала она.

Я снял платье горничной. Стоял в одних колготках и лифчике, и она смотрела на меня без всякого стеснения, как на манекен.

— Трусики сними, — сказала она. — Эти брюки под них не сядут.

Я снял. Надел другие — те, что она дала. Красные стринги, в которые едва влез пояс, а яички - частично. Брюки сели плотно, по ноге, обтянули бёдра и колени. Гольф скользнул по телу, как вторая кожа. Накидка сверху — чтобы не было видно лифчика.

— Туфли оставь те же, — сказала Катя. — Других твоего размера нет.

— О, так я тебе прикуплю тогда, так сказать, в качестве оплаты за твое время — смеясь сказала Марина.

Катя подошла, поправила мне воротник, убрала прядь с лица. Потом взяла с туалетного столика карандаш и подвела мне губы — чуть-чуть, едва заметно. Тушь. Ещё что-то.

— Вот, — сказала она, отступив на шаг. — Теперь ты готова!

Я посмотрел в зеркало. Оттуда смотрела девушка. Стройная, в брюках, в гольфе, с лёгким макияжем, с красным педикюром в туфлях, через черный нейлон. Я узнал себя и не узнал одновременно.

— Идём, — сказала Катя.

Мы спустились. Максим стоял рядом, в рубашке, с мокрыми волосами.

— Готов? — спросила Марина.

— Да, — сказал я.

— Права есть?

— Есть.

— Отлично. За руль сядешь ты. — Она открыла дверь. — Я за ночь не спала, мне надо поработать в дороге.

Я вышел на крыльцо. Утро было серое, сырое, пахло землёй и мокрой травой. Машина стояла у дома — тёмная, чистая, чужая. Я подошёл, открыл ей дверь. Она села впереди, на пассажирское, поправила брюки на коленях.

Я обошёл машину, сел за руль. Нажал на кнопку и двигатель завёлся тихо, ровно.

Максим стоял на крыльце. Я опустил стекло.

— Не прощаемся, — сказал он. — Сегодня ж вернёшься.

Это было не «вернись». Это было «вернёшься». Как факт. Как что-то, что уже решено.

Я кивнул и тронулся с места.

Дорога из глуши в город заняла почти четыре часа. Всё это время я сидел за рулём в туфлях на каблуке и учился нажимать на педали не всей ступнёй, а носком, боком, как-то вполсилы.

Первые полчаса было мучительно. Каблук подворачивался, стопа соскальзывала, и каждый раз, когда я жал тормоз, колготки натягивались на щиколотке и ремешок впивался в кожу. Потом я приноровился — нашёл угол, при котором пятка упиралась в коврик, а носок ложился на педаль ровно. Марина не смотрела на дорогу. Она открыла ноутбук на коленях и работала, и в свете экрана её лицо было холодным и очень красивым.

— Так, — сказала она минут через двадцать, не поднимая глаз. — Рассказывай.

— Что рассказывать?

— Всё. — Она щёлкнула клавишей. — Кто ты. Откуда. Как тебя вообще занесло к Кате с Максимом.

Я смотрел на дорогу. Дворники ходили туда-сюда, и мир за стеклом то появлялся, то исчезал.

— Я из области, — сказал я. — Закончил школу в этом году. Хотел поступить. Ходил по открытым дням, выбирал.

— И выбрал.

— Выбрал. — Я сглотнул. — Там Максима встретил. На открытом дне. Он старше, я не знал тогда, что он... что он вообще с Катей связан. Мы разговорились. Месяц общались как друзья. Он предложил поехать к нему на дачу, на неделю. Перед поступлением. Я согласился.

— И приехал.

— И приехал. А там Катя. Они разводятся, дачу делят. Она должна была уехать за границу, в спешке собралась, чемоданы перепутали. — Я помолчал. — Мой уехал с ней, её остался со мной.

Марина оторвалась от ноутбука и посмотрела на меня.

— И ты надел её вещи.

— Его вещи были мне велики. — Я почувствовал, как горят уши. — Максим сказал — надевай, что есть. Сначала бельё. Потом колготки. Потом... дальше само.

