Глава 1. Сухой камень

Первое, что я помню, это камень под спиной. До камня не было ничего. Была чёрная вода, что-то огромное, рвавшее её на части, и тишина, в которой мне стёрли всё, что я знала. Осталось тело. И оно хотело.

Я лежала на плоской скале, и ветер раз за разом снимал с меня влагу. Чешуя на бёдрах подсыхала и приподнималась краями, как галька на солнце. Каждая пластинка тихо звенела, когда ветер трогал её. Перепонки между пальцами натянулись и стали ломкими, как сухая водоросль.

Это был не голод пустого живота. Жажда жила ниже, там, где сходятся рёбра и бёдра: тёмная сухая воронка, которая тянула меня к берегу, как отлив тянет за собой ил. Я не знала, чего она хочет. Знала только, что море её не утоляет, сколько бы я в него ни окуналась.

Потом воздух над водой дрогнул, и мои ноздри открылись сами.

Пахло зверем. Тяжёлый, жирный дух шерсти, кислая соль чужого пота, тёплый дым, и под всем этим что-то густое и сладкое, как нагретая смола. От этого запаха чешуя на бёдрах повлажнела, а рот наполнился тягучей слюной. Хвост дёрнулся в воде, и я вдруг поняла: вот оно. То, чего ищет воронка.

Я скользнула в прибой так тихо, что вода не заметила. Из темноты донеслись звуки: низкое, раскатистое кваканье, от которого у меня внутри всё сжималось. Голоса. Я не знала слова «голос». Я знала, что от этих звуков хочется закрыть уши.

У кромки песка лежала огромная тёмная туша. Она была деревянной. Из её брюха один за другим вылезали существа. Двуногие. Они шлёпали плоскими ступнями по мокрой гальке и несли на себе шерсть, как несут тяжёлый мох. Я не поняла, зачем зверям такая туша. Не поняла, зачем она плавает, когда у зверей есть суша.

Один из них, самый плотный, с толстой складчатой шеей, отделился от остальных. Он что-то отстёгивал на ходу и всматривался в темноту. Его глаза блестели влажно и жадно. Он шёл прямо к моей скале.

Тело ответило раньше меня. Лёгкие расправились, и между приоткрытых зубов вырвался долгий, глубокий, вибрирующий выдох. Я просто выпускала жар, что скопился внутри. Оказывается, я умею петь.

Двуногий замер. Кваканье оборвалось на полуслове. Он выронил то, что держал, лицо у него стало светлым и глупым, как у зверя, которого гладят. Он пошёл на мой звук, спотыкаясь о камни, и дышал ртом громко и часто. А воронка внутри меня стала горячей и просила: скорее. Я не знала, что мой голос умеет вести.

Глава 2. Первое тепло

Он зашёл в воду по пояс и не заметил, что она ледяная. На его груди тускло блестела зелёная кожа, твёрдая, как панцирь, а у бока висело плоское серое остриё. Он тянул ко мне короткие передние лапы, и пальцы у него дрожали.

Позади, у деревянной туши, поднялся шум. Остальные зажгли палки с рыжим огнём. Огонь резал мне зрачки, как соль режет рану. Они лаяли, надрывно и зло, и звали его назад.

Он не слышал. Для него существовал только мой звук.

Я потянулась ему навстречу. Мои ладони легли на его мокрую грудь, и он был горячим, как камень, что весь день лежал на солнце. Тепло потекло в мои пальцы, и я вздрогнула. Я не знала, что бывает так.

С берега донёсся новый крик, одно и то же слово, снова и снова, на всех их голосах сразу:

— Сирена! Сирена!

Я повторила его про себя, медленно, пробуя на нёбе. Оно скользнуло по языку, как пойманная рыбка. Это слово было про меня. Я поняла это сразу, как понимают свой запах. Больше у меня ничего не было, и я взяла его.

Он вцепился в мои плечи, ногти оставили на коже белые полосы. Горячее дыхание ткнулось мне в шею. Я обвила его бёдрами, и внутри что-то раскрылось, как раковина в тёплой воде. Я не знала, что умею раскрываться. Я сомкнулась вокруг него, и тепло его жизни хлынуло в меня медленно, сладко, как мёд в холодное молоко. Оно вытесняло ломоту, наполняло живот, разливалось по рукам, и я чувствовала на кончиках пальцев каждую мышцу, что напрягалась и сдавалась. Моё тело брало само, не объясняя мне ничего.

Он выгнулся. Голова запрокинулась, и шея натянулась, как струна. Глаза закатились, и в них остались только мутные желтоватые белки. Пальцы на моих плечах ослабли и стали бессильными. Его сердце под моими ладонями билось, как пойманная птица, а потом всё реже, тяжелее. Я слушала, затаив дыхание.

Я не знала, что бывает насыщение. И что за него надо платить кем-то.

Глава 3. Сухой тростник

Тот, кого я держала, стал тяжёлым и неудобным. В моих руках лежало пустое тело: ни дыхания, ни пульса, ни света. Только шерсть и сухая кожа. Запах его изменился. Теперь он пах сырым мясом и старой овчиной, как тряпка, которой вытерли пол.

Я разжала руки. Волны подхватили тело и повернули лицом в воду, а мокрые волосы распустились вокруг головы, как водоросли. Зелёная кожа на груди глухо стучала о камни при каждой волне. Он больше не был огнём. Он был выпитой раковиной, из которой взяли всё, что можно, и бросили на мель. Скоро им займутся крабы.

Я отплыла на глубину, где вода держит и ничего не требует. Повернулась к берегу и стала ждать, пока уляжется мягкость, что осталась на коже. Чешуя плотно легла пластинка к пластинке, гладкая, как мокрый камень после дождя. Ломота ушла.

На берегу тем временем поднялся настоящий шум. Двуногие бегали взад и вперёд, и рыжие огни метались по тёмной воде. Несколько из них нашли тело в бурунах и вытащили на сухую гальку. Один, самый крупный, схватил мёртвого за руки и потряс. Он пытался вернуть тепло, но тепла там не было. Его глотка выдавала горькие, рвущиеся звуки. Я слушала их и впервые подумала: им больно. Я не знала, зачем мне об этом знать.

Потом тот, что носил на голове блестящий убор, вытянул лапу к морю. Острый блеск на конце его пальца смотрел ровно туда, где я прятала глаза. Лицо у него изменилось: в нём больше не было глупой лёгкости, только древний, тёмный страх. Он выплюнул в темноту слово, и остальные подхватили его, как лай стаи:

— Сирена! Сирена!

Теперь оно звучало иначе. Это был не зов. Это было имя, которым называют то, чего боятся. Они были крупнее меня. У них были острые когти. Но перед тем, что их тела будили во мне, они были беззащитны, и я это знала, как знают течение.

Я не спеша ушла вниз, оставив на поверхности лёгкую рябь. Внутренний голод спал. Но я смотрела на деревянное гнездо у берега и считала. Их было много. И каждый из них рано или поздно захочет тепла.

Я узнала, что у меня есть имя. И что его уже произнесли с ужасом.

Глава 4. Рыжий свет

Ночь принесла прохладу, а вместе с ней вернулась жажда. Она началась с лёгкого покалывания под чешуёй на животе, а к полуночи стала сухим жаром, от которого сводило пальцы. Мне нужно было тепло.

На берегу горел один рыжий огонь, у неподвижной деревянной туши. Рядом ходили трое с остриями на длинных палках. Они не спали и смотрели в воду, прямо туда, где пряталась я. Я поняла: они ждут.

Огонь я уже знала. Он режет зрачки, и в его круге я слепну, как рыба на мели. Значит, мне нужна темнота.

Я плыла вдоль берега, оставив над водой только ноздри и глаза. Один из троих, тонкий и молодой, без блестящей кожи на груди, отстал от остальных. Он ушёл за кусты, куда огонь не доставал, и встал спиной к морю. Плечи у него были опущены, а дышал он коротко и тяжело, как дышит зверь, который боится сам себя.

Я приподнялась из воды и подала голос, гуще и ниже, чем в первый раз. Звук лёг ему на спину, как ладонь. Он замер. Палка выскользнула из пальцев и мягко звякнула о гальку. Он повернулся медленно, как во сне. Из его головы ушло всё: страх, товарищи, огонь за спиной. Остался только мой звук, как единственная тропа в тёмном лесу. Он пошёл по ней, шепча слово, которое они дали мне.

Он вошёл в воду по грудь, и я приняла его. Руки его легли мне на шею, горячие и дрожащие. Я обвила его и увела глубже, туда, где не достаёт ни свет, ни шум.

Тогда внутри меня раскрылось то, чего я не звала. Глубоко, в тёмной воронке, что мучила меня весь день, шевельнулись тончайшие нити, тысячи, мягкие, как водоросль в течении. Они потянулись к нему сами, без моей воли, и обвили его отросток, и вросли в него крошечными губами, чтобы пить. Я ахнула. Прежде я и не подозревала, что они во мне есть.

