Глава 1. Вечеринка

Дом я нашел не сразу - он прятался за лесом в конце грунтовки, большой, темный, с светящимися окнами и музыкой, которую было слышно еще от шлагбаума. Меня позвал Леха, университетский приятель, с которым мы не виделись года два. "Выездная туса, народу будет много, бери что-нибудь к бару - остальное найдешь на месте".

Внутри было душно и громко. Бассейн подсвечивался синим, из воды вылезали мокрые люди, кто-то жарил мясо, колонки качали бас так, что дребезжали стекла. Я налил себе первый стакан еще в прихожей и следующие полчаса просто держал его, болтая со случайными знакомыми.

Их я заметил не сразу. Точнее - сначала заметил, как замечаешь движение в поле зрения: компания мужчин у дальнего конца террасы, четверо, старше всех остальных, лет на десять старше меня. Они не плясали и не орали, они пили что-то серьезное из низких стаканов и смотрели. Не на всех - на праздник вообще. Так смотрят на вечеринку, которую сами когда-то придумали.

Старший из них поймал мой взгляд первым.

Я просто обернулся, обычное движение - и увидел, что он смотрит уже на меня. Не отводя. Темные волосы с сединой, спокойное загорелое лицо, рукава белой рубашки закатаны, и предплечья - круглые, в темных волосах, тяжелые. Он смотрел секунды три, медленно, сверху вниз - по лицу, по груди, ниже - и потом снова в глаза. Как взвешивают. Я отвернулся так быстро, что расплескал стакан.

Это ничего не значило. Я сказал себе это трижды за следующие десять минут, продолжая стоять к ним спиной и чувствуя затылком, как из-за плеча меня осматривают. Осматривают - точное слово. Меня это злило, потому что внутри - там, куда я не смотрел - все это время что-то тихо плавилось.

К полуночи я уже был хорошо пьян. Мы с Лехой и еще какими-то людьми сидели у костра, и там ко мне подсел один из тех четверых - не старший, другой, молодой, с усмешкой в уголке рта. Разговорились о чем-то пустом, потом он спросил будто невзначай: "А ты с кем приехал? Один?". И я ответил "один", не понимая, что отвечаю на самом деле.

Старший подошел позже, когда я уже стоял у бара в доме, вплотную к стене - потому что голова плыла, и стена держала. Он возник рядом бесшумно и встал так, что мне пришлось либо смотреть на него, либо демонстративно в пол.

— Устал? - спросил он. Голос был негромкий, спокойный, чуть хрипловатый. - Наверху есть комнаты. Можно передохнуть.

В моей руке откуда-то оказался новый стакан, который он не приносил, - или приносил, я не видел. Я выпил. Ликер был теплый, с привкусом - травяным, чуть горьким, - и мгновенно накрыл волной, мягкой и бездонной.

Я помню, как он положил мне ладонь на поясницу - коротко, по-хозяйски, направляя к лестнице. Помню, что не отстранился. Что подниматься по ступенькам было легко и плывуче и что его ладонь так и не ушла с моей поясницы.

Помню взгляд снизу - от костра, от террасы: они смотрели вчетвером, как я поднимаюсь. Все четверо. С тем самым выражением, которое я потом не смог бы описать словами, но понял всем телом.

Дальше помню только темноту.

Глава 2. Пробуждение

Сознание возвращалось медленно, из глубины, как пузырек воздуха со дна.

Сначала был звук - где-то далеко, внизу, глухо бубнила музыка, дом уже почти затих. Потом - запах: чужое белье, чужой табак, что-то еще, плотское, неуловимо знакомое. Потом - темнота за прикрытыми веками и мягкость простыни под голой спиной.

И только потом - руку.

Она была на моем члене уже давно, я понял это сразу, как только понял вообще что-то. Крупная, сухая ладонь неторопливо дрочила мне - обхватив основание, она тянула кожу вниз, до упора, потом шла вверх, под самое основание головки, там сжималась, выдавливая из меня каплю, и снова вниз. Ритм не сбивался ни на секунду. Так не соблазняют - так пользуются тем, что уже считается твоим.