— Само, — повторила она, и в голосе была та же усмешка, что утром. — У вас с Катей всё само.

Мы ехали дальше. Она задавала вопросы коротко, деловито, как на допросе, но без злобы — скорее из любопытства, которое она сама себе не признавала. Сколько мне лет. Есть ли права. Кем работал. Кто платит за учёбу. Я отвечал. Голос у меня был тихий, и я сам слышал, как он тихий, и не мог его поднять.

— Знаешь, что я тебе скажу, — сказала она наконец, закрывая ноутбук. — Тебе повезло.

— Повезло?

— Служить таким людям, как Катя и Максим. — Она откинулась в кресле и вытянула ноги, насколько позволяла машина. — Это честь, Саша. Я их знаю двенадцать лет. Катя — ректор, Максим — денег у него больше, чем у половины города. Такие люди не каждого берут к себе в дом.

Я молчал.

— И ты сделала правильный выбор, — продолжила она, и я отметил это «сделала». — Могла бы сейчас сидеть в общаге с тараканами и мыть полы в столовой за стипендию. А ты — в тепле, при деле, при людях. И одета. — Она посмотрела на мои брюки, на гольф. — Одета, между прочим, лучше, чем половина моих клиенток.

— Спасибо, — сказал я, потому что не знал, что ещё сказать.

— Не благодари. Просто не делай глупостей. Такие места не раздают дважды.

Она говорила со мной в женском роде, и делала это так естественно, что я перестал поправлять её в голове. «Сделала». «Одета». «Сидела бы». Слова падали на меня ровно, без нажима, и от этого было странно спокойно — как будто кто-то другой уже решил, кто я, и мне оставалось только согласиться.

Город начался внезапно. Сначала разъезды, потом огни, потом знакомые улицы — те самые, по которым я ходил ещё на прошлой неделе, в кроссовках, в куртке, с рюкзаком за плечами. Я вёл машину по своей прежней жизни и смотрел на неё через тёмное стекло, как через аквариум.

— Направо, — сказала Марина. — И в паркинг.

Бизнес-центр был стеклянный, дорогой, с охраной на входе. Я запарковался на третьем уровне, заглушил двигатель и вышел. Ноги гудели. Я обошёл машину, открыл ей дверь, и она вышла — длинная, в костюме, с папкой под мышкой.

— Закрывай, — сказала она и пошла к лифту.

Я закрыл машину, догнал её, и мы поднялись прямо с паркинга — отдельным лифтом, который вёл только на её этаж.

В офисе было тихо. Большие окна, мягкий свет, длинная стойка ресепшена, и за ней — парень. Мой ровесник, может, на год старше. Короткая стрижка, светлые волосы, серая рубашка, галстук, который он, судя по всему, надел сегодня утром и уже успел ослабить. Он поднялся, когда мы вошли.

— Марина Андреевна, добрый вечер.

— Привет, Стас. — Она прошла мимо, не останавливаясь. — Ты один, где остальные?

— Да, один. Все на удалёнке. Знали, что вы за городом. — Он чуть улыбнулся. — Я один остался.

— Молодец, что остался. — Она обернулась ко мне. — Стас, это Саша. Саша будет мне помогать с делом. Хотя, фактически, будет помогать тебе.

Стас посмотрел на меня. Я видел, как он смотрит — быстро, сверху вниз, по брюкам, по гольфу, по лицу. Взгляд задержался на секунду дольше, чем нужно, и я понял, что он не понял. Совсем не понял.

— Здравствуйте, — сказал он.

— Здравствуйте, — сказала я, и голос у меня сорвался на середине слова.

Марина уже шла к кабинету.

— Стас, зайди ко мне. И ты, Саша, тоже.

Кабинет был большой. Тёмное дерево, кожаные кресла, стеллаж с папками, на столе — лампа, ноутбук, стопка бумаг. За окном город горел огнями, и стекло было такое чистое, что казалось, будто мы стоим на краю.

Марина села в своё кресло, откинулась, положила папку на стол. Стас опустился в кресло напротив. Я остался стоять — не знал, куда сесть, и не решился.

— Значит, так, — начала Марина. — Новое дело. Катя Сергеевна. Прокуратура, три эпизода, бюджетные места. Пока предварительно, но они копают.