Он тоже почувствовал. Тело его выгнулось, и из горла вырвался долгий, сдавленный вздох, в котором не было ни боли, ни страха, только сладость, слишком большая для его маленького тела. Глаза закатились. Он обхватил меня крепче, будто тонул и хотел утонуть. Он попытался отстраниться, и не смог: нити держали, как корни держат камень. Он бился в них, и каждое его движение лишь глубже вплетало его в меня, а наслаждение вспыхивало ярче. Я чувствовала, как оно бежит по нему волнами, одна за другой, без передышки, и как он просит о чём-то на своём лающем языке, сам не зная, о чём: чтобы кончилось или чтобы длилось вечно.

А потом тепло его жизни хлынуло в меня. Молодое, резкое, с привкусом дыма и страха, как первая ягода после зимы. Нити пили его жадно, каждой ворсинкой, и оно текло в мой живот, в руки, в хвост, согревая то, что я считала холодным по самой своей природе. Сердце его билось так часто, что я едва поспевала за ним. Потом оно споткнулось, затихло, и всё внутри меня сомкнулось, как замок.

Два. Нити отпустили, и я разжала руки. Течение подхватило лёгкое пустое тело и унесло в темноту. На берегу никто ничего не заметил.

Я не хотела уходить далеко от того места. Тело ещё гудело от чужого тепла, и я лежала в расщелине, слушая, как оно успокаивается, и пыталась понять, что во мне живёт.

Я закрыла глаза и ввела палец внутрь себя, как идут в тёмную пещеру, вытянув руки. Там, где раскрывалась раковина, было тихо и влажно. Я осторожно коснулась этого места вниманием и нашла их.

Нити. Но не такие, как я думала. Они не плавали свободно, как водоросль. Они росли из стенок, густо, плотно, мягкие и тёплые, как шерсть на брюхе зверя. Когда я сжимала их вниманием, они тесно смыкались друг с другом, и вся эта глубина становилась похожей на рукав из меха, куда хочется спрятать озябшую руку. В такой рукав он и вошёл. Мех обхватил его, мягкий и ласковый. И поэтому он не боялся.

Я погрузила палец глубже, и нашла то, о чём мех молчал. На кончике каждой нити сидел крошечный крючок, острый и загнутый, как колючка морского ежа. Они впивались не больно. Я чувствовала это по тому, как он вздрагивал: не от боли, а от слишком сладкого укола. Каждый крючок входил в кожу на малую долю и там оставался, цепкий, как репей в овечьей шерсти. Тысячи этих колючек держали его вместе, и он не мог вырваться, даже если бы захотел. А он не хотел, пока не стало поздно.

Но самое странное я нашла последним. Нити были полыми. Внутри каждой тянулся тонкий ход, как внутри тростника, как в стебле, по которому вода поднимается вверх. Через эти ходы тепло и уходило из него в меня. Не рывками, а тихо и непрерывно, как влага идёт по корню. Я не качала его. Он просто стекал. Корни не спрашивают у земли разрешения.

Я открыла глаза и долго смотрела на плывущие надо мной тени рыб. Теперь я знала, что я такое: не только голос, не только лицо, но и тёплый мех, и крючки, и полые стебли. Я ловушка. Я не знала, ужасаться или гордиться. Мой голос только открывает дверь. Он ведёт их, пока они на ногах, пока в них ещё есть воля, которую можно растворить. А дальше всё делает то, что во мне. Оно не спрашивает меня. Оно сжимается и пьёт, и они не могут уйти, пока оно не отпустит. А оно не отпускает, пока в них есть что брать.

Глава 5. Лёгкая приманка

Солнце грело воду до самого дна. После ночи кожа ещё лоснилась, но глубоко внутри шевельнулось что-то новое. Это была не жажда и не слепой зов. Я лежала в тёплой расщелине и вдруг поймала себя на мысли: а что, если не торопиться?

Прошлой ночью во мне проснулось то, что живёт отдельно: тонкие нити, которые пьют сами, не спрашивая меня. Я весь день прислушивалась к ним. Они спали, мягкие и тихие, как водоросль в безветрии. Но я помнила, как они потянулись, и мне хотелось знать, можно ли их остановить. Мне хотелось знать, что я такое.

Днём они занялись деревянной тушей. Я не понимала, зачем.

Они лазили вокруг неё, как муравьи вокруг упавшей птицы. Звонко и глухо стучали по её боку короткими твёрдыми палками, и звук этот, дробный, раздражающий, ходил по воде и отдавался у меня в костях. Тащили по гальке длинные светлые полосы дерева и приставляли их к тёмным дырам в боку туши. Разводили на песке костры и ставили на них чёрные котлы, где кипело что-то липкое и вонючее. Запах смолы, горький и плотный, стелился над берегом так густо, что я чувствовала его даже под водой. Он забивал мои ноздри и скрывал запах тепла, и я злилась, потому что не могла различить их по одному.

Зачем они чинят то, что не ходит по земле? Зачем тащат дерево к дереву? Я смотрела и думала: эта туша их гнездо, но, кажется, ещё и их кожа. Они хотят заживить её, как заживляют рану. Может быть, они не знают, что оно мёртвое.

Я не понимала главного: почему они не уходят. На их месте любой зверь убежал бы от берега, где пропали двое из них. А они остались и чинят. Я не знала такого упорства. Оно походило на то, как краб держится за раковину, которая уже не его.

К полудню один из них ушёл далеко от остальных, к дальнему мысу. На нём не было блестящей кожи, только короткая грязная тряпка на бёдрах. Спина была обожжена солнцем до цвета сушёной водоросли, на плечах белели старые следы, как следы от чьих-то зубов. Он отрывал от камней мелких мягких существ в раковинах. Делал это неторопливо и смотрел только на свои руки.

Я подплыла к мысу и легла на плоский валун, который едва прикрывала вода. Голоса я не подавала. Я выпрямилась и позволила солнцу высушить плечи и грудь. Длинные тёмные волосы раскинулись по камню. Из воды я была почти такой же, как их собственные самки: тонкая в талии, с мягкими округлыми бёдрами. Хвост скрывала вода.

Он поднял голову. Раковина выпала у него из пальцев со стуком.

В его глазах не было светлой тупости, как у тех, кого вёл мой голос. Там было чистое, ошарашенное изумление, как у зверя, который впервые увидел море. До него долетел мой запах, влажной соли и тёплого мускуса, и зрачки его расширились. Он не позвал остальных и не закричал. Он пошёл ко мне прямо по острым камням, не замечая, что режет ступни, и на обгоревшем лице играла улыбка, неловкая и счастливая.

Я повернула к нему голову и улыбнулась, чуть приоткрыв губы, чтобы он не увидел зубов. Я не знала, откуда это во мне: как улыбаться, как опускать ресницы. Тело знало само.

Он шёл ко мне свободно, никто его не вёл. Я проверила это, затаив собственное дыхание: ни звука, ни вибрации, ничего. Он всё равно шёл. Значит, мой голос не единственная дверь. Есть и другая, и она называется «быть увиденной».

Мне не нужен голос, чтобы они шли. Достаточно показаться. Я не знала, что я красива.

Глава 6. Раковина, что сама решает

Он вошёл в воду по пояс. Ладонь, шершавая и горячая, робко коснулась моего бедра, и кожа под ней отозвалась мелкой звенящей дрожью. Я приняла его за шею и увела глубже, в тёплую полутьму расщелины между скал.

Он дышал мне в ухо, глубоко и неровно. Я легла спиной на гладкий подводный камень и повела его за собой. Внутри всё раскрылось, как раковина в тёплой воде, и тонкие нити шевельнулись, готовые потянуться к нему, как накануне. Я почувствовала это движение, как чувствуют начало вдоха.

И тогда я сделала то, чего не делала никогда. Я удержала их.

Это было трудно, как держать дыхание под водой. Нити тянулись, дрожали, просили. Но я сжала в себе что-то, чему не знала названия, и они замерли, лишь слегка касаясь его, как рыбки касаются пальца. Мне и в голову не приходило, что так можно. Они слушались, если слушать их внимательно и просить, а не приказывать.

Он вздохнул глубоко и благодарно, как зверь, что наконец ложится спать. Лицо его стало светлым и беззащитным. Глаза потемнели, дыхание сбилось, по телу пробежала первая крупная дрожь. Ворсинки лишь поглаживали его изнутри, нежно и неотступно, и от этого удержанного, чужого блаженства он выгибался, цеплялся за мои плечи и не мог ни уйти, ни остаться неподвижным. Он был пойман. Я чувствовала это каждой своей нитью. Он не мог разжать объятий, пока я сама не разрешу.