Мой член был каменный. Я никогда не чувствовал его таким - горячим, налитым, тяжелым, будто кто-то налил в него свинец. Каждое движение ладони отзывалось во всем теле: внизу живота, в мошонке - тугой, подтянутой, плотной, - и где-то глубоко за ней, в месте, о котором я не думал. Головка распирала крайнюю плоть, скользила в чужой слюне - и я понял вдруг, что влажность на ней не моя, и от этого понимания меня будто окатило кипятком снизу вверх.

Я не открыл глаза. Не сразу. Я лежал и чувствовал, и где-то на краю этого теплого плавающего полусна я понимал, что должен испугаться, должен дернуться, что-то сказать. Но тело уже все решило за меня: оно тихо, само по себе, подставлялось под руку, бедра едва заметно тянулись вверх, в такт. Я был спокоен и прозрачен, как стекло, и рука проходила сквозь меня насквозь.

— Проснулся, - сказал голос надо мной. Не спросил. Констатировал.

Я открыл глаза. Он сидел на кровати рядом - старший, тот самый, - и он был голый. Я увидел это в первую секунду и уже не смог развидеть: тяжелая грудь в темных волосах, твердый живот, и ниже - его член, стоящий вдоль живота, толстый, чуть изогнутый, с крупной разбухшей головкой, темнее остальной кожи, блестящей от смазки, неторопливо живущей своей стоячей пульсацией. Яйца у него были большие, тяжелые, гладко подтянутые. Он не стеснялся ни секунды - сидел расставив колени, занимал собой полкомнаты, и дрочил мне все с тем же ровным, хозяйским ритмом.

— Ты сам на меня смотрел, - сказал он. - Всю ночь.

Я хотел ответить. Рот открылся, но вместо слов из него вышел только короткий выдох - потому что его большой палец в этот момент очертил мою головку, собрал каплю и размазал ее медленными кругами. Меня повело бедрами.

— Молчи, - сказал он спокойно. - Не надо ничего. Лежи.

И я лег. Власти в его голосе было столько, что мое сопротивление - то единственное, которое я успел придумать, - закончилось, не начавшись.

Он дрочил мне долго и неторопливо, останавливаясь каждый раз, когда я подбирался к краю, - сжимая основание член пальцами, пережимая, ожидая, пока горячая дрожь отступит. Трижды он подводил меня туда, к той тонкой грани, где все тело каменеет и яйца поджимаются, - и трижды отпускал. К третьему разу я уже дышал всхлипами, не стесняясь, толком не понимая, что прошу, - и он, кажется, слушал не слова, а само мое тело, которое было теперь открытым и читаемым, как книга.

— Встань на четвереньки, - сказал он тогда.

И я встал. Вот так просто. Тело сделало это раньше меня.

Его ладони легли мне на ягодицы и развели их - открывая меня совсем, до конца, воздухом по тому месту, куда я в жизни никого не пускал. Я слышал, как он хмыкнул - коротко, одобрительно, как смотрят на вещь, которая удалась.

Палец пришел со смазкой, холодноватой и скользкой. Круговыми движениями он прошелся вокруг моего отверстия, неторопливо, по кругу, приучая, - и стал входить. Толстый, твердый палец входил в меня медленно, не спрашивая, до основания, и ощущение было оглушающим: распирание, полнота, стыд - и нечто под ними, густое и жгучее, когда он согнул палец и погладил изнутри. Простата - я знал слово, но не знал, что *это* - откликнулась волной от темени до пяток. Из меня вышло что-то среднее между стоном и всхлипом.

Второй палец оказался рядом с первым - жжение, тугое растяжение, которое болело ровно настолько, чтобы было хорошо. Он разводил пальцы внутри меня, крутил, открывал - терпеливо, как открывают тугую резьбу. Я стоял на четвереньках, опустив голову в подушку, внутри меня уже не было ни одной мысли. Только ожидание. Жадное, позорное, тотальное.

Пальцы вышли. Я услышал шум упаковки презерватива - и что-то в моей голове коротко, привычно дернулось: "стоп, не со мной, я не..." - и утонуло.

Его головка, толстая и упругая, уперлась в меня. Удержалась на входе мгновение - и стала продавливаться.