Стас кивнул, достал блокнот.

— Слушаю.

Она говорила, и я слушал вместе с ним. Слова были знакомые и чужие одновременно — эпизоды, свидетели, комиссия, сроки. Я стоял у стены и понимал, что речь идёт о моём университете, о моём бюджетном месте, о моей жизни, которую я ещё неделю назад считал своей. А теперь она лежала на столе у этой женщины, между папками, как ещё одна бумага.

—...и до конца месяца нужно собрать всё, — закончила Марина. — Катя планирует продолжить отдых на море и уехать, но мы это ещё обсудим. — Она откинулась в кресле и посмотрела на свои ноги в высоких каблуках. — Так. Саша.

Я вздрогнул.

— Да.

— Мне надо переобуться. В шкафу, за тобой, чёрные туфли на низком каблуке. Принеси.

Я обернулся. Шкаф был в углу, у стены. Я открыл его — внутри висели пиджаки, стояли коробки, и на нижней полке, аккуратно, пара за парой, — обувь. Я нашёл чёрные, на низком, и вернулся.

— Ставь здесь, — сказала Марина и вытянула ногу в мою сторону.

Я замер.

Она сидела в кресле, откинувшись, и её нога — длинная, в капроне, в туфле на высоком каблуке — висела в воздухе передо мной, поскольку я нагнулся чтоб поставить обувь. Стас сидел напротив. Он смотрел.

Я ошалел. Всё это — при нём. При мальчике, которого я впервые видел, который был моего возраста, который смотрел на меня и явно не понимал, что происходит. Я хотел сказать что-то, отказаться, отойти, — но Марина смотрела на меня спокойно, будто так и надо, будто это в порядке вещей, и я понял, что если я сейчас откажусь, это будет выглядеть хуже.

— Ну? Переобуй меня, дорогая — сказала Марина.

Я опустился на колени. Стоять на корточках на каблуках мне было трудно.

Пришлось подлезть под стол — глубоко, почти до её колен, — чтобы дотянуться до ремешка. Я расстегнул пряжку, снял первую туфлю, потом вторую. Капрон на её ступнях был тёплый, и я чувствовал этот тёплый шёлк под пальцами, пока стягивал каблуки. Марина мне не помогала от слова совсем, она была неподвижной как сидела - так и сидит. Я снял одну туфлю, потом вторую. И меня прервали.

— И помассируй, — сказала Марина сверху, ровно. — Перед тем как наденешь. Устали за день.

Я положил ладони на её ступню.

— Вот здесь сильнее, — сказала она. — Да. И под пальцами. Хорошо.

Я мял её ступню, и её кожа была горячей от туфли, и я слышал, как она дышит — ровно, довольно. Стас не сказал ни слова. Я не видел его, я был под столом, но чувствовал его взгляд где-то надо мной, и от этого у меня горели уши и шея.

— Другую, — сказала Марина.

Я перешёл к другой ноге. Она иногда говорила «вот тут», и я смещал большой палец туда, и она коротко выдыхала. Я массировал ей ноги, стоя на коленях под её рабочим столом, в её офисе, при её помощнике, и не понимал, как я здесь оказался и почему не встаю.

Пока я был занят массажем, она рассказывала ему дело, нюансы, юридические нормы и что-то подобное. Было видно что для Стаса это шанс, поскольку ему повезло быть единственным в офисе, и Марине ничего не оставалось как привлечь его. Более опытные коллеги были вне офиса.

— Достаточно, — сказала она наконец. — Обувай.

Я надел ей туфли на низком каблуке, застегнул ремешки. Потом собрал высокие, встал — колени хрустнули — и понёс их к шкафу. Когда я выпрямился и обернулся, я поймал взгляд Стаса. Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами. В его лице было столько всего сразу — удивление, неловкость, любопытство, — что я поспешно отвернулся и поставил туфли на полку.

— Так, — сказала Марина, будто ничего не произошло. — Документов много. Прокуратура прислала целую коробку. Надо сделать копии. Вы вдвоём займётесь.

— Хорошо, — сказал Стас и встал.