Я слушала его сердце. Оно билось, как волна в узкой щели: бешено, потом чуть тише, потом снова бешено. Я заметила: если ослабить хватку, оно вздрагивает и пробует вспомнить, как биться ровно. Если сжать, оно торопится к краю. Я сжимала и отпускала, и в такт этому тепло приходило ко мне то тонкой струйкой, то тёплой волной, и каждый раз немного другого вкуса: сначала пресное, как парное молоко, потом глубже, с дымной горчинкой. Это была игра, и я была в ней одна против его сердца.

Он тихо выдыхал моё слово, снова и снова, как заклинание. Мышцы на его спине окаменели, потом начали мелко дрожать. Загорелая кожа бледнела и серела, покрываясь холодной росой. Пальцы, что сначала цеплялись за мои плечи, распрямились и бессильно поплыли в воде. Когда в нём не осталось тепла, я позволила нитям сомкнуться, и глубоко внутри мягко стукнула задвижка. Он осел и лёг мне на грудь тяжёлой сухой раковиной. На лице его застыла улыбка, глупая и светлая. Я отпустила его, и тело всплыло спиной вверх, лениво качаясь на мелких волнах у скалы.

Я провела ладонью по животу. Внутри перекатывалась его густая сладость, и чешуя на бёдрах стала гладкой и упругой, как после дождя. С берега донеслись тревожные крики: они заметили, что одного нет.

Во мне есть что-то, что живёт отдельно, но я могу его слушать и просить. Могу выбирать: быстро или медленно. Я не знала, что во мне есть выбор.

Глава 7. Ловчие тени

Утро началось с лая, но лай был иным. Раньше они кричали, как стая у кромки воды, рассыпавшаяся от испуга. Теперь голоса сбились в один густой, злой гул, и я слышала в нём не только страх. Я слышала в нём решение.

Я лежала в тёмной щели под нависшей скалой, где вода холодная и неподвижная, и смотрела на берег сквозь прозрачную зелень. Двуногие толпились у брошенной стражем палки. Один поднял её и держал в вытянутых руках, как держат мёртвую рыбу. Чуть позже прилив подтолкнул к мели то, что осталось от тонкого молодого, которого я брала в темноте у кустов. Он лежал лицом к небу. Его нашли, и стая замолчала. Потом закричала так, что у меня заныли уши.

Железная кожа утянула старого на дно, и море не вернуло его. Но им хватило и одного.

К полудню от стаи отделились пятеро.

Они вышли, обвешанные острым, с кусками твёрдой кожи на руках, и двинулись вдоль кромки воды цепочкой. Заглядывали под каждый камень, тыкали палками в кучи гнилых водорослей. Тяжело дышали от жары и страха. Они не пели и не звали. Они искали, как ищет рыбак, который знает: рыба где-то здесь.

Я двигалась под водой вдоль них, на безопасном расстоянии, не показываясь. Я смотрела. Двое тащили тонкую плетёную тень, свёрнутую в тугой ком. Я не понимала, что это.

Они дошли до узкого места, где камни теснились у самой воды, и один, молодой, с редким пухом над верхней губой, остановился. Потом взмахнул руками, и плетёная тень развернулась в воздухе и шлёпнулась в воду, как огромный паук. Её края утонули, и сеть поплыла мягко, расходясь, цепляя воду пальцами.

Я не отплыла вовремя. Я думала, что это игра света: тень на воде. Я позволила ей проплыть над собой, и одна из нитей, тонкая, жёсткая и колючая, зацепилась за хвост.

Боль была такой, какой я не знала. Не как ожог от огня и не как соль в ране. Эта боль была живой: она держала меня. Нить сжимала чешую и тянула, и я дёрнулась, и острый узел сорвал с моего хвоста пластинки, и вода сразу замутилась красным. Я рванулась вниз, в глубину, и сеть осталась позади, как пустая шкура.

Я выскочила в дальней расщелине, дрожа. Хвост горел. Кровь, моя, густая и тёмная, расходилась в воде тонкой лентой. Выходит, я умею истекать кровью.

Я поняла три вещи, лежа в холодном камне и глядя на ленту. Первая: огонь режет мне глаза, а плетёная тень режет мне тело. Вторая: они придумывают. Они не бегут, не лают без толку, не умирают молча. Они отвечают. Третью я не смогла выговорить даже в мыслях: что раньше я была одна против голодных зверей, а теперь мне приходится думать.

Они ушли, не поймав меня. Пятеро вернулись к своей деревянной туше с пустой сетью и запахом моей крови на пальцах. Потом наступил вечер, и костры на песке зажглись один за другим, чёрные котлы забулькали смолой, и стук возобновился, глухой и размеренный, как чьё-то сердце.

Я вылизывала рану, как делают звери. Чешуя не вырастет сразу. Мне придётся быть осторожнее, пока она не заживёт: держаться вне круга огня, избегать света и плетёных теней, не соваться к берегу при них.

Я посмотрела на них из воды и впервые не захотела их тепла. Мне хотелось понять.

Они умеют отвечать. Значит, они могут меня ранить. Я не знала, что и во мне есть место для страха.

Глава 8. Терпение камня

Рана не затягивалась. Я лежала в дальней расщелине, где вода холодна и тиха, и каждый раз, когда хвост шевелился, он отзывался тупой горячей болью. Чешуя, сорванная сетью, оставила на хвосте розовое голое пятно, мягкое и беззащитное, как внутренность раковины. Рыбки подплывали и щипали его. Я отгоняла их, и они возвращались.

Прошло два рассвета, потом третий. Я считала их по тому, как менялся цвет воды над головой: от серого к зелёному, от зелёного к золотому, от золотого к тёмной синеве.

Всё это время на берегу не смолкал стук. Глухо и звонко, сверху вниз и снизу вверх, как будто чьё-то огромное сердце билось внутри деревянной туши. Они таскали по песку светлые доски, прикладывали их к дырам, придерживали, потом били по ним короткими твёрдыми палками. Над кострами поднимался чёрный дым, и вонь смолы доходила даже до моего убежища, густая, въедливая, горькая. Ночью они гасили свет и спали, сгрудившись у деревянного бока, а двое сидели у костра и смотрели в воду.

Я наблюдала. Мне было больше нечего делать.

Я заметила, что они не похожи друг на друга. Раньше я видела только стаю: груду тёплых огней, одинаково лающих. Теперь, глядя долгие часы, я начинала различать. Один всё время тёр лицо, будто хотел стереть с него шерсть. Другой не умел держать палку ровно, и остальные беззлобно отталкивали его локтями. Третий пел, не открывая рта, низко, на выдохе, и мне казалось, что я слышу этот звук где-то в глубине собственной груди. Они были разные. Тогда я ещё не понимала, что это важно.

А ещё я заметила, что жажда растёт.

Она больше не была слепой. Она возвращалась медленно, как прилив: сначала лёгкое покалывание под чешуёй, потом сухость на языке, потом тяжесть внизу живота. Я измерила её, как измеряют воду по зарубкам на скале. После ночи с железным стражем её не было целую луну... нет, я не знаю слова «луна». Её не было, пока я не досчитала до сорока ударов волны во сне. Потом она пришла.

Значит, насыщение имеет меру. Чем больше тепла я беру, тем дольше жду. Чем дольше он горел, тем дольше я сыта. Такой счёт был для меня внове.

Тело просило. Но рана не позволяла мне плыть быстро, а голос, который вёл бы их ко мне, привлёк бы всех сразу, со всеми их острыми палками и плетёными тенями. Мне нужен был кто-то один. Тихий. Далёкий. И терпение, которого раньше у меня не было.

К четвёртому вечеру я поднялась по камням у края воды. Хвост тянул, и я двигалась медленно, прижимаясь к скалам, как тень от облака. Я нашла себе место: выступ над узким проходом, где тропа от ручья уходила в кусты. Они ходили этим путём за водой, по одному, с пустыми кожаными мешками.

Я легла на камень, спиной к закату, и перестала быть. Это трудно описать: я замедлила дыхание, остудила кожу, позволила воде высохнуть на плечах так, чтобы я стала цвета камня. Я не подавала голоса. Не показывала лица. Я просто ждала, как ждёт на дне раковина, пока мимо пройдёт что-нибудь тёплое.

Один из них шёл по тропе с мешком на плече. Тот самый, что пел без звука. Он остановился у края камней, поставил мешок, огляделся. Я не шевелилась. Он зачерпнул воду из ручья, впадавшего в море, напился, умылся. Потом вздохнул, тяжело и устало, и сел на плоский валун рядом с моим.

Он смотрел в закат. Его лицо было почти спокойным.

Тогда я протянула руку и положила ладонь на его запястье.

Он подскочил, но не закричал. Он смотрел на мою руку, холодную и влажную, потом на моё лицо, и я увидела, как в его глазах рождается не страх и не вожделение, а что-то третье, чему у меня нет имени. Он сидел, не двигаясь, и дышал, как дышит тот, кто слушает чужую речь на незнакомом языке.