Меня раскрывало медленно, туго, до жжения - кольцо шире, шире, еще, - и вдруг головка прошла внутрь, и я сжал ее, и он одобрительно выдохнул. А дальше он входил - сантиметр за сантиметром, безостановочно, невероятно глубоко, заполняя меня всего, до какой-то невозможной глубины, пока его лобок не прижался к моим ягодицам, а его тяжелые яйца не легли на мои. Он стоял во мне весь. Я дышал ртом, держась за простыню, чувствуя себя насаженным на него, неподъемно полным - и это было именно то, чего я не знал о себе всю жизнь.

— Вот, - сказал он тихо. - Вот что тебе было надо.

И начал ебать.

Первые толчки были короткими и бережными, но с каждым - глубже, увереннее. Он держал меня за бедра и делал со мной то, что хотел: выходил до самой головки и входил снова, весь, до ложа, - и на каждом проходе проезжал по той точке внутри, от которой у меня темнело в глазах и стискивались пальцы на простыне. Чавканье, шлепки кожи о кожу, его дыхание - ровное, глубокое, как у человека, делающего работу, которую умеет, - и мои стоны до того неестественные, тонкие, что я бы устыдился их, если бы мог еще что-то со стыдом делать.

Я не притрагивался к своему члену. Он висел между моих бедер, каменный, мокрый, толкаясь при каждом движении о собственный живот, - и этого было достаточно. Оргазм подошел не спереди, как всегда, а изнутри, из глубины, из того места, куда он входил, - поднялся по позвоночнику горячей волной и ударил. Я кончил со стоном, в голос, толчками на простыню, сжимаясь вокруг его члена всем, чем мог, - и услышал над собой его короткий тихий смешок, довольный и спокойный.

Он не остановился. Он продолжал - уже без счета времени, - и я висел на его члене избитый, раскрытый, послушный, в том особом обмякшем состоянии после оргазма, когда тело уже ничего не хочет и потому готово на все. Он кончил через несколько минут - глубоко, с редкими мощными толчками, держа меня за поясницу неподвижно, - нарочно, мне казалось, дольше, чем нужно, чтобы я успел понять: теперь он будет делать так всегда, сколько захочет.

Потом он вышел. Пустота внутри была громкой - я почувствовал, как мое отверстие, раскрытое и мягкое, медленно смыкается в пустоту, и застыдился того, что ему жалко.

Он ушел в ванную - не торопясь, голый, хозяином. Я лежал на животе, лицом в подушку, между расставленных колен, в луже собственной спермы - размякший, теплый, утихший. Хотелось курить и спать. Я почти уснул.

И тут через приоткрытую дверь я услышал голоса из коридора. Негромкие, спокойные, короткие. Голосов было больше одного.

— Готов? - спросил один.

— Раскатали, - ответил старший, возвращаясь мимо двери. - Берите. Я первый, дальше - очередь.

Я не успел даже испугаться. В комнату без стука вошел второй.

Глава 3. Очередь

Вошедший был тот самый, молодой, с усмешкой - но теперь он не улыбался. Он закрыл за собой дверь, не спеша стянул футболку через голову и смотрел на меня, лежащего на животе, - так, как смотрят на накрытый стол.

— Перевернись, - сказал он. - На спину. Ноги ко мне.

И я перевернулся. Сам. Вот что было самое страшное и самое сладкое: меня никто не держал. Я перевернулся и подвинулся к краю кровати, и поднял, согнул в коленях ноги, сам, без подсказки - тело уже понимало, что от него нужно, лучше, чем я.

Он вошел в меня легко.

Старший раскрыл меня так, что сопротивления не осталось вовсе - только скольжение, горячее и глубокое с первого движения. Молодой ебал меня не так, как старший: быстрее, жаднее, торопясь, вбиваясь до конца с влажным шлепком яичек и придерживая меня за горло - не сжимая, просто держа ладонь там, чувствуя мое дыхание под пальцами. Мой член, не успевший упасть, снова налился и встал вдоль живота, и он, увидев это, хмыкнул:

— Гля, а говорит - не такой.