— Саша, иди с ним. Он покажет, где принтер.

Мы вышли из кабинета. Стас шёл впереди, я — за ним, и каблуки мои стучали по полу офиса, и я слышал этот стук и ненавидел его. Мы не разговаривали. Он провёл меня в дальнюю часть офиса, где стояли два принтера и стол с коробкой бумаг.

— Вот, — сказал он. — Тут всё. Я начну с этого конца, вы с того. И если что - говорите. Я помогу отнести коробку к принтеру, она тяжелая. — Дополнил он так, будто это джентльменский поступок.

— Хорошо.

Он отвёл глаза и вернулся к своему принтеру. Я — к своему. Мы делали копии молча. Гудели машины, шуршали листы, и это было единственное, что звучало в офисе. Я не хотел говорить. Мне было стыдно — так стыдно, что я не мог поднять голову. Он, судя по всему, тоже стеснялся: пару раз я ловил его взгляд, и он сразу отворачивался.

Принтеры стояли в разных концах зала, и это спасало нас обоих. Я складывал листы в стопки, скреплял, подписывал маркером. Бумаги были скучные и страшные одновременно — фамилии, даты, суммы, показания. Иногда я узнавал слова: «бюджетное место», «приёмная комиссия», «взнос». Моё место тоже было где-то здесь, между этих листов, и я не знал, в каком именно.

Время пролетело незаметно. Когда я поднял голову, за окнами было уже совсем темно, а ноги у меня гудели так, что я едва стоял. Я посмотрел на часы на стене — девять вечера.

Стас закончил свою часть раньше. Я видел, как он собрал стопки, отнёс их в кабинет, и через минуту вышел — уже с курткой в руке.

— Марина Андреевна, — сказал он, заглядывая в дверь. — Я всё. Можно домой?

— Иди, — донеслось из кабинета. — Спасибо, Стас. С завтра будешь на этом проекте главным, отчитываться мне напрямую.

— Хорошо! До свидания.

Он прошёл мимо меня к выходу. У двери обернулся — коротко, на секунду, — и я успел увидеть его лицо. Он попрощался. Потом дверь закрылась, и в офисе стало совсем тихо.

Я доклеил последний лист. Сложил копии в папку, отнёс к её кабинету и постучал.

— Входи.

Марина сидела за столом, но уже не работала. Ноутбук был закрыт, бумаги сложены, и она смотрела в окно на город.

— Я закончил, — сказал я. — Всё скопировал.

— Хорошо. — Она повернулась. — Принеси мне уличные туфли.

Я принёс. Она отъехала от стола вместе с креслом, так что мне не пришлось лезть под стол, и я опустился на колени прямо перед ней, на открытом месте. Она смотрела на меня сверху, спокойно.

— Знаешь, — сказала она, пока я снимал офисные туфли, — мне понравился твой массаж.

Я поднял голову.

— Правда?

— Правда. — Она вытянула ногу. — Сделай ещё. Перед выходом. Хочу дойти до машины на своих ногах, а не на чужих.

Я взял её ступню в ладони. Капрон был тёплый, и я начал мять — сначала мягко, потом сильнее, как она учила. Она откинула голову на спинку кресла и прикрыла глаза.

— Да, — сказала она тихо. — Вот так.

Я массировал её ноги, и она постанывала — негромко, коротко, на выдохе, — и от этих звуков у меня внутри что-то сжималось и тянуло. Я не смотрел на неё. Я смотрел на свои руки на её ступнях и на свои красные ногти, и не понимал, кто я и что я делаю.

— Хватит, — сказала она наконец, открывая глаза. — Обувай.

Я надел ей уличные туфли, застегнул. Она встала, взяла со стола папку, поправила пиджак.

— Идём.

Мы спустились на паркинг тем же лифтом. Я открыл ей дверь, она села, я обошёл машину, сел за руль.

— В прокуратуру, — сказала она. — Улица Ленина. Потом домой.

Я завёл двигатель. Ночной город плыл за стеклом. Я вёл осторожно, и она молчала, глядя в окно, и только у здания прокуратуры сказала:

— Стой здесь. Я быстро.