Я потянула его к себе. Он не сопротивлялся. Его пальцы, огрубевшие от дерева и смолы, сжали мою ладонь, и его тепло перекатилось ко мне, терпкое, смолистое, с горечью работы. Я увела его в тень скал, в воду по пояс, где никто не мог видеть.

Он стоял передо мной, тяжёлый, горячий, дрожащий. Я обхватила его ладонями за бёдра, почувствовала, как твёрдый, напряжённый член упёрся в мягкую складку между моими ногами. Я приподнялась на хвосте, развела бёдра шире и неторопливо опустилась. Головка скользнула внутрь, раздвигая тёплый мех, и нити сразу обхватили его, влажные, жадные, обволакивающие. Он вошёл глубже — сантиметр за сантиметром, пока не упёрся в самое дно. Я ощутила, как стенки растянулись вокруг него, как крючки легли на кожу одним долгим, сладким уколом. Он выдохнул мне в шею, колени его дрогнули, и я удержала его, пока он полностью не оказался внутри, плотно, до отказа, заполняя ту самую тёмную воронку, что ждала его с самого утра.

Полые стебли потянулись пить, и в этот раз я не стала сдерживать их, потому что тело моё просило. Но и не отпустила совсем: я вела его, как ведут лодку по узкой воде, чуть шире, чуть уже, слушая его сердце, которое билось ровно и глубоко.

Тепло шло ко мне медленно. И тогда я заметила чудо, которого не ждала.

Оно шло туда, где болело. Я чувствовала это, как чувствуют воду, собирающуюся в выемке: тепло скапливалось там, где хвост был ободран, и поры, до того сухие и натянутые, начали наливаться. Под голой кожей зашевелилось что-то мелкое, твёрдое, острое. Чешуйки. Новые, ещё мягкие, как рыбья икра, они пробивались сквозь рану одна за другой, и каждая была гладкой, прохладной, серебряной.

Он стонал, тихо и без слов, и сердце его билось всё медленнее. Я не торопилась. Я отпускала крючки и снова брала, давая ему перевести дыхание, и пила его по каплям, как пьют из последнего родника. Он был полон до краёв, и этого хватило бы мне надолго. Но когда я почувствовала, что рана закрылась, я позволила стеблям допить остаток, и всё внутри сомкнулось тихо, как смыкается вода над упавшей каплей.

Он повис у меня в руках, лёгкий, как лист, сорванный ветром. Я опустила его на воду, и течение мягко повернуло его лицом к небу, и унесло за камни, в темноту.

Я стояла в ручье по бёдра, поглаживая ладонью исцелённый хвост. Новые пластинки сверкали под первой звездой, мелкие, чистые, без единого шрама.

Их тепло не только кормит меня. Оно лечит. Я не знала, что жизнь можно переливать, как воду из чаши в чашу.

Глава 9. Двое у остывающего костра

Они принесли юношу к полудню. Я видела это из своей подводной щели: четверо старших, бросив круглые кожи, волокли его по гальке, как мешок с сухим зерном. Лагерь взорвался утробным злым лаем. Тот, что в блестящем головном уборе, долго кружил над бледным телом, тыкал острым блеском в сторону моря, и голос его срывался на хрип. Но его крики больше не пугали меня. Моя чешуя туго лоснилась, внутри лениво перекатывалось чужое тепло, и я лежала в нём, как лежат на нагретом камне.

К ночи они сменили тактику.

Они поняли то, что понимает любой зверь, потеряв нескольких: одиночки пропадают. Поэтому у остывающего костра, прямо на бревне у брюха деревянной туши, уселись двое. Зрелые, широкоплечие. Один с рваным рубцом через всю щёку, разрезавшим шерсть на лице. Второй помоложе, с тугими мышцами на руках, выросшими от тяжёлого весла. Они сидели вплотную, плечом к плечу, с круглыми кожаными щитами на коленях, и острия их палок смотрели вверх, ловя красные отблески углей.

Они придумали это, чтобы дать друг другу защиту: если один уйдёт, второй удержит. Они не знали главного. Они не знали, что не от меня надо держать друг друга. Они придумали стену против стрелы, а я была водой.

Я выплыла к границе света и остановилась так, чтобы вода мягко омывала ключицы. Сделала глубокий вдох и не торопясь пошла к берегу, приподнимая тело из чёрной глубины. Луна легла на изгиб моей талии, на округлые бёдра, на мокрые волосы, облепившие грудь. Я не пела. Я не издавала звука. Я просто была там: тихая, цельная, сияющая в полосе прибоя.

Их двойная бдительность лопнула одновременно, как натянутая жила. Тот, что с рубцом, замер, и палка его медленно завалилась набок. Молодой судорожно сглотнул, пальцы разжались, отпуская древко. Я видела, как на лицах проступает знакомое лихорадочное тепло, которое я теперь узнавала издалека.

Но в этот раз их было двое, и присутствие друг друга дарило им ложную смелость. Они переглянулись, быстро, воровато, деля тайную добычу, и оба, спотыкаясь, шагнули с сухого песка в холодную пену прилива.

Они подошли вплотную и окружили меня с двух сторон. Вода доходила им до пояса. От обоих шло сильное тяжёлое тепло, смешанное с запахом дыма, пота и кислого вина, которым они заглушали страх у костра. Четыре горячие ладони легли на моё тело разом. Один, с рубцом, обхватил мои плечи и притянул к своей широкой, шерстистой груди. Молодой опустил руки ниже и стал ласкать гладкую чешую на бёдрах, нащупывая то, что искал.

Я не повела их. Я не сжала нитей. Впервые я заметила, что мне нравится быть неподвижной в чужих руках.

Мне нравилось, как они прикасаются. Это было новым. Они действовали бережно, почти с благоговением, как будто боялись повредить редкую морскую ракушку. Тот, что с рубцом, целовал мою шею, и жёсткая борода кололась, и вдоль хребта бежала щекочущая дрожь. Откуда мне было знать, что кожа так умеет отзываться. Молодой в это время освободился от мокрой одежды и приник ко мне, и мех внутри меня раскрылся навстречу ему мягко, как раковина. Напряжённый, горячий член скользнул между моих бёдер, нащупал вход и вошёл одним сильным, уверенным толчком. Головка раздвинула мягкий мех, нити обхватили ствол сразу, влажно и туго, и он погрузился глубже, пока не упёрся в самое нутро. Я почувствовала, как он заполнил меня целиком — толстый, пульсирующий, чужой и желанный. Крючки ещё спали, спрятанные, и только тёплое, текучее касание обнимало его со всех сторон. Он застонал мне в плечо, и тело его дрогнуло от того, как плотно я приняла его.

Тогда я сделала то, чего ещё не делала.

Я сказала нитям: не пейте.

Не приказала. Попросила, как просят зверя, которого знаешь. Они замерли, дрожа, как водоросль перед приливом, и я почувствовала, как они меняются. Крючки втянулись, прячась в мягкий мех, и осталось одно тепло, одно гладкое, текучее касание. Нити зашевелились, не цепляя, а лаская: перебирали, гладили, обнимали его снизу вверх, ритмично, плавно, как течение гладит камень. Молодой застонал, и тело его вздрогнуло, но он был свободен. Он мог отстраниться в любую секунду. Он не отстранился.

Он двигался внутри меня долго, тяжело дыша, и я принимала его, слушая своё собственное тело. Тепло его органа согревало мои холодные глубины, и от этого во мне поднималась странная тихая радость, не похожая на сытость. Тот, что с рубцом, держал мою голову, перебирал мои мокрые волосы, гладил плечи. Двойная плотная ласка отзывалась во мне густой ленивой сладостью. Ниже живота запульсировало мелкой частой дрожью, и я впервые поняла: это не голод. Это удовольствие. Самостоятельное, не нужное для жизни, не связанное со смертью.

Мне и в голову не приходило, что может быть хорошо просто так.

Я позволила ему двигаться долго. Он выдохнул моё имя, их слово «Сирена», сорванным счастливым шёпотом, и тело его выгнулось. Когда он достиг конца, я не потянула стеблями. Я лишь позволила одному мягкому глотку забрать избыток, ровно столько, чтобы он обессилел, тяжело дыша мне в плечо, без сил, но живой.

Я глядела на него, и мне стало любопытно. Я впервые видела их живыми после.

Тот, что с рубцом, наблюдал за товарищем с безумной завистливой жадностью. На его лице не было ужаса, только голодная тоска. Он отодвинул обмякшего юношу в сторону, и тот бессильно закачался на воде. Сам он встал между моих бёдер. Он был крупнее, горячее, требовательнее.

Он вошёл в меня сильным, яростным движением, от которого подводный камень под моей спиной глухо стукнул о гальку. Мех принял его, уже разогретый, и крючки осторожно легли в его кожу. Я не спрятала их. Что-то подсказывало мне, что с этим нельзя иначе.