Он кончил быстро, с коротким грязным словом и вышел, и в меня полилось по промежности, теплое и чужое. Он вытерся о мое бедро. Об меня вытерся - вот это я запомнил отдельно, с каким-то обрушивающимся, плоским пониманием: я то, чем вытираются.

На смену ему уже заходил третий.

Так это и шло. Я потерял счет и время. Они приходили по одному - дверь не закрывали больше никогда, она так и стояла распахнутой в светлый коридор, и это было частью происходящего: меня брали в открытую. Меня переворачивали, ставили, укладывали, поднимали за бедра, как поднимают тюфяк, перегибали через край кровати. Ни один из них не спрашивал. Со мной почти не разговаривали - говорили между собой, коротко, через мою спину: "подержи его", "дай, я в рот", "он уже мягкий, бери как хочешь". Я был не собеседником в этих репликах. Я был предметом, о котором договариваются.

И тело мое - мое подлое, честное тело - раскрывалось все глубже и охотнее.

Вторым заходом внутри уже не было жжения - только полнота и то самое глухое, жирное удовольствие от каждого прохода по простате, от которого мой стоящий член тек непрерывно, пачкая живот и простыню. Я перестал стонать осторожно, в подушку. Я стонал в голос, некрасиво, открыто, и им, кажется, нравилось это - по тому, как ускорялся ритм, по тому, как чьи-то пальцы сжимались на моем затылке.

В какой-то момент я сосал уже не понимая кому - лежа на спине, с запрокинутой назад головой, когда толстый член, тяжелый и живой, сам ложился на мой язык и ехал в горло, пока внизу, между моих поднятых ног, кто-то работал бедрами. Они держали меня за волосы на затылке и ебали в рот неторопливо, глубоко, по самую головку, и я научился дышать носом и глотать вокруг него горлом, и услышал над собой: "натурал, а как берет". Что-то во мне от этих слов сгорело, а что-то - встало еще тверже.

Через сколько-то раз - четырех, пяти, я сбился - они перестали кончать по очереди внутрь. Меня стали использовать ртом: по очереди, неспешно. Я глотал. Все, до капли, причмокивая, торопясь за языком за отступающей головкой, - и услышал, что они смеются. Спокойно, не зло. Как смеются над вещью, которая удалась на славу.

Своего третьего оргазма я не помню как события - помню только волну: я был опять на четвереньках, и кто-то тяжелый и медленный входил в меня из последних, размеренных толчков, а чья-то рука подо мной дрочила мне - лениво, вполсилы, как дрочат не для меня, а чтобы я подмахивал ровнее. Кончил я без рук почти - поверх этой руки, обильно, толчками, внутрь волны, и она унесла меня куда-то, где не было ни имени, ни лица, ни стыда.

Я был куклой. Мягкой, теплой, раскрытой, послушной куклой, которую передают из рук в руки, ставят в нужные позы, которая берет и глотает и благодарно подставляется. Я всегда, всю сознательную жизнь, боялся именно этого слова - и именно оно сейчас было правильным. Я больше ничего не решал. Мне больше не нужно было ничего решать.

Потом - я не знаю, когда именно, ночь ли еще стояла за окном - они закончились во мне в это в последний раз, все сразу. Дом молчал. Меня положили - вернее, переложили - на середину кровати, ближе к стене, на чистый край простыни, кто-то набросил мне одеяло на ноги. Никто не вытер меня, никто не поцеловал - меня просто поставили на место, убрали на место куклу, которой поиграли. И от этой заботы - хозяйской, неловкой, без капли нежности - мне хотелось плакать так, как не хотелось никогда в жизни.

Я уснул мгновенно, с бухающими в пустоту бедрами, пахнущий чужой спермой, с чужой, уже остывающей ноющей глубиной внутри.

Утром в комнате никого не было. Дом стоял тихий, вымытый, чужой. Моя одежда лежала выстиранной стопкой на стуле.

На тумбочке - записка. Один короткий почерк, без подписи:

"Суббота. В этот раз - пока не сможешь ходить".

Я смотрел на нее долго. И понял, что улыбаюсь - еще до того, как решил, что отвечаю "да".