Она вышла с папкой и исчезла за дверью. Я ждал в машине, глядя на часы, на огни, на своё отражение в тёмном стекле. Через двадцать минут она вернулась, села, и лицо у неё было довольно.

— Приняли, — сказала она. — Поехали. Теперь домой.

— Куда?

— Я скажу. — Она назвала адрес. — Жилой комплекс «Панорама». Знаешь?

Я знал. Это был новый ЖК в центре, дорогой, с высокими окнами и охраной. Я проходил мимо него на прошлой неделе и даже не думал, что когда-нибудь заеду внутрь.

Я вёл по её указаниям, и город становился всё богаче — шире улицы, ярче витрины, дороже машины. Мы въехали в паркинг под комплексом, и я запарковался на свободном месте.

— Приехали, — сказала Марина и открыла дверь.

Я вышел, обошёл машину, помог ей выйти. Она пошла к лифту. Я закрыл машину и догнал её. В лифте она нажала кнопку верхнего этажа, и мы поднимались молча, и я смотрел на своё отражение в зеркальных дверях — девушка в брюках, в гольфе, с лёгким макияжем, с чужой жизнью.

Дверь квартиры открылась в темноту. Марина щёлкнула выключателем, и загорелся свет — большой, светлый холл, панорамные окна, город внизу, как на ладони.

— Проходи, — сказала она, сбрасывая пиджак на кресло. — Туфли снимай, не по паркету же. И с меня тоже.

Я присел, снял с неё туфли — потом снял свои. Плитка в холле была тёплая, с подогревом, и я почувствовал, как тепло ударило в ступни, и от этого ноги обмякли, и я едва не застонал от облегчения. Я стоял босиком, в колготках, и ноги у меня наконец отдыхали.

— Так, — сказала Марина, заглядывая в холодильник. — Готовить я не буду, устала. Накрой на стол из того, что есть. Я пока позвоню.

Я открыл холодильник. Сыр, ветчина, помидоры, зелень, бутылка белого, остатки какой-то запеканки. Достаточно. Я начал выкладывать на стол, и в этот момент услышал, как Марина говорит по телефону.

— Катя, привет. Да, всё нормально. — Пауза. — Слушай, я вашу сучку попользуюсь ещё до утра? А завтра её вам привезу, ок? Поздно уже ехать, да и устала, и не только я - ахаххаха

Я замер с тарелкой в руке.

— Да нет, всё хорошо, — продолжала она, смеясь. — Ужин мне приготовит, ноги разомнёт. Ты не против? — Пауза. — Отлично. А, даже так? Вау аххахаха А дай трубку Максиму, проконсультируюсь по умениям аххаха — Пауза. — Да Максим, да хотела спросить что она умеет и есть ли какие-то грани вообще этого всего, или она прям безотказная. .. — Марину перебили. Она слушала. — Угу. Угуу. Вау ахахаха. Ну я не думаю что дойдет до наказаний ахахаха. Все поняла. Хорошо, пока пока.

Она положила телефон и обернулась ко мне.

— Всё, — сказала она. — Твои хозяева разрешили. Ночуешь у меня. Завтра днем ближе к вечеру отвезу тебя обратно к твоим хозяевам ахахаха.

Я поставил тарелку на стол. В груди было пусто и тесно одновременно. Я был вещью, которую передают из рук в руки, и самое странное — от этой мысли у меня не поднялась злость. Только что-то глухо сжалось внизу живота.

Мы поужинали. Марина ела быстро, молча, и пила вино маленькими глотками. Я сидел напротив и почти не ел — кусок в горло не лез.

— Ты чего не ешь? — спросила она.

— Не хочу. Устал.

— Ничего. — Она допила вино. — Сейчас в душ и спать. Я с ног валюсь.

Она встала из-за стола и пошла в спальню. Я убрал посуду, вымыл, вытер стол. Потом заглянул в спальню.

Марина лежала на кровати поверх покрывала — на спине, раскинув руки, в блузке и брюках, и глаза у неё были закрыты.

— Саша, — сказала она, не открывая глаз.

— Да.

— Сделай мне массаж. Всего тела. Я разбита.

Я подошёл к кровати.