Второй раз был глубже. Я обвила его бёдрами, прижала к себе, и он двигался тяжело и уверенно, сжимая мою талию крепкими руками, приподнимая над волнами. Я чувствовала себя центром их маленького мира. Каждый его толчок пробуждал во мне волну, и нити отвечали сами, мягко и жадно, и тепло его начало течь в меня по полым стеблям, густое, тёмное, с привкусом железа и вина.

Я не остановила это сразу. Мне было хорошо, и я не хотела прерывать. Но тело знало, где предел. Когда он достиг самого края, и его спина окаменела в последней судороге, нити сомкнулись сами, крючки вошли глубоко, и стебли потянули изо всех сил. Это было не по моему приказу. Это было как вдох после долгого погружения.

Он испустил долгий, свистящий выдох, в котором угасало всё. Мышцы под моими пальцами обмякли, и он стал тяжёлым и холодным. Я разжала объятие, и его тело повалилось лицом в воду, медленно уплывая к рифам.

Я повернулась к юноше. Он был жив, но взгляд его был пустым: он смотрел на звёзды, тупо и безжизненно, и губы шептали что-то бессвязное. Я знала: он уже не вернётся прежним. Он стёрт тем, что пережил. Я обхватила его бёдрами, не торопясь, и выпила остаток его тепла, мягко, бережно, как пьют из почти пустой чаши.

Два стража исчезли. На берегу тихо догорал костёр, и никто не вышел из деревянной туши. Я лежала на воде, согретая двойным теплом, и думала о том, как странно устроено моё тело: оно умеет и убивать, и ласкать, и я могу выбирать, но иногда оно выбирает само.

Я могу быть нежной. Но у моего тела есть предел, до которого оно мне подчиняется. Я не знала, что часть меня остаётся диким зверем.

Глава 10. Рука на камне

Рассвет застал меня на дальней гряде рифов. Это место я выбрала давно: острые каменные зубья торчали из воды в полусотне взмахов от деревянной туши, закрывая меня от берега. Я легла на широкий плоский валун, который при каждой крупной волне окатывало прохладной пеной, и раскинула руки.

Тело было переполнено ночным теплом двоих. Оно лежало во мне тяжёлым, мягким слоем, густое, как мёд в прогретой соте, и кожа лоснилась тонкой защитной слизью. Внутри, в том тёмном месте, где живёт мех, всё затихло, нити свернулись, спрятав крючки, и лишь изредка вздрагивали, как вздрагивает во сне зверь. Я слушала прибой. Он баюкал, как баюкают ребёнка, и я не заметила, как заснула.

Я не знала, что сон делает меня слабой.

Мой хищный слух уснул вместе со мной. Я не услышала, как мягко шлёпали чужие ступни по мелководью между рифами. Не почувствовала, как чья-то тень загородила от меня первые бледные лучи солнца. Я очнулась рывком, но не шевельнулась. Глубоко внутри сработала тревога, холодная и тонкая, как игла. Но тело, разнеженное сытостью, отказалось рвануться прочь.

На моей правой ноге, чуть выше колена, лежало что-то горячее, сухое и шершавое.

Рука.

Я приоткрыла глаза на крошечную долю, скрывая взгляд за мокрыми прядями. На валуне, совсем рядом со мной, сидел один из них. Без железной кожи: только промокшая светлая ткань, державшаяся на одном плече. На лице, обрамлённом короткой светлой шерстью, не было ни страха, ни ярости. Он смотрел на меня так, как смотрят на редкую раковину, которую океан выбросил на берег: бережно, пристально, с тихим, почти благоговейным интересом.

Я знала этот взгляд. Я видела его у тех, кто уже был со мной. Но этот человек ещё не был. Он пришёл сам, один, на дальний риф, зная, что здесь может быть смерть. И теперь сидел, не двигаясь, касаясь меня так, как касаются спящего зверя, чтобы не разбудить.

Я заставила все мышцы оставаться обмякшими. Притворилась спящей. Мне стало интересно, что он будет делать.

Он был смолистом. Это первое, что я поняла. Тепло его пахло сухим деревом, свежей стружкой и горячей смолой, но не той вонючей смолой, что кипела в котлах на берегу, а чистой, золотой, какую выпускают из ран стволы деревьев. В запахе была ещё терпеливая глубина, как у отлива. Я назвала его для себя Смолистым, сама удивляясь, что у меня появилась такая привычка: давать им имена.

Он смотрел, потом осторожно повёл пальцами выше по моему бедру. Не как те, кто хватал. Как тот, кто исследует. Ладонь наткнулась на переход, где нежная розовая кожа уступала место мелким серебристым пластинкам, плотно лежащим друг на друге. Он замер. Дыхание его стало прерывистым. Он провёл подушечкой большого пальца против роста чешуек, нащупывая жёсткие края, и затем бережно пригладил их обратно.

Никто так не касался меня раньше. Он не боялся. Не жаждал. Он изучал.

От его ладони шло чистое, ровное тепло, не лихорадочное, как у остальных, а спокойное, как нагретый солнцем камень. Оно проникало через мои поры не спеша, будило остатки ночной истомы. Я лежала неподвижно и слушала себя. Жажды не было. Но где-то в глубине тёмная раковина раскрылась сама, чуть-чуть, выпуская тонкую сладковатую влагу, и нити шевельнулись, потянувшись к нему, как водоросль тянется к свету.

Он шумно втянул воздух. На губах появилась мягкая, растерянная улыбка. Он пересел ближе, и колено его коснулось моего бедра.

Свободной рукой он осторожно приподнял мои волосы, освобождая шею. Пальцы обвели контур уха и нащупали за мочками тонкие дыхательные щели, которые едва заметно пульсировали. Я знала, что они там есть, но никогда не думала, что их можно гладить. Он вздохнул удивлённо, но не отпрянул. Только пальцы его стали осторожнее, мягче.

Потом его ладонь легла на мою грудь, бережно, не сжимая, лишь удерживая вес, и от этого простого касания по моему хребту прокатилась густая вибрирующая сладость, ушла вниз, к бёдрам, и там замерла тёплым ленивым комком. Я не знала, что бывает такое. Я хотела, чтобы это не кончалось.

Я лежала с закрытыми глазами, но внутри всё пело. Это было совсем новое чувство: меня никто не боялся, меня не пытались проткнуть острым блеском или поймать в плетёную тень. Этот мужчина просто гладил меня на солнце, как гладят существо, которое любят, и его ласка приносила мне ленивую, роскошную негу.

Нити сами начали двигаться в такт его пальцам, медленно, ритмично, предвкушая. Я слушала их. Они не просили пить. Они просили быть.

Он не выдержал долгой нежности. Дыхание его стало горячим и прерывистым. Он приподнялся надо мной, нависая всем телом, и его ладони легли мне на талию, придерживая скользкое тело на мокром камне. Он вошёл медленно, плавно, глубоко, и я почувствовала, как раскрываюсь ему навстречу.

В эту секунду я открыла глаза.

Мои вертикальные зрачки расширились, уставившись в его лицо. Он вздрогнул, и тело его окаменело от неожиданности. Но было поздно: мех стянулся, и крючки легко вошли в его кожу. Он понял. Я видела это в его взгляде: ужас и ослепляющее блаженство одновременно. Он попытался отстраниться и не смог. Нити держали. Каждое его движение только глубже вплетало его в меня, и тело его выгибалось от слишком сладкого укола.

Но я не стала пить. Я оставила стебли закрытыми. Мне слишком нравилось то, что он делал. Я лишь слегка сжала мех, чтобы он не уходил, и позволила ему двигаться сколько ему хотелось. Нити ласкали его, как сотни крошечных языков, и он застонал низко, по-звериному, и пальцы его вцепились в мои плечи, оставляя красные следы. Он был пойман, но пойман добровольно. Он двигался всё быстрее, захлёбываясь собственным восторгом. Я принимала его, качаясь вместе с ним на мокром камне под ударами волн, и чувствовала, как его молодая, бурная жизнь медленно, но неудержимо перетекает ко мне, не через стебли, а через само касание, через кожу, через дыхание, через слюну на моих губах. Тёплая, солёная, пьянящая смесь. Это было совсем не то, что я знала раньше. Это было похоже на дар.

Утро было идеальным. Мы раскачивались на волнах, и солнце поднималось над морем, окрашивая камень розовым золотом, а он дрожал в моих руках, и я наслаждалась каждым его вздохом.

Они приходят не только за тем, чтобы быть взятыми. Один из них пришёл, чтобы смотреть. Я не знала, что кто-то может захотеть увидеть меня.

Глава 11. Живой камень

Нити сами хотели допить. Они дрожали во мне, жадные, готовые. Но я удержала их, как удерживают руку над огнём. Мне было слишком хорошо. Его тепло, медленное и ровное, не обожгло, а согрело. Я не хотела, чтобы это кончилось пустым серым телом на воде.

Я разжала объятие. Он соскользнул с меня на мокрый камень, и волна окатила его бледные ноги. Он не вздрогнул. Глаза его были полуоткрыты, зрачки плавали, обращённые в пустое небо. Пальцы слабо скребли серый мох на камне. Он был здесь и не здесь, как рыба, выброшенная штормом на песок, которая ещё дышит, но уже не знает, где вода.

Я приподнялась над ним, опираясь на ладони. Слушала. Сердце его билось, редко и тяжело, но билось. Что-то внутри меня, не нити и не голод, а глубже, дрогнуло. Я не знала, как назвать это. Может быть, радость.

И тут же пришла мысль, холодная и острая, как край раковины: если он вернётся к ним, он расскажет.

Я знала это так же ясно, как знала течения. Он видел. Он чувствовал, что держит его, что ласкает его, что не отпускает. Он принесёт это знание в деревянное гнездо, и они придумают что-нибудь ещё, страшнее плетёной тени. Или не придумают, но будут помнить. Я пока не понимала, чем отличается то, что они помнят, от того, что они чувствуют, но уже боялась обоих.

Отпустить его было нельзя.

Я наклонилась к его уху, почти касаясь мокрой кожей светлой бороды, и выдохнула. Не крик, не зов, не то, что ломает волю. Низкий, тихий, убаюкивающий звук, похожий на гудение крови в собственных ушах. Он вошёл в него, как вода входит в песок, смывая остатки тревоги. Лицо его разгладилось. Веки сомкнулись. Он улыбнулся во сне, глупо и светло, и погрузился в тяжёлую неподвижную дремоту.

Он не уйдёт отсюда. Он не сможет. Мой голос держал его крепче любой плетёной тени.

Я легла рядом, обвив его щиколотку своим хвостом, и стала ждать.

Солнце поднималось. Я то и дело ныряла в глубину, приносила на коже прохладу и обтирала ею его обгоревшую грудь, чтобы он не высох на жаре. Я делала это без мысли, как делает зверь для детёныша. Потом спохватывалась: зачем? Он не детёныш. Он не мой.

Но я продолжала.

К полудню он задышал ровнее. Сердце его, поначалу бившееся, как пойманная птица, обрело мерный тяжёлый ритм. Юная кровь начала спешно вырабатывать новое тепло, заполняя пустоту, которую я оставила. Я наблюдала за этим, затаив дыхание. Я никогда не видела, как они возвращаются. До сих пор я видела только, как они уходят.

Вдоль его паха собралась тёплая живая кровь. Тело его отозвалось само, без его сознания, на остатки моего запаха. Моя собственная жажда сонно шевельнулась. Знать, что тепло лежит рядом, живое, готовое, покорное, было странным удовольствием. Но я не спешила. Я хотела посмотреть, что будет.

Он очнулся ближе к вечеру.

Сначала открылись глаза. Мутные, тяжёлые, с красными прожилками. Они блуждали по небу, по камню, по моему лицу. Потом взгляд сфокусировался, и я увидела то, чего ждала и чего боялась.

Страх.

Не тот, что бывает у них перед смертью. Другой: медленный, ползучий, осмысленный. Он вспомнил. Он понял, где он и кто лежит рядом. Лицо его побелело, губы задрожали, рот приоткрылся для крика, но голос не вышел: горло сжал спазм. Он попытался отползти, цепляясь пальцами за мох. Руки не слушались.

И в эту секунду что-то во мне сломалось.

Я смотрела на его лицо и не могла вынести этого выражения. Он глядел на меня так, как смотрят на то, что убивает. Не как тот, что гладил мою чешую на рассвете. Тот ушёл. Остался другой: испуганный, чужой, готовый звать остальных.

Мне стало страшно. Не за себя, а от него. От того, что в его глазах я была не красивой, не редкой, не желанной, а чудовищем. Я не знала, что это больно. Не думала, что такой взгляд может быть острее сети.

Я села над ним и протянула руки. Он дёрнулся, и в горле у него родился хриплый звук, начало слова. Того слова, что они дали мне.

Я не дала ему закончить.

Я поднялась над ним, оперлась ладонями о камень по обе стороны от его плеч и медленно опустилась на бёдра. Напряжённый член скользнул по влажной складке, нашёл вход и вошёл сразу глубоко — одним плавным, тяжёлым движением.

Мех обхватил его, мягко и быстро. Крючки вошли в него глубоко, и он вскрикнул, коротко, захлёбываясь. Я приняла его в себя второй раз. Но теперь не было ласки. Стебли потянули сразу, жадно, во всю силу, и тепло хлынуло в меня потоком.

И оно было другим.

Оно было бледным. Водянистым. Без дыма, без смолы, без золотой глубины. Пресное, как вода из-под льда, и в нём был привкус, которого я не ожидала: горький, скользкий, липкий, как сырая рыба. Он был полон страха, и страх испортил вкус. Тепло, что сперва согревало, теперь лишь утоляло, тупо, механически, как утоляют жажду из лужи.

Он бился в моих руках, как рыба, пытаясь вырваться, и каждый его рывок только глубже вплетал его в мех. Глаза его были широко раскрыты, и в них не было блаженства, только ужас, медленно уступающий пустоте. Сердце билось всё слабее. Спина, только что вздрагивавшая от паники, начала мелко дрожать. Кожа посинела и покрылась липкой ледяной росой. Гортань выдавала лишь сухой свистящий хрип.

Я не отпустила его. Я держала, пока стебли не вытянули всё, что оставалось: каплю за каплей, до самого дна. Створка закрылась с тихим, глубоким щелчком. Он дёрнулся в последний раз и затих, превратившись в лёгкую, пустую соломинку. Глаза его остались открытыми, но смотрели уже не на меня.

Я разжала руки. Тело лениво соскользнуло с камня в воду и не спеша поплыло по течению. Теперь он был пуст.

Я долго сидела на скале, глядя ему вслед. Живот был горячим и тяжёлым. Но во мне не было той лёгкой сытой радости, что приходила после других. Было что-то серое, тусклое, чему я не знала названия.

Я провела ладонью по груди, там, где ещё хранилось его тепло. Оно не грело. Оно лежало во мне пресным комком.

Я поняла две вещи.

Первая: тот, кого оставляешь, не возвращается прежним. Он копит не силу, а страх, и страх портит вкус, а ещё делает его опасным. Живой свидетель страшнее, чем сеть.

Вторая, которую я не хотела понимать: мне было жаль. Не его. Того, кто гладил мою чешую на рассвете. Он умер дважды, и второй раз от моей руки.

Тепло, пропитанное страхом, пресно и пусто. Оставлять их живыми нельзя. И я не знала, что смогу пожалеть о том, что сделала.

Глава 12. Берег без воды

Ночь выдалась душной и липкой. Воздух почти не двигался. Над водой стелился густой тяжёлый запах смолы, которой они весь день заливали брюхо своей неподвижной деревянной туши. Звонкий стук затих только к сумеркам, и тишина после него казалась пустой, как раковина без жильца.

Лагерь затаился. Я уже знала, как звучит их страх: он не лаял, он молчал, сбившись в тесный комок у борта. Но в эту ночь у костра снова сидели двое, и стая придумала для них новую защиту, нелепую и жалкую.

За их спинами в песок были глубоко вбиты два толстых шеста. Широкие ремни из кожи стягивали их поясницы, привязывая к деревянным опорам. Они лишили себя возможности ходить. Они думали: если ноги не смогут пойти на зов, они будут в безопасности.

Я смотрела из воды и не понимала, как они могли решить, что дело в ногах.

Они не знали, что зов идёт не в ногах. Он идёт в том, что глубже: в жажде, которую их собственные тела прячут от них самих, как прячут нору от хищника. Привязывая себя к дереву, они только отнимали у себя возможность уйти.

Один из двоих, пожилой, с седыми прядями в грязной шерсти на лице, быстро поддался усталости. Голова его упала на грудь, руки повисли вдоль тела, а ремни натянулись, удерживая спящее туловище в вертикальном положении. Он спал тяжёлым мёртвым сном, каким спят те, кто слишком долго боялся.

Второй был молодой и широкоплечий. Он вскидывал голову при каждом шорохе волн. Его палка лежала у ног, пальцы мяли рукоять короткого блестящего острия. Глаза у него горели, красные и воспалённые. Он не спал уже много ночей.

Я вышла на мелководье. Тело мое согрелось после дневного отдыха, чешуя на бёдрах блестела под крупными звёздами. Я приподнялась из воды по грудь, и луна очертила мой силуэт призрачным серебром. Наши глаза встретились.

Я видела, как в его зрачках вспыхнуло дикое, ослепляющее желание, мгновенно выжегшее остатки страха. Он открыл рот, чтобы закричать, но из горла вырвался только сухой сиплый стон. Он рванулся вперёд, но ремни сзади врезались ему в бока и удержали на месте. Он был прикован. Любопытство и тоска тянули его в море, а дерево держало на суше.

Тогда я сделала то, чего не делала никогда.