— Разденься, — сказала она. — Мне так удобнее. И ты тоже — оставь только бельё.

Я замер. Потом начал снимать гольф. Она открыла глаза и смотрела, как я раздеваюсь — спокойно, оценивающе, как в кабинете. Я стянул гольф через голову, снял брюки, сложил их на стул. Снял колготки. Остался в чёрных красных стрингах и лифчике, которые мне дала Катя. В зеркале на стене я видел себя — тонкая талия, гладкие ноги, чужое бельё — и не узнавал.

Марина села и сняла блузку сама. Потом расстегнула брюки, спустила их, и осталась в одном белье — тонком, телесного цвета комплекте. Она легла на живот и повернула голову набок.

— Начинай, — сказала она. — С плеч.

Я налил в ладони немного масла из флакона на тумбочке и положил руки ей на плечи. Кожа у неё была гладкая, тёплая, и я начал мять — медленно, разминая узлы под лопатками. Она выдохнула и обмякла.

— Хорошо, — сказала она. — Ниже.

Я спускался по её спине, по пояснице, и она направляла меня короткими словами — «вот тут», «сильнее», «не так». Я массировал её тело и смотрел на её спину, на тонкую талию, на то, как она дышит, и внутри у меня всё сжималось от того, что я делаю это, что я здесь, что я голый почти, в чужом белье, в чужой квартире, и не могу остановиться.

— Ниже, — сказала она.

Я дошёл до поясницы, до ягодиц. Она чуть приподняла бёдра. Потом икры.

— И попу, — сказала она спокойно. — Язычком.

Я замер.

— Что?

— Полижи, — повторила она. — Я люблю такое. После дня на каблуках — самое то. Поработай языком, мне Максим говорил что ты хорошо работаешь ротиком.

Я смотрел на её ягодицы — гладкие, круглые, в тонких трусиках. Потом наклонился и стянул их вниз. Она не мешала. Я прижался губами к её коже и провёл языком — сначала робко, потом сильнее, потому что она выдохнула и подалась назад. Я лизал её, и она направляла меня — «выше», «вот тут», — и я делал, и не понимал, кто я и зачем, и от унижения у меня горело лицо, и от унижения же внизу тянуло и ныло.

— Хорошо, — сказала она. — Теперь ноги.

Я спустился к её ногам. Она вытянула одну, и я взял ступню в руки. Кожа была солёная — целый день в капроне, в туфлях, — и я массировал её, чувствуя этот солёный вкус на губах, когда она сказала «и тут полижи». Я провёл языком по её ступне, по пальцам, и она застонала.

— А теперь между ног, — сказала она.

Я поднял голову. Она смотрела на меня с кровати, спокойно, чуть улыбаясь.

— Я не мылась, — сказала она. — Знаю. Мне так нравится.

Я опустил голову. Она развела ноги, и я прижался лицом к её промежности. Запах ударил в меня — густой, тёплый, солёный, — и я лизнул, и она выгнулась и застонала в голос. Я лизал её, и она держала меня за голову, и её бёдра сжимались вокруг моего лица, и я задыхался, и не мог остановиться. Она кончила быстро — сжалась, вздрогнула, застонала, — и откинулась на кровать, тяжело дыша.

— Хорошо, — сказала она, отсмеиваясь. — Очень хорошо.

Она полежала немного, потом села и посмотрела на меня.

— А теперь, — сказала она, — где ключ от твоей письки?

Я не сразу понял.

— Ключ?

— От пояса. — Она кивнула на меня. — Ты же в поясе. Я хочу, чтобы ты меня трахнул.

Кровь бросилась мне в лицо.

— Ключ у Максима, — сказал я.

Марина помолчала. Потом вздохнула и откинулась обратно на подушки.

— Жаль, — сказала она. — Ну ладно.

Она повернулась, потянулась к тумбочке, открыла нижний ящик и достала что-то. Я не сразу понял, что это, — а когда понял, у меня пересохло во рту. Страпон. Чёрный, с ремнями, с длинным гладким членом, который поблёскивал в свете лампы.

— Надевай, — сказала она и протянула мне его.

— Что?

— Надевай, — повторила она. — На бёдра. И еби меня. Раз своим не можешь — будешь этим.