Я перевернулась в воде, нащупав ладонями острую гальку дна. Перепончатые пальцы впились в мокрый песок. Я напрягла сильные мышцы хвоста и бёдер и потащила своё тело вверх, прочь из спасительной сырости прилива.

Сухой ночной воздух обжёг кожу, как огонь, только без света. Чешуя на бёдрах приподнялась и затрепетала. Перепонки на пальцах натянулись и начали трескаться. Тело стало тяжёлым, чужим, как будто кто-то налил в него мокрый камень. Но я ползла вперёд, оставляя на влажном песке широкий скользкий след, и каждый вдох давался мне как глоток ледяной воды.

Я вышла на сушу.

Я не знала, что могу. Оказывается, земля не убивает сразу. Я лежала на песке, как выброшенная волна, дышала открытым ртом и чувствовала, как каждая клетка кожи кричит от жажды. Но я была жива. И я была сильна. Сильнее, чем думала.

Я подползла к нему вплотную и осталась в зыбкой тени, которую отбрасывала деревянная туша. Мужчина приподнялся надо мной со свистом открытого рта. Его бил крупный озноб, не отпускавший ни на миг. От него шло сильное тяжёлое тепло, пропитанное потом и желанием. Он смотрел на меня сверху вниз, не в силах шевельнуть ни одной мышцей из-за ремней.

Я поднялась на колени, опираясь ладонями о его бёдра. Мои перепончатые холодные пальцы, влажные от морской слизи, коснулись его горячей кожи. Он глухо застонал, и глаза его ушли под веки. Я не торопилась. Мне хотелось узнать, что бывает, когда они не могут прийти ко мне.

Я начала медленно, методично снимать с него остатки грязной шерсти. Мои ладони скользили по его рёбрам, по животу, покрытому шрамами, поднимались к груди, очерчивая контуры мышц. Я касалась его грудью, и от этого контакта, холодного и скользкого против жара, он плавился, как воск. Я чувствовала, как нити во мне шевелятся, готовые, но я держала их. Мне хотелось продлить это чувство.

Это была медленная, изощрённая игра. Он не мог наклониться, приблизиться, взять. Он мог лишь принимать мою ласку, чувствуя, как его собственное тело горит изнутри. Он мотал головой из стороны в сторону, борода его путалась, и из полуоткрытого рта вырывались срывающиеся просящие всхлипы. Я не знала слов, но знала, что они значат. На их лающем языке он молил: войди, Сирена, пожалуйста, убей. Он умолял, как умирающий от жажды умоляет о глотке воды.

Я не знала, что они могут хотеть своей гибели.

Когда его голос стал совсем тихим и перешёл в свистящий сип, я приподняла бёдра и плавно приняла его. Мех охватил его мягко, но крепко, и крючки вошли в кожу, один за другим, тысячью лёгких уколов. Он вскрикнул, коротко, захлёбываясь, и голова его ударилась о деревянный шест.

Я двигалась медленно, полностью управляя ритмом: то опускалась до самого основания, то поднималась так, чтобы осталась только малая часть, дразня и ласкаю его нитями. Он хрипел и дёргался подо мной. Мышцы его каменели от слишком сладкого, невыносимого наслаждения. Я наслаждалась каждым мигом: его теплом, его дрожью, его беспомощностью.

И здесь я ощутила нечто новое. Власть. Не над его волей, которую я уже умела растворять голосом. Над самим его телом. Я могла делать с ним что угодно. Каждое сжатие, каждое ослабление моих нитей он ловил всем существом, и они отзывались в нём, как струны.

Он издал короткий захлёбывающийся крик. Голова его откинулась назад, глаза побелели. Я не двигалась: я позволила его собственным судорогам довести дело до конца, а стеблям вытягивать, глоток за глотком, всё, что он мог дать. Тёплая густая волна хлынула ко мне, с вкусом дыма, пота и вина. Его бёдра, привязанные к шесту, мелко и непрерывно тряслись. Кожа серела на глазах, теряя упругость.

Глубоко внутри что-то мягко защёлкнулось. Мужчина сник, и тело его безвольно повисло на кожаных ремнях, удерживаемое одним лишь деревянным шестом. Он был пуст. Из него выпили всё до последней капли.

Я разжала хватку и медленно, помогая себе руками, поползла назад, к мокрой гальке прибоя. Песок цеплялся за мою кожу. Каждый сантиметр пути был мукой. Когда прохладная волна наконец коснулась моих пальцев, я заплакала, не зная, как это называется. Вода потекла у меня по лицу, солёная, как море.

Второго, спящего, я не тронула.

Я глядела на него из воды: на седые пряди, на слабо вздымающуюся грудь, на открытый рот, из которого тянулась тонкая ниточка слюны. Он не видел меня. Он не боялся. В нём не было ничего, кроме тяжёлого сна. И я вспомнила Смолистого: пресное тепло, горький привкус, жалость. Мне не нужна была эта горечь. Он ничего не знал. Пусть спит.

Я скользнула в воду и затаилась в подводной расщелине, ожидая рассвета.

Мне не нужна вода, чтобы жить. Но без неё каждый вдох стоит мне боли. Я могу идти за ними на землю. Я не знала, что границы моего мира можно сдвинуть.

Глава 13. Спор у столбов

Солнце поднялось, окрасив песок в жёлтое золото. Я лежала в подводной расщелине, и кожа ещё хранила память о сухом воздухе: тонкое, неприятное жжение, как от тысячи крошечных ожогов. Я не двигалась, только смотрела вверх сквозь прозрачную зелёную воду.

Лагерь просыпался. Из тёмного брюха деревянной туши один за другим вылезали они, потягиваясь и зевая, с красными от бессонницы глазами. Первым к костру подошёл тот, что носил на голове блестящий убор. Он шёл тяжело, косолапо, волоча по песку длинный плащ из грубой ткани. Он вдруг замер.

Лицо его перекосилось. Он увидел привязанного к шесту. Тело висело на кожаных ремнях, серое, лёгкое, с опущенной головой и застывшей на лице светлой улыбкой. Рядом, прикованный к другому шесту, спал второй, пожилой, и грудь его мерно вздымалась.

Вожак бросился к спящему и яростно ударил его по щекам, раз, другой, заставляя проснуться. Тот открыл глаза, мутные, непонимающие. Огляделся. Увидел мёртвого соседа и вскрикнул. Звук был тонкий, неуместный для такого большого тела.

Между ними вспыхнул яростный громкий спор.

Спящий размахивал руками, и его утробный лай дрожал от паники. Я не понимала слов, но знала по движениям, что он клянётся: он ничего не слышал, ничего не видел, он просто уснул, как засыпают усталые люди. Вожак тыкал блестящим остриём в сторону моря, потом показывал на убитого, на его лицо, на странную улыбку. Он кричал, и я слышала в его крике то, чего не слышала раньше: не только страх, но и горечь. Он потерял многих. Они были его стаей, как те, кого я видела на берегу, живые и тёплые. И теперь он считал, сколько осталось. Остальные сгрудились вокруг них, и голоса слились в один испуганный, дрожащий хор. Они обвиняли друг друга, махали руками, смотрели в воду. Они понимали, что их деревянные привязи не спасли ни одного. Они не знали, что делать. Это знание читалось в каждом повороте плеч: у них не было ответа.

Я наблюдала из глубины. И в груди моей поднималось что-то странное, тёплое и неприятное одновременно. Я не знала, как назвать. Оно было похоже на то, что я чувствовала над Смолистым, но слабее.

Они были беспомощны. Не потому, что слабы, а потому, что не понимали. Они боролись с чем-то, чему не было имени в их языке, и каждый новый способ защиты только показывал, как мало они знают. Я была не врагом, которого можно победить. Я была тем, чего нет.

Весь день они суетились, как муравьи в затопленном гнезде.

Страх выгнал их на песок задолго до полудня. Не дожидаясь, пока высохнет горячая смола на заплатках, вся оставшаяся стая сгрудилась вокруг деревянной туши. Они упирались мозолистыми ладонями в грязные борта, и горла их хрипели от натуги, а подошвы резали острую гальку. Я слышала их гул под водой: низкий, мерный, как дыхание огромного зверя.

С тяжёлым протяжным треском туша наконец сдвинулась. Она заскользила по мокрому песку к воде, оставляя глубокий след, и погрузилась в прибой. Брызги взлетели, и вода вокруг закипела. Они закричали, и в этом крике была радость пополам с отчаянием.

Они подняли на высокой палке огромный холщовый квадрат, и ветер надул его, как грудь. Деревянная туша накренилась и поползла вперёд, неуклюже, тяжело. Она глубоко осела в воду. Из-за недоделанных щелей море просачивалось внутрь, неохотно, но упрямо, и я плыла следом в прохладной глубине и видела: половина оставшихся самцов вместо вёсел держала в руках кожаные вёдра и без остановки выплёскивала воду обратно за борт. Они выбивались из сил.