Я взял страпон из её рук. Тяжёлый, тёплый от её ладони, с ремнями, которые надо было застегнуть на себе. Чёрный силикон блестел, длинный, толстый — толще, чем я ожидал, и я держал его и не знал, с какого конца начать.

— Ну? — сказала Марина. Она села на кровати, подтянула колени, смотрела на меня. — Не стесняйся. Трусики сними, надень на бёдра, ремни затяни потуже, чтобы не съехал. И подойди. Как раз будет как член. представь что это твой ахахаха.

Я стянул трусики. Пояс верности блеснул на мне в свете лампы — металл, кожа, замок. Марина посмотрела на него и усмехнулась.

— Красиво сидит, — сказала она. — Надевай.

Я приложил основание страпона к животу и продел ремни между ног. Затянул. Ремни врезались в бёдра, силикон встал торчком, и я почувствовал, как он тянет вниз — тяжелее, чем казалось.

— Иди сюда, — сказала Марина. Она легла на спину, развела ноги, и я увидел её — гладкую, влажную, ещё блестящую от моего языка. — На колени. Между ног. И вставляй.

Я опустился на кровать между её ног. Колени утонули в покрывале. Я взял страпон рукой за ствол, направил, и прижал головку к её входу.

— Медленно, — сказала она. — Не торопись. Я хочу почувствовать.

Я нажал. Силикон вошёл легко — она была мокрая, скользкая, — и я толкнул глубже, и она выдохнула и прикрыла глаза.

— Вот, — сказала она. — Вот так. Глубже.

Я подался бёдрами вперёд. Страпон вошёл до основания, и я почувствовал, как ремни натянулись на моих бёдрах, как силикон упёрся во что-то внутри неё, и она застонала — низко, довольно.

— Ещё, — сказала она. — Двигайся.

Я начал двигаться. Вперёд-назад, вперёд-назад, и с каждым толчком ремни тёрли кожу, и силикон скользил в ней, и я слышал этот влажный звук — чмок, чмок, чмок, — и слышал, как она дышит. А сам я не чувствовал ничего. Совсем ничего. Мой член был заперт в поясе, прижат, и он ныл и дёргался от каждого движения, но не получал ни трения, ни тепла, ни давления — только эту тупую, злую пустоту.

Я ебал самую красивую женщину, которую видел вблизи, и не чувствовал её.

— Быстрее, — сказала Марина. — И жёстче. Не бойся.

Я ускорился. Бёдра работали, я вгонял в неё страпон, и она подавалась навстречу, и её грудь качалась, и она держала меня за плечи, впиваясь ногтями.

— Да, — выдохнула она. — Вот так. Хорошая девочка.

От этого слова меня обожгло. «Девочка». Я ебал её, вгонял в неё силикон, и она называла меня девочкой, и я не мог ничего возразить, потому что это было правдой — я был в лифчике, с красными ногтями, с запертым членом, и я делал это вместо того, чтобы сделать то, что хотел.

— Глубже, — сказала она. — В самое.

Я приподнял её бёдра руками, подложил под них своё предплечье, и начал вбивать страпон под другим углом — вверх, в ту точку, от которой она вздрагивала. Она вскрикнула, вцепилась в покрывало, и я почувствовал, как её ноги сжались вокруг моих боков.

— Вот, — простонала она. — Вот, вот, вот...

Я работал бёдрами, и ремни резали кожу, и пот стекал по моей спине, и я смотрел на неё — на её лицо, на то, как она кусает губу, на то, как её живот напрягается и дрожит. Я не чувствовал её тела. Но я видел, что делаю с ней, и от этого у меня внутри всё сжималось — от унижения, от злости, от чего-то, чему я не знал названия.

— Стой, — сказала она вдруг. — Погоди.

Я замер. Страпон был в ней до основания, и я стоял на коленях, тяжело дыша, и ждал.

— Повернись, — сказала она. — Я хочу сверху.

Я вышел. Силикон вышел с влажным звуком, и она перевернулась на живот, встала на четвереньки, и посмотрела на меня через плечо.

— Сзади, — сказала она. — И держи меня за бёдра.

Я подошёл сзади, на коленях, и снова направил страпон. Она была раскрыта передо мной — влажная, красная, блестящая, — и я вошёл, и она выдохнула и подалась назад, насаживаясь глубже.

— Вот, — сказала она. — Теперь держи и не отпускай.

Я взял её за бёдра. Кожа была горячая, скользкая от масла, и я держал крепко, и начал двигаться — снова, снова, снова, вбивая в неё силикон, и она толкалась назад навстречу, и кровать скрипела под нами.

— Жёстче, — сказала она. — Я не сломаюсь.

Я вбивал жёстче. Силикон шлёпал о её кожу, ремни хлестали по моим бёдрам, и я слышал, как она стонет в подушку — глухо, ритмично, на каждом толчке.

— Скажи, — выдохнула она. — Скажи, что ты меня ебёшь.

— Я тебя ебу, — сказал я. Голос сорвался.

— Громче.

— Я тебя ебу, — повторил я, и это было унизительно и почему-то сладко одновременно.

— И тебе нравится?

— Да.

— Врёшь, — сказала она, и я услышал смех в её голосе. — Тебе не нравится. Тебе больно. Я знаю. — Она толкнулась назад, насадилась до основания. — Но ты всё равно делаешь. Потому что ты сучка. Да?

— Да, — сказал я.

— Вот. — Она выгнулась, и я почувствовал, как её тело сжалось вокруг силикона. — Ещё. Быстрее. Я почти.

Она нырнула рукой между своих ног, уткнувшись головой в кровать, нащупывая мои яички.

— Где же они, а вот где... Такие наполненные... Чувствую... — Она сжала их. — Еби сильнее, представь что ты мужчина, давай!

Яйца ныли от боли, от возбуждения, от всего что происходит вокруг и я старался входить в нее еще сильнее, еще жестче...

Я вбивал в неё страпон изо всех сил, и пот заливал мне глаза, и ремни уже натёрли кожу до боли, и я знал, что завтра на бёдрах останутся полосы. Она вскрикнула — высоко, коротко, — и сжалась, и задрожала, и я держал её за бёдра, пока она не обмякла и не упала лицом в подушку.

Я вышел. Силикон блестел, весь в ней, и я сел на пятки, и ноги у меня дрожали.

Марина полежала, потом перевернулась на спину, тяжело дыша, и посмотрела на меня. Лицо у неё было красное, волосы прилипли ко лбу, и она улыбалась.

— Ну что, — сказала она. — Неплохо. Для девочки.

Я молчал.

— Сними, — сказала она. — И иди в душ с ним. Помой.

Я расстегнул ремни. Они оставили на бёдрах красные полосы, и кожа под ними горела. Я снял страпон, положил его на тумбочку — мокрый, блестящий, — и пошёл в ванную.

В душе я стоял под горячей водой и смотрел вниз, на пояс верности, на свои гладкие ноги, на красный педикюр. Вода стекала по мне, и я не мог отмыть ни запах Марины, ни вкус её кожи на губах, ни это тупое, злое нытьё в запертом члене. Я не кончил. Я вообще ничего не почувствовал. Я ебал её и не чувствовал её, и от этого мне было хуже, чем от любого унижения до этого.

Когда я вышел, Марина уже была в халате. Она кивнула мне на другую комнату.

— Там постелено, — сказала она. — Спи. Завтра отвезу тебя к хозяевам.

Я пошёл в комнату. Постель была застелена, простая, чистая, чужая. Я лёг — в лифчике, потому что снять его не было сил, — и уставился в потолок.

Ноги гудели. Бёдра горели от ремней. Пояс верности тянул и давил, и я лежал и думал о том, что если бы ключ был у меня — я бы сейчас был в ней, а не в этом белье, в этой комнате, в этой чужой жизни. Я бы трахнул её по-настоящему. Я бы почувствовал её всю. А вместо этого я лежал с запертым членом, с натёртыми бёдрами, и знал, что завтра Максим посмотрит на меня и поймёт всё без слов.

Я закрыл глаза. Сон пришёл быстро — я провалился в него, как в яму, и последним, что я помню, был запах её масла на моих руках.