Я смотрела на них снизу и наконец поняла одну вещь, которая мучила меня все эти дни. Деревянная туша не живая. Она не зверь и не гнездо. Это что-то, что они сделали. Руками, из дерева, с большим трудом, чтобы уйти от берега. Чтобы идти туда, где нет тёплых камней. Зачем?

Я не знала. Но я чувствовала, как это важно для них, больше, чем еда и тепло. Они готовы умирать ради этого. Они уже умирали. И всё равно шли.

Что-то во мне шевельнулось, тоскливое и тёмное, как давняя боль. Они идут куда-то. А я?

К ночи, когда звёзды высыпали на чёрное небо, они бросили в воду тяжёлый камень на верёвке, останавливая ход у скалистого перешейка. Туша замерла, покачиваясь. Лагерь на палубе затих. На глиняной площадке посреди туши, у маленького огня, снова сидели двое. Стая привязала их кожаными ремнями к деревянным стенкам самой туши. Оба не спали. Их глаза лихорадочно блестели в темноте, всматриваясь в чёрные волны.

Я глядела на них и думала не о голоде.

Они делают то, чего не делаю я: они идут туда, где их никто не ждёт. И я не знала, что способна им завидовать.

Глава 14. Носовое изваяние

Я подплыла к самому носу деревянной туши, туда, где из воды торчало изогнутое деревянное разветвление, похожее на шею огромной птицы. Мокрый канат, обросший ракушками, свисал до самой воды. Я вцепилась в него перепончатыми пальцами и напрягла мышцы бёдер. Тело, ещё помнившее сухой песок, отозвалось тупой болью, но я бесшумно вытянула себя наверх, прочь из родной стихии.

Сухой ночной воздух обжёг кожу. Я не стала на это отвлекаться. Я забралась на самый край деревянного носа и замерла, прогнув спину и устремив взгляд вперёд, в темноту. Лунный свет омыл мои мокрые плечи, округлую грудь и бёдра, переходящие в чешуйчатый хвост, который я красиво обвила вокруг балки.

Издалека, подумала я, я должна казаться украшением. Частью их собственной туши, ожившей под звёздами.

Двое часовых заметили меня одновременно. Из их глоток вырвался тихий захлёбывающийся сип. Я видела, как их разум плавится, как остатки тревоги выгорают без следа. Один, чьи ремни завязали наспех дрожащие руки товарищей, начал яростно извиваться. Кожаные узлы поддались. Он выскользнул из петли, бросил палку на палубу и пошёл ко мне лунатической походкой, не отрывая глаз от моей груди.

Второй остался на месте, намертво прикованный к дереву. Он смотрел на нас, широко раскрыв глаза, полные ужаса и восторга, и не мог отвести взгляд.

Я решила, что пусть смотрит.

Моряк подошёл к деревянному выступу. Его дыхание, горячее и лихорадочное, пахло сухим вином и чесноком. Руки, покрытые рубцами от канатов, робко потянулись к моим коленям. Я не двигалась. Я хотела остаться изваянием.

Его ладони, дрожащие от нетерпения, скользнули вверх по серебряной чешуе, нащупывая переход к мягкой влажной коже живота. Он ласкал меня жадно, но с благоговейным трепетом, как касаются того, что выше их понимания. Я чувствовала нити, дрожащие внутри, готовые, но я держала их. Нити слушались. Теперь они всегда слушались, если я просила.

Он приподнялся, помогая себе ногами, и взобрался на узкий настил прямо передо мной. Остатки промокшей ткани слетели с него. Я неторопливо развела бёдра, позволяя ему войти. Когда он вошёл, я сказала нитям: ждите.

Они замерли в мягком меху, и крючки втянулись, оставив только тёплое гладкое объятие. Он издал долгий низкий стон и уткнулся лицом мне в плечо, в мокрые волосы. Его дыхание обжигало шею, а язык жадно лизал солёную кожу. Он начал двигаться, медленно, глубоко, отдаваясь ритму волн, которые раскачивали деревянную тушу под нами. Каждое его движение сопровождал влажный чавкающий звук, и густая тёплая влага стекала по его бёдрам и капала на деревянный настил.

Я прижала его к себе своими сильными руками. Позволила его телу согревать мою прохладную кожу. Наши бёдра сталкивались в такт, мокрые шлепки раздавались в ночной тишине, а его твёрдый живот ритмично бился о мой. Это затяжное соитие отозвалось во мне такой густой неодолимой лавиной удовольствия, какой я не знала прежде.

Я слушала себя. Нити ласкали его, мягко, перекатывающимися волнами, и я чувствовала, как они отвечают его дыханию, его пульсу, малейшему движению. Это была не охота и не кормёжка. Это был разговор на языке, которого у меня раньше не было.

Он выталкивал из себя крупицы тепла, и стебли принимали их по каплям, медленно и сладко. Я чувствовала, как его горячая кровь пульсирует во мне, как его жизнь тихо впитывается в мои вены, разжигая в холодном теле настоящее пламя. Это было не просто насыщение. Это было обоюдное. Я чувствовала, как его сердце бьётся в его груди, передавая вибрацию моему собственному, и мы дышали вместе.

Я дозировала его угасание. То сжимала мех сильнее, давая ему биться в сладкой агонии, то расслабляла, позволяя перевести дух. Он был мягок в моих руках, как глина. Его пальцы жадно сжимали мои ягодицы, оставляя красные следы на чешуе, а мышцы на спине звенели от напряжения. Мы слились в одно целое на самом носу деревянной туши, раскачиваясь в такт волнам, и этот затянувшийся финал принёс мне блаженство, от которого моя кожа переливалась в темноте ярким серебром, а тело дрожало в долгих сладких конвульсиях. Когда его нервы больше не могли выносить эту сладость, последняя, самая сильная судорога прошла по его телу. Я позволила стеблям сделать глубокий финальный глоток. Они вытянули остатки его тепла, медленно и бережно, и он испустил долгий вздох облегчения, тонкий, как свист. Голова его бессильно упала мне на грудь, а пальцы распрямились. Он отдал мне всё.

Я разжала хватку. Тело неспешно соскользнуло с деревянного выступа и с глухим всплеском упало в чёрную воду. Я не стала задерживаться на палубе. Тело моё было переполнено густым сытым блаженством. Я оттолкнулась от балки и нырнула в прохладную ночную глубину, и вода приняла меня, смывая остатки человеческого пота.

Утром я поднялась к поверхности на безопасном расстоянии от деревянной туши, высунув из воды только глаза.

На палубе царил дикий хаос. Привязанный часовой, всю ночь наблюдавший за нами, теперь бился в ремнях и выл на весь океан. Вокруг него сгрудилась вся оставшаяся стая вместе с вожаком в блестящем уборе. Часовой размахивал руками, тыкал пальцем то в пустой нос, то в чёрную воду за бортом. Голос его дрожал от священного ужаса. Он захлёбывался словами, пересказывая им то, что видел: кого-то, кто поднимался из воды, кого-то, кто унёс его товарища, кого-то, чьё имя они все знали.

Вся стая слушала, замерев. На их лицах застыло понимание, которое я наконец научилась читать: от неё нет спасения ни на суше, ни на палубе.

Они спешно подняли тяжёлый камень и, яростно вычерпывая воду, погнали своё побитое судно прочь от этого берега. Холщовый квадрат натянулся на ветру. Деревянная туша заскользила по воде, всё быстрее и быстрее, уменьшаясь с каждым мигом.

Я смотрела им вслед. Они уплывали, увозя с собой свой страх и моё имя. Слово, которое они мне дали, станет началом их долгих историй. Они будут рассказывать о ней у своих костров, в своих гнёздах, на своих землях. И в этих рассказах она будет жить, как живёт эхо.

Я не чувствовала сытой улыбки. Мне было странно тихо.

Раньше насыщение всегда заглушало вопросы. После каждого тепла внутри меня наступал покой, и в этом покое не было места мыслям. Но на этот раз покой не пришёл. Вместо него в груди росла пустота, тёмная и глубокая, как море под килем.

Я не помнила ничего до шторма. Я знала только слово, которое мне дали они: Сирена. Но оно было не моё. Оно было чужим, как пена с чужих губ. Где-то за этим берегом должны быть те, кто звал меня иначе. Те, у кого такие же перепончатые пальцы, и частые острые зубы, и такой же мех, и такие же полые стебли. Те, кто знает, что я такое.

Я набрала воды в лёгкие и выдохнула долгий низкий звук, тот самый, что вёл их ко мне. Но теперь я пела не для них. Я слушала.

Море ответило эхом рифов и ленивым щёлканьем китовых стад. Больше ничего.

Я развернулась спиной к уплывающему кораблю и мощным ударом хвоста ушла в глубокие, неизведанные течения океана. Я плыла на юг, туда, где вода становится тёплой и густой, как парное молоко. Не за теплом, не за едой. За ответом.

Я всё ещё не помнила себя. Но я начала помнить то, что я делаю. И, может быть, этого хватит, чтобы однажды понять, кто я.